Город N был из тех гиблых мест, где небо цвета нестираной ветоши придавливает крыши к земле, а вместо снега Господь одаряет жителей липкой ледяной крошкой. Никаких тебе оленей из рождественских открыток и сверкающей ёлки на городской площади.
Единственным местом, которое сулило надежду, была убогая церквушка с облупившейся штукатуркой. Оливия зашла туда под вечер, думая о том, что жизнь её рухнула.
Этот день не задался с самого утра, будто кто-то наверху решил вытрясти из неё последние остатки смысла. Всё началось с того, что разбилась хозяйская кружка – дрянная, в сущности, вещь, но, как оказалось, хозяйка была привязана к ней чуть ли не с младенчества. Оттого она подняла своё жирное, как у пингвина, тело и начала кричать, размахивая руками.

– Со следующего месяца я подниму оплату. Одни убытки от тебя! Никчёмная молодёжь!
В обед Оливия узнала, что мир её хозяев: господина Томсона и его жены пошёл ко дну. А это значило, что весь устоявшийся порядок, где Оливия нянчила троих детей, вытирая им носы и читая сказки, рассыпался в труху. Томсоны были разорены. Совсем. Настолько, что даже те гроши, которые они платили Оливии, стали для них неподъёмной роскошью.

А вечером, в довершение этого парада нелепостей, нарисовался Марк.
Он стоял, весь такой из себя – светлый костюм, туфли сияли, как зубы нувориша. А пахло от него так, что становилось ясно: этот парфюм стоит дороже, чем всё её будущее.
Марк был из таких мужчин, рядом с которыми нужно не жить, а нести вахту: следить за осанкой, словами и выдавливать из себя светский смех, когда хочется просто выть.
Но сейчас Оливия смотрела на него и ей хотелось, чтобы он – этот манекен в наглаженных брюках – взял её за руку и выдал какую-нибудь банальную чепуху, что «чашки бьются к счастью», «работа находится» и вообще «всё будет хорошо».
Но у Марка лицо было как из мрамора, добытого в каменоломнях тщеславия.

– Детка, – произнёс он, и это «детка» не сулило ничего хорошего. – У меня новости. Ошеломительные, если честно.
Он даже не спросил, почему у неё дрожат руки и почему её глаза похожи на две выгоревшие лампочки.
– Я женюсь… Это мой шанс, детка. Прииски, конюшни, сеть лавок по всему побережью... Это мой единственный шанс стать тем, кем я всегда себя воображал. Ты же умная девочка, ты поймёшь.

Оливия даже не плюнула ему под ноги. Зачем? Просто посмотрела в его глаза – бесцветные, как пуговицы на рубашке, – развернулась и ушла…

Она шла в церковь, чувствуя себя такой же пустой, как её гобеленовая сумка, в которой не завалялось даже лишней монетки на яд. Плакать она не умела – этот навык потерялся ещё в приюте, в том самом чулане, где её заперли за кражу браслета, которого она и в глаза не видела.
Церковь встретила её запахом сырости и тоски. Здесь не было Бога. Он, видимо, покинул этот район вместе с последним приличным мануфактурщиком в начале прошлого века. Оливия опустилась на скамью, которая скрипнула под ней с застарелым упрёком.

Мысли о финале жизни пришли буднично, без пафоса. В голове замаячил пузырёк с каплями – теми самыми, что хозяйка с натруженным хрипом вливала в себя перед сном. Несколько глотков этой горькой дряни – и всё. Не будет ни Марка с его приисками, ни города N с его ледяной крошкой за шиворотом. Никто не потребует платы за комнату, никто не уволит, не предаст, не обвинит в краже браслета.

– Всё решается просто, ведь так? – за спиной Оливии раздался глубокий и рокочущий голос, как старый виниловый диск, заезженный на самой печальной песне. – Словно жизнь – это корзиночка с безе на веранде у тётушки. Слопал и нет её.

Оливия обернулась. Перед ней стоял старик, возникший из церковного полумрака, будто сама сырость и пыль этих стен обрели плоть. Пальто до пят, засаленное на локтях, шапка в катышках, а из-под неё торчали уши – острые, как у старого фавна, видевшего ещё Троянскую войну.
– Я – Карго, – представился он. – Меня называют по-разному, в зависимости от того, насколько глубоко человек увяз в собственном дерьме. Мой дом с черепичной крышей и флюгером в виде петушка стоит прямо за церковью, возле реки. Его хорошо видно в туман.

Он помолчал, разглядывая девушку, как антиквар разглядывает битую старинную вазу.
– Так вот, Оливия – а я знаю, что ты Оливия, – жизнь это не подарочный набор с бантом и не проклятие цыганки с вокзала. Это просто пыльная тропа. И она, представь себе, не обрывается только оттого, что дрянной приятель решил променять твою чистую душу на лавку и конюшни. Тропа тянется дальше, пока не упрётся в трассу, ведущую к самому Началу. Если, конечно, у тебя хватит выдержки идти по ней прямо, по-человечески, а не сдохнуть в кювете, свернувшись жалким клубком.

Оливия выдавила улыбку – кривую, жалкую, как трещина на дешевом фарфоре. Её знобило. Но не от холода, а от той страшной трезвости, которая наступает, когда надежда окончательно испускает дух.
Карго вдруг потянулся к ней, взял её ладонь в свою – старую и жёсткую, как подошва заношенного сапога, и вложил туда маленький камень. Обычный серый голыш, каких тысячи под ногами.

– Держись за него, – буркнул старик, и в его глазах блеснуло что-то, напоминающее отблеск далёкого пожара. – Он знает путь к трассе. А ты уж постарайся не споткнуться на ровном месте.
Утром Оливия, похожая на привидение в своём выцветшем пальто, прочесала весь берег. Никакого дома с черепичной крышей и флюгером в виде петушка. Только серый ил, битое стекло и равнодушная вода. Местные обыватели крутили пальцем у виска: какой ещё старик Карго? Что за дрянь ты вчера пила, малышка?

А потом всё покатилось по какой-то другой колее. Через пару дней пришло письмо – сухая, пахнущая канцелярией бумага. Оливию звали в столицу. И та встретила её как положено: шумом, грязью и безумным ритмом, в котором нет места ни памяти, ни сентиментальным фавнам.
Через год она вышла замуж. Муж оказался человеком основательным, монументальным и невыносимо скучным, как чугунная ограда городского парка.

По воскресеньям они, как и положено добропорядочным обывателям, ходили в церковь. Там, под аккомпанемент заученных молитв и запаха воска, она иногда пыталась что-то вспомнить. Лицо старика или серый камень, который давно затерялся на дне ящика с нитками… Впрочем, она почти ничего не вспоминала. В этой новой, правильно сконструированной жизни для чудес просто не осталось вакансий.