Литсеть ЛитСеть
• Поэзия • Проза • Критика • Конкурсы • Игры • Общение
Главное меню
Поиск
Вход
Рубрики
Рассказы [1077]
Миниатюры [1183]
Обзоры [1474]
Статьи [495]
Эссе [217]
Критика [97]
Сказки [241]
Байки [48]
Сатира [28]
Фельетоны [10]
Юмористическая проза [185]
Мемуары [60]
Документальная проза [78]
Эпистолы [23]
Новеллы [58]
Подражания [9]
Афоризмы [28]
Фантастика [166]
Мистика [96]
Ужасы [9]
Эротическая проза [7]
Галиматья [316]
Повести [213]
Романы [69]
Пьесы [31]
Прозаические переводы [1]
Конкурсы [10]
Литературные игры [44]
Тренинги [3]
Завершенные конкурсы, игры и тренинги [2704]
Тесты [35]
Диспуты и опросы [118]
Анонсы и новости [111]
Объявления [110]
Литературные манифесты [261]
Проза без рубрики [528]
Проза пользователей [150]
Путевые заметки [50]
Бесконечное повторение
Рассказы
Автор: Александр_Оберемок
Функция мифа – удалять реальность.
Ролан Барт. Мифологии



* * *

Конкретной даты или дня недели не сохранила память потому, что клоны-дни тащились еле-еле сквозь пасмурную слякотную тьму. Впрочем, оставим пятистопный ямб, как бы он ни был благороден.
Автомобильный мост через реку живёт своей жизнью: отсвет фар проезжающих машин ползёт по стенам, по книжным стеллажам, выхватывает разноцветные корешки в строгих рядах. Молчаливые, грузные томы. Борхес. Маркес. Гессе. Кафка. Набоков. Голдинг. Эко. Фаулз.
Я сижу за столом. Передо мной в круге света от настольной лампы раскрытая книга – зачитанный до лохмотьев сборник Джона Фаулза «Башня из чёрного дерева». Я перечитываю сцену в «Туче», которую знаю почти наизусть. Кэтрин, лёжа на спине в высокой траве, рассказывает маленькой Эмме сказку о заблудившейся принцессе. Иволга свистит: «Фло-ри-о». Принцесса зовёт, но её некому услышать. Больше двадцати лет я задаю себе один и тот же вопрос – куда исчезла Кэтрин?
Поднимаю глаза к книжным полкам. Фаулз занимает отдельную – центральную, на уровне глаз. Разные издания, на русском и английском, новые и купленные у букинистов, некоторые с пометками, пахнущие чужими библиотеками, чужими руками, чужим временем.
Я закрываю книгу. Бывают тексты, которые ты словно знаешь заранее, словно они до прочтения уже были в тебе. «Туча» – один из таких текстов. Это единственная повесть из сборника, которую я регулярно перечитываю. В «Туче» живёт женщина, которую я знаю до мелочей. Я достроил Кэтрин до мельчайших подробностей, о которых Фаулз умолчал. Придумал ей рост, размер обуви, родинку за ухом, манеру щуриться на солнце. Я знаю цвет её глаз – серо-зелёный, ирландский, как у сестры, но светлее, прозрачнее, словно морская вода над белым песком. Знаю одежду, в которой она ушла с пикника и не вернулась: розовая рубашка, белые джинсы «ливайс», сандалии, тёмные очки, греческая красная полосатая сумка через плечо. Знаю её манеру молчать. Знаю её голос. Я стал биографом женщины, которой не существовало. Она – самое лучшее сумасшествие в моей жизни.
Я тянусь к лампе и щёлкаю выключателем. Комната погружается в темноту, и только фары с моста всё ещё бегут по стенам.

* * *

С самого утра тусклое решето низкого неба сеет чем-то мелким, холодным и острым. Прячусь от дождя в книжном магазине – раньше он специализировался на философии, культурологии и искусствоведении, а теперь торгует тем, что называют «подарочными изданиями», а я – гробами для текста. Здесь пахнет лавандовым освежителем, а не книгами.
Иду мимо стеллажей, и на меня смотрят новые книги. Товар, выставленный лицом к покупателю. Обложки с окошками в картоне, за которыми прячется глянцевая картинка. Бархатные корешки – прикоснись, погладь, купи. Золотое тиснение на глянце. Книга как игрушка. Книга как арт-объект. Книга как всё что угодно, кроме книги.
Нахожу небольшой томик на испанском языке – «El lugar adonde navegamos» 1 малоизвестного мексиканца Карлоса Переса. Десять лет назад я пытался пристроить в издательства свой перевод этой книги. Мой Карлос Перес собрал рекорд по количеству отказов. Неужели теперь читают? На испанском?

* * *

Ветер налетает, словно его спускают с цепи (команда «Фас!» вместо предупреждения «Осторожно, злая собака!»), но потом, одумавшись, призывают обратно, послушного и виляющего хвостом. Дождь внезапно превращается в страшный ливень, который порывами ветра и воды, словно пинками, загоняет меня в ближайшую дверь под винтажной вывеской «Tlön», в цокольный этаж старинного дома с лепным декором, в антикварную лавочку на Театральной (старая оштукатуренная стена, фигурный аншлаг, литая табличка: «Памятник архитектуры, XIX век, охраняется государством»). В коротком тёмном коридорчике я улыбаюсь – мокрый пёс, по счастливой случайности оказавшийся в чужой парадной, – и вхожу. Призывно звякает колокольчик.
Тёплые жёлтые лампы нехотя освещают помещение со стенами и сводами из красного кирпича. Пахнет книгами, нафталином и сургучом. На полу чёрно-белая плитка, уложенная в шахматном порядке, предлагает сделать первый ход. Одна диагональ уходит к витрине, неумело прячущей потемневшее серебро, по другой воображаемый фианкеттированный слон атакует стеллажи с фарфоровыми пастушками и бронзовыми чернильницами. Я же, цокнув копытом и замешкавшись, наконец начинаю партию (алеет осень ценными дарами…). В лавке никого. На угловом чайном столике замечаю коробку с винилом и принимаюсь не спеша перебирать раритетные пластинки.
Едва я беру первую из них, у меня появляется щекочущее чувство, будто за мной пристально наблюдают. Я снова оглядываюсь, чтобы убедиться, что это не так, и, наткнувшись на колючий взгляд, вздрагиваю, будто меня толкают, и едва не роняю Джона Колтрейна. Замерший в углу резной шкафчик – тёмное дерево, потускневшая позолота, стеклянная дверца, – хранит что-то тёмное и серебристое. Я подхожу ближе.
На чёрном фоне старинной фотографии, поцарапанной по краям, белеет красивое женское лицо. Девушка смотрит прямо в камеру, слегка опустив голову. Это не я, а она всматривается в меня... Я не выдерживаю. Я вздрагиваю, сдаю позиции и отступаю от ценных даров к алеющей осени. Выжидательный ход. В глубине лавки слышатся шаги – мягкие, тихие, вкрадчивые, словно ступает не человек, а большой кот, освоивший прямохождение. Я резко оборачиваюсь.
– Привет, бро!
Макс.
Мы не виделись много лет – наверное, ещё со студенческих времён. Он выходит из полумрака, словно актёр на сцену, и протягивает руку. Макс всегда любил театральные эффекты.
– Макс! Вот уж кого не ожидал здесь увидеть. Привет, привет…
– Я слышал, как ты вошёл, – говорит он, пожимая мою ладонь. Он, как и раньше, растягивает слова и говорит медленно. – Колокольчик у меня старый, но голосистый, как оперная примадонна. Раз колокольчик – значит, гость.
Макс открывает старинный палисандровый буфет с вертикальной расстекловкой в верхней части и извлекает на свет пузатую бутылку с янтарной жидкостью и два небольших бокала.
– А гость без коньяка, – он ставит бокалы на чайный столик, отодвинув коробку с винилом, принимается разливать, – не гость, а недоразумение.
Макс почти не изменился, разве что немного погрузнел, а в волосах появилась серебряная канитель седины. Усталый взгляд.
– Рад тебя видеть, Макс.
Он поднимает бокал.
– За встречу.
– Давай.
Мы чокаемся.
– Сколько лет мы не виделись…
– Наверное, с защиты диплома, – замечаю я. – Какие были времена, скажи?
Макс кивает. Пока я рассматриваю бутылку коньяка с названием «Mifasol», он достаёт из буфета лимон, нарезает на тонкие прозрачные кружочки, раскладывает их на разноцветно-золотом невесомом фарфоровом блюдце.
– Да, наш курс был многообещающим. Юноши бледные со взором горящим… Мы все собирались перевернуть мир.
– Общаешься с кем-нибудь?
– Почти нет, бро. Неинтересно. Никто ничего не перевернул.
– И ты теперь здесь, – я очерчиваю пространство бокалом.
– Да, работаю с вещами, – он повторяет моё движение, но его жест более похож на мановение руки жреца или шамана. – Вещами, которые пережили своих хозяев. Это честнее, чем общаться с людьми. Люди врут, а вещи никогда. Ты-то как? Всё ещё Фаулз? Диссертация?
– Вроде того, – мне не хочется вдаваться в подробности. Макс не дурак, всё поймёт. – Ты же знаешь, Макс, что я всегда был затворником, книжным червём.
Макс выкатывает из-за стола два офисных кресла, выглядящих в лавке неуместно. Мы садимся.
– Да, «Поэтика Фаулза»… Правильно я запомнил название твоей книги? Как далеко ты продвинулся в своих исследованиях? Смотри, не заблудись в его кротовых норах, предполагаю, что некоторые из них ведут в кабинет психиатра.
Я усмехаюсь.
– Ну ты ещё про Кафку пошути.
Макс наливает ещё.
– Я тоже работаю с книгами, но исключительно с антикварными, – говорит он. – А ещё с гравюрами, преимущественно ботанической тематики, и... с деньгами! «Больше всего в жизни люблю стихи, полевые цветы и иностранные деньги...»
– Тот ли это Макс, которого я знал? – спрашиваю я.
– Зато ты такой же…
– Ага. Мастодонт. Окаменелость.
– Кстати…
Макс достаёт с полки большого формата папку в тканевом переплёте. На ней надпись: «Естественная история растительного, животного и минерального царств». Кладёт её на стол, раскрывает. Гравюры – ботанические, минералогические, окаменелости. Тонкие линии, резцовая техника – металл, въевшийся в бумагу столетие назад.
- Эти гравюры с окаменелостями девонского периода были опубликованы в девятнадцатом веке. Не то чтобы баснословной цены и редкости, но определённым спросом пользуются, – Макс с явным удовольствием откидывается в кресле. – Девон – это же по твоей части?
– Более или менее…
– Резцовая гравюра на металле, все техники офорта, да и другая печатная графика… всё это – умирающие техники. В них есть одна особенность. Это может тебя заинтересовать. Каждый тиражный оттиск обладает признанной уникальностью. Все они оригиналы, не копии! И, разумеется, изображение на них зеркально относительно матрицы, с которой напечатано.
– Зеркальные существа Борхеса, – говорю я, разглядывая отпечаток трилобита, застывшего в известняке, как муха в янтаре, только наоборот: не жизнь, пойманная в смолу, а смерть, отпечатанная на бумаге.
– Именно. Раньше печать гравюр была источником дохода. Сейчас всё изменилось. Информационная эра… цифровая эпоха… Офсет и компьютерная печать загнали классические техники в тесную нишу, теперь ими интересуются только редкие коллекционеры да искусствоведы-собиратели. Гравюры теперь печатают только для избранных. Лимитированный тираж, а матрицу намеренно портят – чтобы никто и никогда больше не повторил.
– Интересно, – говорю я. – В этом есть некий дзен, не находишь? Уничтожить источник, чтобы сохранить ценность копий.
Рассматриваю этикетку и шепчу:
– Ми-фа-соль… Соль мифа…
Макс кивает и тут же выдаёт рекламный слоган:
– Коньяк, в котором каждая капля звучит. Созданный по старинной технологии, он хранит легенду и суть вкуса. Название, которое поётся.
Снова чувствую на себе тот взгляд и подхожу к резному шкафчику. Открываю дверцу, осторожно беру в руки фотографию в киоте.
– Скажи, что это за фото на стекле? – бормочу я.
Макс отвечает равнодушно, словно собирается подремать в своём кресле.
– Где? Ах, это… Красивый портрет… По идее конец девятнадцатого века или первое десятилетие двадцатого, но утверждать не берусь, не уверен. Я пока точно не датировал. Только это не фотография, это амбротип.
– Что? – переспрашиваю я.
– Амбротип, – повторяет Макс. – От греческого ἄμβροτος 2. Хотя, к большому сожалению, изображение отнюдь не бессмертно. Видишь, там по краям стекла есть небольшие сколы? Не бог весть какая ценность. Красивый портрет, но это не моя специфика. Я больше по эстампам.
– Амбротип, – почти шепчу я. – Выглядит старым. Трещины какие-то.
Макс подавляет лёгкий зевок.
– Это кракелюр. Со временем краска и лак с тыльной стороны отслоились и образовали такую вот сетку. Чтобы не было новых повреждений, я храню его в специальном футляре.
– Это ручная фотопечать, штучный тираж?
– Нет, амбротип существует в одном экземпляре. Изображение создаётся сразу на стекле. На стекле и остаётся.
– То есть без матрицы?
– Ну… в широком смысле… – Макс отвечает с деланной ироничностью, – матрица была. Ведь это фотография, а не рисунок.
– То есть ты хочешь сказать, что матрицей была модель. Живая женщина?
– Ну… учитывая вероятное время печати амбротипа… подозреваю, что уже не живая.
Макс явно дурачится. Я вглядываюсь в черты на портрете.
– Кем была эта женщина? Что-нибудь известно о ней?
Макс поднимает брови. Ей богу, провинциальный актёр.
– Эта женщина… кем она была… и была ли… а была ли женщина? Кому это важно? Она больше не существует, в отличие от этого… артефакта. Он в своём роде уникален. Живёт, так сказать, собственной жизнью, теперь он сам может стать матрицей в наш цифровой век!
Макс встаёт, подливает коньяк и бормочет:
– Но теперь это будут копии, копии... только копии.
Мне почему-то хочется его позлить.
– Но она жила, – говорю я. – Была чьей-то дочерью, женой, возлюбленной. Смеялась, плакала, смотрела в потолок бессонными ночами. Дышала, чувствовала боль и наслаждение…
Макс не даёт договорить.
– Теперь не дышит и не чувствует! Теперь между ними лишь та разница, что первой ты обладать уже не можешь, а эту держишь в руках. Объективной реальности не существует! Ничего нельзя утверждать наверняка.
– Она похожа на Кэтрин, – говорю я. Где-то наверху по тротуару идёт женщина на каблуках – цок-цок-цок, и каждый шаг отдаётся у меня в висках.
– И, кстати, эта, как любая женщина, имеет цену… и я даже могу её назвать!
Он смеётся.
– Пошляк, – говорю я.
– А ты романтик! Носишься вслед за Фаулзом с идеалом princesse lointaine, принцессы Грёзы. Бро, ты сейчас напоминаешь мне девочку из магазина игрушек, которая стоит перед полкой с рядами одинаковых кукол и вдруг находит ту единственную, свою! Ах, ведь те все фарфоровые, и только эта… живая!
Он подходит ко мне с бутылкой и доливает в мой бокал.
– Сколько я видел посетителей, которые внезапно узнают любимые черты в полустёртых лицах на старинных фотографиях, – говорит он уже серьёзно. – Не попадайся на эту удочку, бро! Это оптика. Проекция. Ничего больше. Вот поэтому я предпочитаю эстампы в качестве… артефакта и предмета обладания.
Я глотаю коньяк и не отвечаю. Я не могу оторвать взгляд. Кракелюр делает её лицо похожим на карту неведомой планеты, где каждый разлом – русло пересохшей реки, а каждое тёмное пятнышко – пустыня. И где-то в центре этой карты, в перекрестье трещин, её глаза – два тёмных колодца в оазисе.
– Я не собираюсь её покупать, чтобы обладать ею… как ты выражаешься.
– Разве? А мне показалось… – Он смотрит мне в глаза с улыбкой. – В обладании нет ничего постыдного, если не путать его с потреблением, конечно. Потребление – это торжество пошлости. Оно усредняет. Оно стирает индивидуальность. Это «хочу такое же!» Потребление – это толпа, которая ломится в супермаркет за новой моделью телефона. Затем следует обычный торг. Цена определяется спросом и предложением. Эффект обладания – это боль от расставания. Это «не хочу терять». С ценой здесь всё сложнее. Это философская дисциплина, а не экономическая. По роду своей деятельности я постоянно имею дело с людьми, которые либо обладают, либо хотят обладать. Будем честны, в этом плане нынешнее человечество активно деградирует. Потреблять легче. Обладать – больно.
Девушка с амбротипа сверлит меня взглядом.
– Ты меня неправильно понял, Макс. Эта женщина не напоминает мне ни одну из моих прабабушек или троюродных тёток, не пробуждает амурных воспоминаний или игривых мыслей. А вот то, что ты говоришь про princesse lointaine Фаулза, – это, пожалуй, в точку… Она похожа на его героинь. Всё-таки в его текстах присутствует вполне определённый и узнаваемый женский тип. И да, я не могу смотреть на неё глазами коллекционера-оценщика, рассматривать её как… артефакт… или тем более видеть в ней товар!
Макс делает вид, что обижается.
– Ну-ну, полегче, бро. Не оскорбляй меня, я не торгаш. Я всё-таки занимаюсь предметами неповседневного спроса и не имею дела с «вещами для использования». Этот амбротип – не шедевр искусства, обычное фото из семейного архива или фотокаталога. Такой… полароид XIX века. Очарование подлинности, которое ты верно почувствовал, исходит от самого процесса съёмки. Красивая вещь, уникальная – да, согласен, она достойна обладания. Это не современный массовый шлак, который распространяется, как плесень, и рождается из желания по-быстрому присвоить, употребить – легко получить, легко выбросить.
– Сколько же стоит эта красивая и подлинная вещь?
Макс хохочет.
– Вот ты уже и торгуешься! Мизер. Подпись отсутствует. Провенанс неизвестен. Семейство давно ушло с аукциона в чью-нибудь коллекцию, а эта потеряшка откололась.
Я вздрагиваю.
– Что… Как ты сказал? Потеряшка?
Макс кивает.
– Ты стал циничнее, Макс.
– Профессиональная деформация.

Через полчаса мы прощаемся, Макс звенит ключами и запирает дверь лавки. Почти ночь. Светящиеся витрины, свет фонарей. Дождь не кончается. Такси только что остановилось и ждёт с работающим мотором и светящимися фарами. Я докуриваю, поднимаю воротник куртки. Макс на прощанье подаёт мне руку.
– После хорошей встречи должна оставаться недосказанность, как лёгкое чувство голода после изысканной трапезы.
– Я не слишком питательное блюдо, Макс. Вряд ли ты мог пресытиться.
– Ладно, сделай скидку на выпитое и прости мне не слишком изящный юмор. Собственно, бро, мне осталось только передать тебе вот это. Не обижай меня отказом. Владей!
Он вынимает руку из кармана пальто и протягивает мне небольшую чёрную картонную коробку, заклеенную красивым франтоватым стикером с надписью «Tlön». Я нерешительно беру коробку. Она размером с небольшую книгу, но я знаю, что внутри не книга.
– Сколько я должен? – спрашиваю я. Голос звучит глухо, как сквозь подушку.
– Нисколько. – Макс смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде на мгновение мелькает что-то похожее на тревогу. – Вещь, которая выбирает владельца, – редкость. Обычно владельцы мнят себя выбирающими. Смотри не перепутай.
– Спасибо, Макс!
– Не пропадай, бро.
Макс коротко кивает, быстро садится в такси, хлопает дверью, и машина сразу уезжает. Прячу коробку во внутренний карман под курткой и не спеша направляюсь в сторону дома. Чувствую себя Прометеем, укравшим огонь. Ладно, думаю я, seso kahi, kahi napi. С бесконечным началом испанской партии в голове я ныряю в круглосуточный магазин, плачу сольдо за «Mifasol» и на носочках к подъезду, а там по клавишам ступеней всё выше и выше – туда, к октаве пятого этажа.

* * *

Я наливаю очередную порцию коньяка и включаю компьютер. Я пьян и осознаю это. А если я это понимаю, значит, я уже сильно пьян. Нынешней ночью работы не будет.
В пятне света от лампы «Кротовые норы» Фаулза, «Мифологии» Барта и… амбротип. Чёрное стекло. Серебряная эмульсия. Кракелюр. И глаза, которые смотрят сквозь меня.
У нас свидание. Да, пусть это будет свидание… Её зовут Кэтрин. Будто через слой тёмной воды она смотрит, как я пью. Макс, ты ошибаешься... Не попался я ни на какую удочку... Макс, ты чертовски обаятельный мерзавец, но всё, что ты говоришь про обладание... Вся эта твоя блошиная философия... полная чушь, бро!
Что такое амбротип, Макс? Это свет, который застыл на стекле сто лет назад. Теперь это стекло лежит на моём столе, и я могу его разбить. Или я могу его сохранить. Но зачем нужен свет в ящике стола? Зачем бессмертие, о котором никто не знает?
Я проведу эксперимент. Как можно сомневаться при таком сходстве? Неужели я один это вижу? Нет… Я дам подсказки, поставлю маркеры и указатели. В конце концов, это занятно... Да!.. И остроумно! Не один ты тут такой весь из себя ироничный. Знатоки фаулзоведы, интеллектуалы, эстеты, сейчас мы проверим, кто из вас чего стоит. Что наша жизнь… Ну так поиграем!
Коньяк уже не обжигает горло. Я думаю о том, что амбротип – единственный. Но изображение можно скопировать. Можно загнать его в сканер, превратить в пиксели, выпустить в сеть.
Я кладу амбротип в сканер, делаю копию, довольно грубо обрезаю изображение в редакторе, не забывая при этом наливать себе щедрые порции коньяка. Теперь её лицо другое. В нём нет той глубины, которая есть в стекле. Но это всё ещё она. Те же глаза. Тот же изгиб чуть приоткрытых губ. Тень под скулой. Ямочка на щеке.
Улыбаясь, наскоро сочиняю текст:

ПРОПАЛА ДЕВУШКА!
ПОМОГИТЕ НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА!
МАКСИМАЛЬНЫЙ РЕПОСТ!

Пропала девушка по имени Кэтрин, 27 лет. Была одета в розовую рубашку, белые джинсы «ливайс», на ногах – сандалии, на лице – тёмные очки. При ней была греческая красная полосатая вязаная сумка. Любит поговорить о философии Ролана Барта. Всем, кто что-нибудь знает о её местонахождении, просьба откликнуться здесь либо позвонить по телефону…


Ладно, пусть это пьяный и в какой-то мере отчаянный жест. Я хочу, чтобы хотя бы один человек прочёл этот пост и узнал её. Вспомнил, как свистит иволга, как зовёт принцесса. Как Фаулз оставляет Кэтрин одну, а ты сидишь с книгой в руках, один на один с вопросом.
Пусть Кэтрин знает, что я её ищу.
Я размещаю пост в своём паблике, где триста двенадцать подписчиков. Цифра, которая не меняется уже полгода. Иногда мне кажется, что двести девяносто из них – боты, а оставшиеся двадцать два – случайные прохожие, которые зашли, ничего не поняли и забыли отписаться. Последний пост о близняшках из «Волхва» Фаулза собрал четыре лайка. Четыре, бля, грёбаных лайка.
Но я всё равно пишу. Это всё, что я умею.
Некоторое время ничего не происходит. Потом появляется первый просмотр, второй, третий. Я допиваю коньяк, выключаю комп, ложусь на диван, зарываюсь головой в подушку. В моей гудящей голове обрывки фраз, детские голоса, женский смех. Всё. Спать. Надоело. Чёрт, на самом деле это полный идиотизм, и шутка вышла дурацкая, если честно. Стыдно. Надо удалить запись. Но вставать, опять включать комп и убирать этот дурацкий пост уже нет сил. Утром удалю. Сейчас спать. Сейчас мои желания похмельче, я хотел сказать, помельче. Я безнадёжно пьян.

* * *

Утро мглисто и ненастно, как сказал бы… Впрочем, кто-нибудь обязательно сказал бы. В такую погоду сидеть бы дома, пить чай с лимоном, полностью погрузившись в увлекательную книгу, и лишь время от времени выныривать из книжного мира и лениво поглядывать в окно: «Что там, сеет ещё? Ага, сеет, сеет…»
Но к двум часам дня меня ждут в отделении полиции. В половине второго, когда время натянуто до предела и готово порваться, я беру зонт и обречённо бреду из дому.
Дождь заметно усиливается, терпеливо дождавшись очередного ещё не промокшего прохожего, и я почти бегу к остановке, где меня тут же принимает душный и равнодушный автобус. Сажусь на свободное место – в это время, да ещё в такую погоду, пассажиров мало – и провожу туда-сюда по запотевшему стеклу, словно прощаюсь с кем-то там, на улице, но сквозь дождь всё равно ничего толком не рассмотришь. Вон там, за редкими понурыми рябинами, рыжеет закрытая логопедическая клиника, а вон там, немного впереди… Нет, там пока ничего – сплошная серость, которая наверняка переходит в абсолютную пустоту. И изрядно простуженный автобус, чихая и кашляя, тащится сквозь едва успевшее появиться евклидово пространство – мгновенно умножаются дома, магазины, перекрёстки, подслеповатые светофоры, – но уже через мгновение ластик тумана старательно стирает всё это, и улица удаляется, бесшумно схлопывается, а следовательно, исчезает в небытии.
Отворачиваюсь от окна и наблюдаю, как покачиваются равномерные серые затылки. Но вот автобус подползает к районному отделению полиции, и я снова выхожу под дождь и направляюсь к серому монументальному зданию, похожему на зиккурат. Мимо под зонтом проходит женщина со знакомым лицом, но справочник памяти упрямо не соотносит с ним ни единого имени.
Захожу – за массивной металлической дверью оказывается гораздо холоднее, чем снаружи.
– Вот, меня вызвали, – вынимаю и показываю мятую и немного надорванную мокрую бумажку дежурному за стеклом. – Мне куда?
Заспанный полицейский с трудом выныривает из айфона и нехотя заглядывает в извещение.
– Последняя дверь справа, – выдыхает он, неопределённо машет рукой и, даже не взглянув в мою сторону, ныряет обратно.
Прохожу по слабоосвещённому пустому коридору и стучу в последнюю дверь.
– Да! – зычно орёт кто-то внутри.
В кабинете достаточно темно, бледнеет размытое пятно лампы. За столом полицейский в куртке, наброшенной на плечи, в его руках дымится чашка. Пахнет сыростью и табачным дымом. Я снова протягиваю извещение, на этот раз молча. Он брезгливо касается его пальцами, куртка сползает с четырёхзвёздочного плеча. Внимательно вглядывается в извещение, затем кивает на стул. Я сажусь.
– Капитан Ширяев, – сухо представляется он. – Я следователь по вашему делу.
– По какому делу? – недоумеваю я.
Следователь немолод, угрюм и небрит, его волосы взлохмачены. Он игнорирует мой вопрос, берёт с угла стола папку, раскрывает её, что-то читает, перелистывает, кладёт, берёт следующую. Настольная лампа потрескивает и подмигивает.
– Зачем меня вызвали, товарищ капитан? – уже нетерпеливо спрашиваю я.
Капитан вскользь глядит на меня, словно цепляет по касательной, потом достаёт из кармана куртки сигареты, неспешно закуривает.
– На страничке вашего сообщества в социальной сети три дня назад… уже почти четыре дня назад вы опубликовали… объявление о пропаже женщины, – негромко и растягивая слова проговаривает он, при этом не вынимает сигарету изо рта, хотя и морщится от дыма. – По этому поводу у меня к вам есть несколько вопросов.
Я улыбаюсь. Оказывается, что мне не о чем беспокоиться. Моё шуточное пьяное объявление не имеет ничего общего с каким-либо преступлением. Я выпрямляюсь на стуле, заново оглядываю кабинет и сидящего за столом следователя, закидываю ногу за ногу.
Следователь поднимает и кладёт папки, открывает и тут же захлопывает все ящики стола – что-то ищет. Наконец достаёт откуда-то снизу пепельницу-юлу и ставит на стол. Потом вынимает из бумажного хлама неожиданный чистый лист и что-то пишет.
– Простите… Какое объявление? – спрашиваю я, стараясь не рассмеяться. – Никакого объявления о пропаже женщины я не размещал. Я опубликовал пост, рассчитанный на знатоков литературы. А точнее…
– Вот, пожалуйста, распечатка, – капитан находит в папке нужный лист. – Фото, ниже текст объявления, читаю: «Пропала девушка! Помогите найти человека! Максимальный репост! Пропала девушка по имени Кэтрин, 27 лет. Была одета в розовую рубашку, белые джинсы «ливайс», на ногах – сандалии, на лице – тёмные очки. При ней была греческая красная полосатая вязаная сумка. Любит поговорить о философии Ролана Барта. Всем, кто что-нибудь знает о её местонахождении, просьба откликнуться здесь либо позвонить по телефону…» Далее указан ваш номер телефона, я проверял.
Я развожу руками.
– Комедия положений…
Пауза.
– Как давно вы знаете эту женщину? – спрашивает капитан и смотрит поверх моей головы.
Мне хочется поиграть.
– Ну… Около двадцати лет, чуть больше.
– То есть с момента её рождения, что ли?
Следователь настораживается.
– Не совсем. Видите ли… Был такой английский писатель Джон Фаулз. Однажды, ещё в конце девяностых, я прочитал его повесть «Туча», ну и… собственно, произошло знакомство.
– Ничего не понимаю, – бормочет капитан, переставая записывать мои слова. – А когда и как вы узнали о её исчезновении?
– Так в тот же день и узнал!
Следователь смотрит на меня в упор.
– Как – в тот же день? По-вашему, она пропала… в конце девяностых?
– Не-е-ет, – отвечаю я. – Пропала она ещё раньше, в 1974 году. Когда Фаулз написал «Тучу».
– Что ты мне голову морочишь, – капитан повышает голос и переходит на «ты». Шариковая ручка в его руке ломается, но он этого не замечает. Я понимаю, что заигрался. Настольная лампа мигает чаще и трещит громче.
– Простите, – говорю я. – Сейчас всё объясню. Дело в том, что я филолог и литературовед, профессионально занимаюсь исследованием творчества Джона Фаулза – это английский писатель, постмодернист. Я пишу статьи, лекции, монографии и даже вот группу создал для таких же ценителей.
– Причём тут Фаулз? – следователь, как мне казалось, едва не закипает. Он впихивает окурок в пепельницу и ударяет волчок. Окурок скрывается внутрь – подальше от капитанского гнева.
– Минуточку, я всё объясню. Кэтрин – одна из героинь фаулзовской повести «Туча». Повесть заканчивается тем, что герои возвращаются с пикника, причём некоторые из них недоумевают, куда подевалась Кэтрин. Кто-то высказывает предположение, что она уже ушла. О том, куда на самом деле подевалась Кэтрин, Фаулз умалчивает. Мой пост о пропаже Кэтрин – это такая шутка, своеобразная литературная игра для тех, кто в теме. Кто читал «Тучу», тот, конечно же, поймёт. Это всё просто ради прикола, мистификации. Я хотел найти среди своих подписчиков знатоков Фаулза и сделал для них такой своеобразный мем-загадку. Что-то вроде «Кто убил Лору Палмер». Ну, вы понимаете… Я попросил всех сделать максимальный репост и стал ждать, кто из друзей поймёт прикол. Вот, собственно, и всё…
Капитан внимательно смотрит на меня.
– А фото чьё? – спрашивает он.
– А фото из моей личной коллекции. Это амбротип, такая фотография XIX века.
– Ага. То есть фото старинное.
– Да, очень.
– И в наше время такой женщины не существует?
– Конечно, не существует.
– Уверен?
– Абсолютно.
Следователь долго смотрит на меня. Я наблюдаю за ним, а сам прикидываю варианты, как он поступит. Капитан встаёт с кресла, опирается на расставленные руки и слегка наклоняется вперёд.
– Тебе нужно проехать со мной.
– Куда?
Он просовывает руки в рукава куртки и говорит:
– Поехали. Я на месте объясню.
Он берёт листок куда пытался записывать мои показания, сминает его и бросает в урну.
– Фаулз, бля…
Я поднимаюсь, и мы выходим в коридор. Капитан заглядывает в один из кабинетов:
– Э-э-э… как там тебя… Семёнов, давай заводи.
Дождь не прекращается. Садимся в уазик – капитан рядом с водителем, сержантом Семёновым, я сзади. Капитан повторяет, на этот раз шёпотом:
– Фаулз, бля...
По-прежнему мерзко и холодно. Всю дорогу – это всего два квартала шума мотора и запаха бензина – следователь выразительно молчит.
Уазик недовольно фыркает и, успокоившись, затихает в оголённом сквере с ограждениями из проволочной сетки рабицы. Мы выходим, молча направляемся через сквер по асфальтовой дорожке, покрытой мокрыми палыми листьями, к одноэтажной утилитарной постройке из силикатного кирпича с белыми решётками на окнах. Возле входа под козырьком курит невысокий мужчина в медицинском халате. Здоровается со следователем, окидывает меня цепким взглядом. На железной крашеной двери висит табличка: МОРГ / Судебно-медицинское отделение / Патологоанатомическое отделение. Жуткое приближение неизбежного. Капитан уже на крыльце. Мужчина в медицинском халате тянет за ручку металлической двери, и дверь в царство мёртвых натужно скрипит. Капитан оборачивается, но я хочу остаться здесь, под дождём. Он ожидает.
Я знаю, что меня ждёт. Я мокр до костей, до костного мозга, до красных телец и до белых овен. И мокр я не от дождя – я выхожу из машины и сразу окунаюсь в неотвратимость грядущего.
Я выхожу из машины под навес крыльца, ржавеющий уже лет тридцать, иду по выщербленным ступеням, поросшим спорышом, по бутылочным осколкам, вдавленным в грязь... нет-нет, всё нормально, я уже иду. Иду. Стеклянный бог с ними, с этими осколками. И я скольжу не по ним, а по кафельной плитке, потому что капитан придерживает поцарапанную, трижды гавкающую дверь, и я всё-таки вхожу…
Внутри холодно, специфический запах медикаментов, металла и ещё чего-то. Мы идём за санитаром по длинному облицованному белым кафелем коридору, освещённому мигающими люминесцентными лампами, которые громко и монотонно гудят. Пол коридора тоже покрыт керамической плиткой, я поскальзываюсь и иду медленнее, боясь упасть. Поворотливые кубики пикселей торопливо создают объективную реальность всего в нескольких шагах впереди. Быстро собираются три законопослушных стены и майнкрафтовый стол, на котором лежит тело под простыней с застиранным прямоугольником штампа.
– Подойдите ближе, – говорит следователь Ширяев. Он оборачивается к санитару: – Откройте.
Грубый санитар заученным движением фокусника откидывает простыню с верхней части тела. Капитан трогает меня за локоть и холодно наблюдает за моей реакцией, а я боюсь опустить глаза и посмотреть на то, что мне показывают, потому что мне перестало быть смешно ещё в машине, а теперь так жутко, что меня трясёт.
– Посмотрите внимательнее, – говорит он. – Узнаёте эту женщину?
Я молчу. Передо мной лежит та самая, которая слушала иволгу. Ещё бы я не узнал. Мне даже не приходится присматриваться, чтобы понять, что передо мной она, женщина с амбротипа, хотя этого не может быть. Её лицо не спутать ни с каким другим. И тут я замечаю родинку за ухом, которой не было в тексте Фаулза.
Её придумал я.
– Вот её вещи, – говорит капитан и указывает в сторону. На другом столе лежат разорванная розовая рубашка, испачканные белые джинсы, бикини, очки, красная полосатая вязаная сумка.
Всё совпадает. Каждая чёртова деталь из текста, который я помню лучше, чем собственный адрес.
– Ничего не понимаю, – бормочу я. – Но ведь это не может быть она, так не бывает…
Я не рассказываю капитану самое главное – что давно и, главное, безнадёжно влюблён в Кэтрин. В её непохожесть на остальных женщин, в её некоторую беспомощность в мире сильных мужчин. В её ум. В реальной жизни я не встречал девушек, способных с такой искренностью рассуждать о «Мифологиях» Ролана Барта, как делала она в «Туче». Девушка-загадка, немногословная сказочница-интеллектуалка. Нелюдимая Кэтрин.
Мы возвращаемся в отделение полиции. У меня снимают отпечатки пальцев. По просьбе следователя – или требованию – я ещё раз рассказываю правду, но капитан Ширяев мне не верит. Его голос удаляется от меня и звучит глухо. Я прошу воды.
Где-то на периферии сознания Ширяев что-то говорит про подписку о невыезде, про то, что меня вызовут снова, но я почти не слышу. В моей голове одна мысль: текст, который я написал, стал плотью. Плоть, которую я выдумал, стала трупом. Я бросил бутылку в море, и оно выбросило на берег тело.
Дома я включаю компьютер. Под моим постом о пропаже девушки один лайк и ни одного комментария. Я удаляю пост.

* * *

На следующий день меня будит звонок.
– Капитан Ширяев!
– Здравствуйте, капитан.
– Вы издеваетесь надо мной на пару? Повеселились? Развлеклись? А не хочешь продолжить веселье в СИЗО? Могу организовать! Твоя подружка только что ушла. Вы, двое грёбаных дармоедов, устроили игры в недолюбовь, а у меня труп в морге!
– Я вас не понимаю…
– Да всё ты понимаешь, – капитан раздражён.
– Какая… подружка?
– Дамочка с фотографии! Екатерина… как там её… Птицева! Или Кэтрин, как ты её называешь! Она мне битый час рассказывала про вашу любовь-морковь, как вы расстались и теперь ты хочешь вернуть её! Разыскиваешь, чтобы вымолить прощение! Тьфу, бля… Жаль времени нет, а то бы я и её ткнул лицом в труп, как ткнул тебя! Та, в морге, похожа на неё как сестра-близнец, но я проверил, сестры у этой Екатерины нет.
Я снова вижу женщину в морге. Ссадины на щеке и на лбу слева, небольшая ранка на нижней губе, тёмные следы кровоизлияний на шее.
– То есть… как же… кто-то совершает убийство и подбрасывает вещи из повести Фаулза и… женщину…
– Хватит уже бредовых фантазий! При чём здесь вещи из рассказа этого… мать его… Фаулза! Ты что, мало видел женщин в джинсах и рубашке? Собираешься и дальше мне голову морочить? Ты должен был сразу рассказать правду про свой пост, а не скрывать личность любовницы и этим запутывать следствие! А ты вместо этого нёс пургу про какую-то женщину из девятнадцатого века и прочую… филологию. Благодари свою Екатерину, она оказалась сообразительнее, чем ты. По крайней мере, у неё хватило ума оценить серьёзность ситуации и вовремя разъяснить, что к чему.
Ширяев бросает трубку.
Я совершенно ничего не понимаю. Кто та женщина в морге? Кто приходил к следователю? Как всё это вообще возможно? Хватаю липкими лапами амбротип. Она здесь, рядом, в этом городе, называет себя Екатериной, лжёт следователю про наш роман, чтобы отвести от меня подозрения в убийстве, которого я не совершал. Это невозможно объяснить даже моим сумасшествием. Это вообще невозможно объяснить.
Мне надо выпить.

* * *

Я бесцельно иду по улице под дождём, на этот раз под зонтом. Я не помню, когда дождь начался. Кажется, в прошлой жизни. Он никогда не кончится.
Даже понятия не имею, где искать Кэтрин. Перекрёсток. Светофор. Сворачиваю к книжному магазину и замираю перед витриной. Она освещена – день серый, свет сочится, как сукровица. За стеклом выставлена новинка – десяток одинаковых томиков, расставленных веером. Красуются, словно пирожные в кондитерской. Тёмно-серая обложка, серебряное тиснение. И фотография.
Её лицо.
Дождь на стекле витрины искажает её черты, и на секунду мне кажется, что она хмурится. Поза не та, что на амбротипе, здесь она смотрит вбок, мимо камеры, словно её окликнули. Волосы уложены иначе – собраны в низкий пучок, открывающий шею. На губах едва уловимый намёк на помаду.
Кэтрин Клауд. «Зеркальные подобия. Доппельгангеры. Феномен двойничества и аспекты тождественности в современной художественной культуре». Тяжеловесный академический заголовок, слишком серьёзный для женщины с амбротипа.
Захожу в магазин. Беру с витрины один экземпляр. Книга слишком лёгкая для такого названия. Глянец обложки скользит в пальцах. Покупаю и, не открывая книгу, бегу оттуда.
У витрины кофейни я останавливаюсь. Заведение старое, с венскими стульями и медными ручками, с жёлтым светом внутри, который обещает тепло. Смотрю в стекло и вижу за своей спиной прохожих, движущихся по улице в обоих направлениях. Замечаю силуэт женщины в стекле и вздрагиваю.
Резко оборачиваюсь.
Она стоит на тротуаре. Серый плащ с поднятым воротником. Волосы собраны в хвост, прядь намокла и прилипла к виску. Кэтрин смотрит на меня.

* * *

Мы сидим друг напротив друга. Кофейня третьей волны полупустая – только женщина средних лет с болонкой в углу да бариста. Он приносит нам американо. У него футболка с надписью: WHOLE SIGHT; OR ALL THE REST IS DESOLATION 3. В воздухе густой смешанный запах: кофе, пряности, карамель.
Кэтрин смотрит на меня.
– Я тебя искала, – говорит она.
Голос у неё немного ниже, чем я представлял. Он звучит так, будто она очень устала.
– Только ты можешь прекратить это.
– Как это вообще возможно? – спрашиваю я.
Она смотрит на книгу, которую я купил. «Зеркальные подобия». Она берёт её пальцами, проводит по обложке.
– Я не знаю.
Я беру её холодную руку в свою.
– Я дал тебе жизнь?
Она одёргивает руку.
– Нет! Ты дал мне образ. И теперь я заключена в нём как в чёрном зеркале и распадаюсь на копии. Помнишь сказку, которую я рассказала Эмме? Принцесса могла получить либо одежду, либо дворец. И то и другое одновременно получить невозможно. Филин-колдун не мог дать ей всё сразу. У меня есть видимый образ, есть тело. Но это не жизнь! У меня нет дворца. Только копии. Бесконечные копии. Я теряю цельность, каждое мгновенье я распадаюсь, это физический распад, помноженный на бесконечность. Нескончаемая пытка. Это ад!
Я смотрю на неё, не в силах произнести ни слова.
– Я пыталась покончить с этим… Но… это не помогло. Я снова существовала. Стало только хуже, копий стало больше. Процесс ускорился. Это как вертиго.
Я молчу. Смотрю на её руки. Они лежат на столе, сцепленные в замок. Пальцы тонкие, с коротко подстриженными ногтями. Никакого маникюра, никаких колец. Я думаю о том, что где-то в морге лежит другая женщина с такими же пальцами.
– Ты жива, – говорю я. – Ты сидишь здесь. Я вижу тебя живую и не хочу потерять.
– Ты должен это остановить, – говорит она. – Уничтожь амбротип. Матрица образа исчезнет. Кончится пытка. Распад прекратится. Ты не представляешь, что я чувствую! Копии съедают меня.
– Я люблю тебя.
Она встаёт и подходит к соседнему столику, берёт забытый кем-то толстый глянцевый журнал. Возвращается за столик и, открыв наугад, кладёт журнал передо мной поверх книги Кэтрин Клауд.
Между статьями открывается чёрная рекламная страница, и я снова встречаюсь со взглядом Кэтрин. На этот раз фотография тщательно отретуширована в стиле ретро-глянца. Слегка, едва заметно, изменились поза и выражение лица. Мягкое освещение грамотно подчёркивает достоинства фигуры. Она накрашена и по-другому причёсана – с явным намёком на чувственность и роскошь. Новая, чужая и шикарная, продажно-глянцевая Кэтрин рекламирует дорогую парфюмерную новинку. Красивый золотой флакон. Нет бумажной этикетки, название выгравировано на стекле: TYPE AMBRÉ. Коробка из тёмного бархата. Реклама сулит ароматы ладана и амбры, кожи и шампанского, а напоследок чая, водки и пряностей.
Колдовать очень трудно, писал Фаулз.
– Ты должен прекратить это.
У неё твёрдый голос и прямой взгляд. Это шах – у меня почти не осталось аргументов, кроме одного.
– А что, если амбротип – это не матрица образа? Я придумал тебя раньше, и только потом узнал на фотографии. Что, если матрица образа здесь?
Я поднял указательный палец к виску.
– Как тогда быть? Что ты на это скажешь, Кэтрин?
Она смотрит на меня с такой болью и страхом, наверное, так жертва смотрит в лицо палачу. Она резко встаёт, задевает столик, на котором почти переворачивается чашка с остывающим кофе, и быстро выходит из кофейни.
Я не в силах подняться, продолжаю смотреть, как расплывается кофе по тёмной стеклянной поверхности стола. В чёрной лужице отражаются светильники на потолке. В памяти всплывают мерно гудящие лампы кафельного дворца смерти. Шах и мат, game over.

* * *

Вечер. Снова дождь, становится всё холоднее. Я голоден и явно простужен.
Билборд на перекрёстке меняют раз в неделю. Нуарный римейк «СЕРЕБРЯНЫЙ ПРИЗРАК». Кэтрин в роли роковой красотки держит пистолет, направив его на зрителя. Она смотрит равнодушно и отрешённо поверх города, поверх проводов и антенн, поверх мокрых крыш, поверх меня.
Реклама пива «TINTYPE». Слоган: «НАСТОЯЩЕЕ ПИВО НЕ ТЕРПИТ КОПИЙ». Её лицо появляется на три-четыре секунды и сменяется следующей рекламой.
В табачной лавке у дома сигареты «DAGUERRE». Чёрная матовая пачка, серебряная фольга. Старый готический шрифт. Белый фильтр с серебряным кольцом. Лицо Кэтрин, едва проступающее из тьмы. Тонкие изящные пальцы держат сигарету. Внизу, под её подбородком, крупно: «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ». Ниже слоган: «ВРЕМЯ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ ЗДЕСЬ». Я покупаю пачку.
Ветер бросает мне в лицо обрывок газеты с её фотографией. Ловлю, разглядываю, отпускаю. Дворник сгребает её портреты в кучу вместе с листьями и окурками.
Газеты в почтовом ящике, бесплатные листовки. Реклама стоматологии – её лицо, распродажа обуви –её лицо, кредит под низкий процент – её лицо. Я вынимаю пачку макулатуры, и она рассыпается у меня в руках. Всё это действительно напоминает физический распад. Выбрасываю всё в урну.
На лестнице бумажный мусор: обрывки газетных полос с объявлением о пропаже женщины по имени Кэтрин, смятые этикетки, вскрытые упаковки, конверты, открытки – везде её фотографии. Грязные отпечатки подошв на газетном развороте. Я шагаю по этим бумажным отходам, я вынужден постоянно наступать на лицо Кэтрин. Иду неровной походкой, будто пьян или испытываю боль от каждого шага.
В лифте смятая и надорванная пачка презервативов на полу с изображением мучительно знакомого лица. Закрываю глаза. Вместе с тошнотой накатывает флешбэк из морга – снова мигают гудящие лампы, санитар поднимает простыню с лица Кэтрин.
Вынимаю из рюкзака толстый глянцевый журнал, который унёс из кофейни. Выхожу из лифта, выбрасываю журнал в мусоропровод. Меня мутит.
Дома открываю почту. Только спам. Пять писем с её фотографией. Предлагают познакомиться, предлагают посмотреть, предлагают купить. Удаляю не глядя.
Всплывающие окна ведут на порносайты – её лицо приставлено к чужим телам.
Да, определённо – распад и отчаяние.
Достаю из рюкзака книгу Кэтрин Клауд. Это странная смесь академического текста с цитатами и личными заметками, почти дневником. Эпиграф из Ролана Барта: «Функция мифа – удалять реальность».
Читаю один абзац. Потом ещё раз. Откладываю книгу, беру амбротип и в который раз смотрю в её глаза. Комната качается. Я закрываю книгу. Руки дрожат. На задней обложке – маленькое чёрно-белое фото. Кэтрин Клауд. Та же женщина, что на амбротипе.
Твоя правда, Кэтрин, я должен это остановить.
Но я не могу.

* * *

На следующий день исчезают афиши фильма, теперь там семейная комедия. С витрины книжного убирают «Зеркальные подобия» Кэтрин Клауд.
Открываю «Тучу».
«И она спала, спала, спала. А когда проснулась, было совсем темно. И она ничего не видела, кроме звёзд. Она звала и звала. Но никто не ответил».
Дождь всё идёт. Я наблюдаю, как билборд заклеивают новой рекламой. Бесконечное повторение, в котором нет ни начала, ни конца, ни смысла.
И есть ли смысл разбивать амбротип сейчас? Это всё равно что запереть сейф после того, как деньги украли. Мне ясно другое. Я больше не буду бесконечно задавать себе вопрос, куда пропала Кэтрин.


1 El lugar adonde navegamos (исп.) – Место, куда плывём.
2 ἄμβροτος (греч.) – бессмертный.
3 Увидеть все целиком; иначе – распад и отчаяние (англ.). Фраза из романа Джона Фаулза «Дэниел Мартин».
Опубликовано: 16/11/26, 14:12 | Просмотров: 20 | Комментариев: 1
Загрузка...
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Все комментарии:

Отлично! Сюжет интересен, манера повествования нравится. Образность на высоте (вот это, н-р, классно: "...а в волосах появилась серебряная канитель седины..."

И вот ещё:
"...Я бросил бутылку в море, и оно выбросило на берег тело..."!!!

Да много чего. happy )...

Автор, вы мой кумир! smile
Маруся  (16/11/26 18:24)   •