«Остановка «Театр кукол»!» — произнёс через громкоговоритель водитель троллейбуса.
Четверо наших венгерских гостей прильнули к окну: их внимание привлекла серая толпа молодых людей, одетых, кто в телогрейки, кто в тёмные потёртые куртки. На спинах многих висели рюкзаки. Кто-то смеялся, кто-то размахивал руками. Толпа стояла неподвижно, никто никуда не торопился. А рядом цветными вкраплениями выделялись женщины разных возрастов, одетые в яркие платья.
Недоумение и озадаченность мгновенно отразились на лицах молодых венгров. Уж больно непривычным для летнего праздного города показался им «наряд» молодёжи, собравшейся на углу улиц Лукомского и Свердлова.
Тем временем, троллейбус покатился дальше в направлении «Кольца». Это неофициальное название площади Куйбышева широко бытовало среди жителей Казани: «на Кольце», «через Кольцо», «от Кольца» — звучало сплошь и рядом. И почти никогда - «Площадь Куйбышева».
«Следующая остановка — «Артёма Айдинова». — вновь прохрипело в громкоговорителе.
Венгры переглянулись и тихонько замурлыкали на своём колоритном мелодичном, но совершенно непонятном языке. Они были слушателями двухнедельных курсов русского языка (сокращенно – КРЯ), проводившихся кафедрой иностранных языков филфака нашего университета. В летние каникулы преподаватели таким образом малость «шабашили», впрочем вполне официально. Аббревиатура названия выглядела забавно, впрочем уточка, как шутливый символ, изображалась и на фотостенгазете, информирующей о курсах.
Мы с одногруппником Андреем Ширшовым, в просторечии «Ширшем», привносили в этот, без сомнения, нужный и важный процесс творческую струю, сопровождая слушателей КРЯ повсюду. В нашу задачу входило живое общение с целью закрепления на практике полученных ими навыков и знаний. Вместе ездили на «зелёные уроки» за город, участвовали во всевозможных вечеринках и конкурсах, помогая тем самым преподавателям. Улыбки не сходили с наших лиц, мы поддерживали общий позитивный тонус, пели под гитару, при необходимости сопровождали иностранных гостей по магазинам. Однако, в отличие от преподавателей, финансовое вознаграждение нам не полагалось: мы гордо именовались гидами-общественниками (этакий прообраз нынешних волонтёров) от комитета комсомола биофака.
Общение наше продолжалось и вне курсов – чаще с теми, кто проявил к нам личный интерес. Таких в тот год оказалось четверо: двое парней и две девушки. Звали их Томаш, Лоци, Юдит и Жужа. Русским языком наши венгерские приятели владели по-разному. Жужу мы почти не понимали, как и она нас, но это компенсировалось её лучезарной улыбкой и обаянием. Лучше всех владел русским Томаш. После небольшого «консилиума» с соплеменниками обычно он, с каждым днём всё увереннее, доносил до нас суть фразы или вопроса.
Вот и тогда, на остановке, лицезрение колоритной непонятной толпы взволновало венгерских студентов, и Томаш спросил: «Петья, Андрэй, а кто эти люди?» А мы и ответили – дескать, кто, кто… Наши люди, татары и русские…

Гидами-общественниками мы работали не впервые. Годом раньше уже имели опыт общения с работниками металлургического комбината тоже из Венгрии, города Озд — «Озди кохасати юземек», по-ихнему.
Венгрия — страна необычная, хотя… Сами-то венгры выглядят обыкновенно, по-европейски, но их язык… Обычно, слыша язык романской или германской группы, не говоря уж о славянской, понятные слова улавливаешь сразу. Но вот мадьярский… Ничегошеньки хоть чуточку узнаваемого в их речи не проскальзывало – тарабарщина, да и только!
Перед приездом в Казань группы металлургов из братской в то время страны, уверенно шедшей по социалистическому пути развития, главный идеолог комитета комсомола, высокий худощавый молодой человек с добрыми печальными глазами на волевом лице, принял нас лично. Поправив галстук, он пафосно поведал о предстоящем приезде братьев по классу из Венгерской Народной Республики. Сказал, что университетские филологи будут преподавать им русский язык. А нам доверяется важная задача в помощи освоения ими языка, а также в организации досуга и развлечений. Одним словом - в адаптации. Поинтересовался заодно, как у нас дела со знанием венгерского.
— Пока никак, но если надо, выучим. Сколько у нас времени? – бодро ответил Ширш.
— Пара недель. Ладно, ребята вы проверенные, идеологически подкованные, политически грамотные. Но если шмотки будут предлагать, смотрите у меня! Предупреждаю: живо комсомольский билет на стол положите. Впрочем сообщать мне, кто из приезжих, чем и почём торгует, можете, а я уж разберусь. Всё ясно?
Партия приказала — комсомол ответил «есть»! Третьим членом команды мы привлекли Олега Волкова, тоже студента биофака, по кличке «Насибулла», возникшей от его прежней фамилии Насибуллин. Весенняя сессия была сдана, времени - навалом. Взяли в университетской библиотеке самоучитель венгерского языка... Открыли - чёрт ногу сломит! В предисловии самоучителя сообщалось, что венгерский вообще из другой, не индо-европейской языковой семьи.
На следующий день познакомились с преподавательницами филфака – они специализировались на обучении русскому языку иностранных студентов. В их взглядах чувствовалось профессиональное превосходство. Распоряжения изучить венгерский им не поступало, поскольку они были профи в своём деле, не то что мы, гиды-общественники.
— А что вы будете делать? — спросила одна из них, что постарше.
— Как «что»? Наводить мосты дружбы с братским венгерским народом! — браво выдал Ширш.
— Ну и как у вас с опытом в их наведении? – ехидно поинтересовалась другая, что помоложе.
Тут пришла очередь и моей отповеди:
— Не беспокойтесь, имеется. Я курирую иностранных студентов у нас на биофаке, как представитель комитета комсомола!
Иностранцев-биологов в КГУ тогда было пятеро: трое из ГДР и двое — из Северной Кореи.
— К тому же мы приступили к изучению венгерского языка! — гордо вставил Насибулла.
И вот момент знакомства с братьями-венграми настал. В большой аудитории второго учебного корпуса, со столом посередине и большим количеством стульев вокруг, мы наконец-то увидели тех, с кем предстояло общаться. На столе красовались два флажка - советский и венгерский - и несколько закупоренных бутылок минералки. Слушателями курсов были, в основном, работяги, премированные поездкой в Казань за высокие производственные показатели. Однако от наших рабочих они отличались довольно заметно. И не только импортной одеждой, но и чем-то неуловимо «антагонистическим». Женщин среднего и старшего возрастов было в их группе всего четверо.
Впрочем, взаимному общению впоследствии ничто не помешало. Только несколько напрягали их экзотические, совсем не европейские имена: Иштван, Ласло, Дюла, Ференц, Арпад, Дьердь, Миклош, Бэла (мужское имя). Однако вскоре выяснилось, что «Дюла» – это Юлий, «Иштван» – Стёпа, «Миклош» – Миша, «Дьердь» – Жора, «Ласло» – Вася, «Ференц» – Франц. «Арпад» и «Бэла», правда, остались непереведёнными (между прочим, в Европе имя великого венгерского композитора Ференца Листа произносят «Франц». И почему у нас употребляется его венгерский аналог, неизвестно. Видимо, из горячего желания сделать нашу дружбу монолитной).
Главный идеолог тоже присутствовал на встрече. Он восседал за центральным столом, по-отечески оглядывая вверенную ему «паству». По правую руку от него находилась начальница КРЯ, профессор филфака Эмилия Агафоновна Балалыкина, по левую – старший венгерской группы, как выяснилось позже, главный инженер металлургического предприятия по фамилии Лукач. Мы, гиды-общественники, сидели чуть поодаль от стола.
Главный идеолог взял слово и долго его никому не отдавал – как-никак это была его профессия. Он складно «зазвонил» на темы нерушимости советско-венгерской дружбы, год от года крепнущего единства «братских стран социализма» и важности изучения «языка Ленина» для всего прогрессивного человечества. Потом ответную речь на довольно сносном русском стал держать Лукач.
Все скучали, было жарко и душно, хотелось пить, бутылки вожделенной минералки дразнили народ одним своим видом. Однако ни открывашек, ни стаканов рядом не наблюдалось. Все терпели, кидая озабоченные взгляды на ёмкости с жидкостью. И тут случилось непредвиденное: Ширш, не выдержав, взял со стола бутылку и зубами попытался отгрызть пробку. По залу прокатился звук волнующего воображение шипения. Все присутствующие, забыв про ораторов, резко повернули головы в сторону источника соблазнительного звука. Многие судорожно сглотнули. На покрасневшем от смущения лице главного идеолога озабоченно забегали глазёнки: не разразиться бы международному скандалу. Но один из венгров оказался смекалистым. Он подошёл к столу и, вынув из кармана джинсов открывашку, протянул её Ширшу, который, благодарно кивнул и тут же ею воспользовался и начал глотать газировку прямо из горлышка. Тут неожиданно появились другие открывашки, а в аудиторию, как по команде, вошли расторопные женщины в белых халатах со стаканами на подносах. Дружно зашипели и забулькали остальные бутылки. Конфликтная ситуация разрядилась, лица присутствующих повеселели, дружба с Венгерской Народной Республикой стала ещё крепче.

И вот, занятия на курсах стартовали. Они проводились в аудиториях филфака во втором учебном корпусе.
Русский язык в то время был обязательным для изучения во всех школах соцлагеря. Поэтому даже металлурги были с ним в той или иной мере знакомы. Уроки проходили в непринужденной, игровой форме.
Впрочем, было заметно, что русский язык работягам, по большому счету, до фонаря. Но не зря наши преподавательницы слыли не только мастерами своего дела, но и обаятельными женщинами. Брутальные венгерские мужики облизывали их раздевающими взглядами: лёгкие летние платьица и открытые ножки этому способствовали. Венгры тогда были раскрепощены намного больше граждан страны Советов, где, как известно, секса не было.
От некоторых слушателей КРЯ ощущался запах алкогольного перегара, особенно с утра. Один из них, Ференц, похоже, вообще «не просыхал». Деньжата у металлургов водились, их труд хорошо оплачивался.
Правда, часть курсантов заметно отличалась от работяг и внешним обликом, и поведением — эти были с заводоуправления. Помимо главного инженера Лукача, это касалось прежде всего главной бухгалтерши «Озди кохасати юземек» Мари — крупной миловидной ухоженной женщины средних лет. Она, помнится, воспылала материнскими чувствами к Насибулле.
Первый «зелёный урок» состоялся за городом на лесном озере Лебяжье. Прошёл он ни шатко, ни валко, скорее, зажато и скованно. По смете курсов была выделена только минералка, никакой еды не было, костёр не разводили, да и вода в озере ещё не прогрелась. Хотя наше дружное трио «АнПеОл» (Андрей, Петя и Олег) старалось вовсю. Мы исполняли под гитару, в основном, русские народные и авторские песни. Особенно гостям нравились песни Высоцкого: незадолго до их приезда по центральному венгерскому телевидению с колоссальным успехом прошла премьера сериала «Место встречи изменить нельзя», правда, у них он назывался «Конец «Черной кошки». Вся Венгрия тогда влюбилась в Глеба Жеглова! Курсанты ехали к нам с наивной надеждой купить пластинки с песнями Высоцкого.
Помимо пения и непринужденного общения, мы вставляли пару-другую фраз на только что «выученном» нами венгерском, что воспринималось венграми с неподдельной радостью. Преподавательницы изумлялись: когда это мы успели выучить?

Занятия продолжались.
Я всегда с интересом прислушиваюсь к незнакомой речи, пытаясь разгадать смысл в кажущейся абракадабре звуков. Чему люди смеются, почему меняют интонацию, делают паузы, что-то акцентируют? То же и с венгерским. Тогда же мне в руки попалась интересная брошюрка по истории венгров. Оказалось, что они где-то полтора тысячелетия назад жили в наших местах…
Мучительные вопросы: кто мы и откуда, как возник в самом центре Европы язык, абсолютно непохожий на соседние, волновали венгров не один век. Их древняя история была бесписьменной, существовали лишь мифические предания, что они пришли в Европу откуда-то с востока, но вот откуда?
XIX век привнес в исторические исследования системный, аналитический научный подход. Молодой венгерский лингвист и этнограф Антал Регули твёрдо вознамерился найти ответ на каверзный вопрос. В середине века учёный побывал и на Средней Волге, в районах, населённых удмуртами и марийцами, изучал их язык и культуру. Да, некоторые их элементы были родственны венгерским, но не более того. Однако чутьё исследователя подсказывало, что движется он в правильном направлении.
И вскоре научная судьба забросила пытливого Регули в таёжные районы среднего Приобья, населенных манси. Всё лето Регули провёл в стойбищах манси, исследуя их язык и культуру, а переплыв Обь, познакомился ещё с одним, этнически близким манси народом — ханты.
Доклад Антала Регули в Академии наук Венгрии, завершившийся выводом «обнаружены ближайшие этнические родственники, а, возможно, и древние предки венгров», произвёл колоссальный эффект. Однако официальное резюме научного сообщества было резко негативным. Учёному доходчиво объяснили: ну и нашёл ты родственничков нам, развитой европейской нации — одеваются в шкуры, живут в шалашах, питаются олениной и сырой рыбой – спасибо, не надо!
Неугомонный исследователь восстал против официального мнения: выделите мне средства, я организую полноценную экспедицию и докажу свою научную правоту! Ему отказали.
Тогда он обратился в Российскую академию наук с просьбой профинансировать картирование региона средней Оби, средства на экспедицию выделили. К тому времени, многие венгерские учёные научные идеи Регули поддержали, приняв в ней активное участие. Длительная кропотливая работа завершилась успехом, а потому ныне считается доказанным фактом: существуют три угорских народа — венгры, ханты и манси, а регион Средней Оби именуется на венгерском «Мадьяр ёшхаза» — «Прародина венгров».
Да, найти более непохожих друг на друга народов — венгров и ханты-манси — сложно. Но в мире общепринята классификация народов по языковому признаку, ибо язык — самая долгоживущая культурная и историческая субстанция. Фенотип народа может измениться за три-четыре поколения, материальная культура — ещё быстрее. Но пока существует язык, его структура, грамматика, древняя лексическая основа не меняются.
Ну а как быть с тем, что «говорят, они с Поволжья, как и мы», как пел Высоцкий? Наверное, так и останется без ответа исторический вопрос: почему ханты и манси остались на месте, а родственные им мадьяры начали кочевать на запад? Ведь по Гумилёву это настоящий пассионарный импульс: взять и безвозвратно сняться со своих родных мест целому народу! На границе лесов и приволжских степей венгры сменили оленеводство на коневодство. Кстати, предки волжских татар, булгары, тоже прикочевали с юга, осев в средне-волжском регионе уже навсегда.
Было обнаружено, что несколькими веками раньше булгар в наших краях уже кочевали древние мадьяры. И в этом есть заслуга Казанского университета, а именно профессора Альфреда Халикова, изучавшего древние захоронения. Он обнаружил в нескольких захоронениях сенсационные находки — золотые пластины с изображением оленя, причём олень походил на северного! Была выдвинута гипотеза, что могильные курганы принадлежали бывшим оленеводам. Профессор Халиков предположил и впоследствии по другим дополнительным признакам, доказал: это захоронения древних венгров, установив приблизительные границы обширного района их кочевий, позже названного «Магна Хунгария» («Великая Венгрия»).
Венгы встречали профессора Халикова как национального героя, пролившего свет на значительный период их истории. Его удостоили званием почетного члена Венгерской академии наук, а руководитель страны Янош Кадар вручил Халикову высший орден.
Волга-матушка – не пустой для венгров звук: память о ней отложилась у них на генетическом уровне. Татарстан воспринимался нашими курсантами как исторический потомок Магны Хунгарии, и визит в Казань представлялся ими еще и возможностью взглянуть на свою древнюю прародину.
Программа пребывания включала также прогулку по Волге на речном «омике», которая привела венгров просто в неописуемый восторг от созерцания величественных волжских пейзажей — «слева берег стелется, справа поднимается...». Особое настроение, с помощью трио «АнПеОл», вновь помог создать Высоцкий: «Как по Волге-матушке, по реке-кормилице, Всё суда с товарами струги до ладьи...»
Кстати, песня «Из-за острова на стрежень» на венгерском, не раз исполнявшаяся слушателями казанских курсов, оказалась очень популярной в Венгрии. До сих пор помню её начало: «Валлавол, а Волга ментью, эш эдьереш киш леань...». «Киш леань» переводится «молодая девушка», ну та самая несчастная, на которую Стенька Разин, в итоге, не променял своих верных соратников-казаков. А сам типаж героя – своенравного и решительного казака – венграм, потомкам вольных кочевников, оказался близок и понятен.
А «одиссея» мятущихся венгров, впоследствии сместившаяся далеко на юго-запад от бывшей Магны Хунгарии, продолжилась. Покочевав ещё пару веков в степях северного Причерноморья, они, под давлением враждебного Хазарского каганата, были оттеснены к Карпатским горам. Конец IX века завершился для них «обретением Родины» («хонфоглалаш», по-венгерски). Перевалив Карпаты, мадьяры расселились в районе междуречья средних Тисы и Дуная.
В те времена раннефеодальные государства только-только вставали на обломках Римской Империи. Слабая Моравская держава не смогла противостоять нашествию воинственных кочевников-венгров, уступив им большую часть своей территории. Местное население было частично истреблено, частично ассимилировано.
Последующие почти сто лет лихие мадьяры продолжили заниматься набегами и грабежами, но их неизбежно постигла бы та же судьба, что и почти все кочевые народы Европы – аланов, яссов, печенегов, половцев и других – они бы исчезли. Но на счастье венгров на рубеже второго тысячелетия родился князь Иштван, первый король Венгрии – личность пассионарная. Он осознал неминуемость эпохального выбора: не осядем, не примем христианство, не начнём развивать ремёсла, торговлю и земледелие – бесследно канем в Лету в течение века, а может и раньше. Иштван Первый сломил сопротивление племенных князей, не желавших менять привычный образ жизни, и пригласил миссионеров из Ватикана крестить венгров, за что впоследствии был канонизирован католической церковью, войдя в историю как «Иштван Святой».
Вот так, осев и «остепенившись», попав в круговорот исторических событий Европы, и превратились бывшие оленеводы и степные кочевники в обычный европейский народ. Почвы и климат в Венгрии благодатные, это самая распаханная страна Европы. Процветает садоводство и виноделие. И только язык свидетельствует об их историческом «вояже» с тундро-таёжных просторов западной Сибири в центр Европы.
Я пристально вглядывался в лица своих подопечных курсантов в поисках монголоидных черт, но не находил их: древний угорский генетический компонент в результате многовекового кровосмешения ушёл глубоко в рецессив. Думалось, а ведь всего каких-нибудь сорок-пятьдесят поколений назад ваши предки с гиканьем носились верхом на конях по просторам Европы с луками и копьями. Кстати, когда я активно сыпал историческими терминами на венгерском, они выражали искреннее восхищение: «Петья, тебе обязательно нужно побывать в Венгрии!» На что я, не без подкола, с улыбкой отвечал им: «А вам — в Ханты-Мансийске, «Мадьяр ёшхазе»!».

Подошёл черёд следующего «зелёного урока». Что можно сказать? Молодцы, венгры! По приезду на Лебяжье, в салоне автобуса, кстати, венгерского «Икаруса», задержалось несколько крепких мужиков: «Мы сэйчас! Идытэ!» Все двинули в сторону уже знакомой поляны у озера. Сзади раздавался знакомый сладостный звук. Четверо курсантов пёрли несколько огромных сумок. Бутылки в них задевали горлышками одна другую. Все радостно улыбались, кроме немного напрягшейся Эмилии Агафоновны, ибо такой сценарий «зелёного урока» явно не был согласован с начальством, но предугадывался безошибочно.
В этот раз присутствовавших было больше: мы с Насибуллой прихватили своих подруг — обе Ирины, обе учились в одной группе биофака двумя курсами младше. Появление двух симпатичных девушек было встречено венграми очень радушно.
На скатёрки, расстеленные прямо на траве, стало выгружаться содержимое сумок. М-м-м… Тут вам и острый венгерский шпик, и салями с паприкой, и различные паштеты, и овощные консервы «Глобус», и, главное, вина – «Токайское», «Бычья кровь» и «Рубин». Сие изобилие венгерского пищепрома органично дополняли бутылки с русской водкой и казанским пивом. На полянке вскоре весело затрещал костерок.
И «зелёный урок» стартовал! Начался он с тоста в честь советско-венгерской дружбы. Лицо Эмилии Агафоновны красноречиво выражало явное неудовольствие, но за такой тост и начальнице КРЯ пришлось что-то пригубить. Преподавательницы, тем временем, организовали подвижные языковые игры — венгры с энтузиазмом в них участвовали: кричали по-русски, бегали, смеялись, визжали, как дети. В паузах вновь выпивали-закусывали. «Йо-о-о!» (хорошо-о-о, по-венгерски).
Сунув руку в озёрную воду, я почувствовал, что за время с предыдущего урока она чуток прогрелась. Увидев это, Эмилия Агафоновна протестующе возразила: «Нет, Петр! Нельзя!» Но было поздно – сняв штаны, я скомандовал: «Международный заплыв!» Рядом со мной уже стояли пятеро бравых венгров в трусах. «Что ж, – подумал я. – Слово пацана! В Казани принято «за базар отвечать»!» И первым вошёл в достаточно прохладную воду.
Слава богу, заплыв на другой берег Лебяжьего и обратно завершился благополучно. На берегу уже ожидали восторженные болельщики со стопариками водки и закусью в руках. «Победила дружба!» – громогласно объявил я и, крякнув, хлопнул стопку. Весело пляшущий костерок оказался как нельзя кстати. «Пётр, очень прошу тебя, не надо больше…» – умоляюще всхлипнула Эмилия Агафоновна.
Тем временем, бухарик Ференц демонстрировал «мастер-класс»: он виртуозно открывал бутылки с пивом о пряжку ремня или чиркнув крышечка об крышечку. Потом создавал такое мощное отрицательное давление в ротовой полости, что содержимое со свистом вылетало из бутылки в течение трёх секунд. Кстати, это он на первой встрече пощадил зубы Ширша, подав ему открывашку для бутылки.
Мы обнаружили, что качество общения на любом иностранном языке находится в прямой зависимости от количества «залитого за воротник». Уровень знания русского у венгров резко подскочил, ну и мы, гиды-общественники, тоже что-то бойко балакали на колоритном языке Петефи и Кальмана.
Всё время урока наше трио «АнПеОл» пело – и русские народные песни, и авторские, и «Из-за острова на стрежень» на венгерском. Кто-то из курсантов вновь попросил нас спеть песню «Про загранкомандировку» – нет проблем! Вновь веселый смех, вновь оживлённая реакция на фразу «да, говорят, они с Поволжья, как и мы», вновь бурные аплодисменты!
Трое курсанток-венгерок держались чуть поодаль и постоянно курили. Лишь Мари была поближе к Насибулле – выяснилось, что он очень напоминал ей сына. Обделённые вниманием своих мужиков, закованные в плотные брючные костюмы венгерки, похоже, отчетливо осознавали, что они – «чужие на этом празднике жизни». Наши преподавательницы разительно отличались от них в лучшую сторону: обаятельные, подвижные, раскрасневшиеся, в летних сарафанчиках. Со временем они привыкли к сексуально озабоченному настроению своих венгерских учеников.
Ну а наши Ирочки, подружки-студентки, вообще были вне конкуренции, особенно «Олежкина» Ирочка. Она была самой красивой на том «зелёном уроке»: ее идеальную фигурку облегало воздушное летнее платьице с игривыми оборочками, чуть завитые светлые волосы струились по плечам, а стройные ножки украшали лёгкие изящные туфельки. И косметики в самый раз – красавица Ирочка походила на букетик свежих полевых цветов. Она напоминала главную героиню советско-венгерского фильма «Отпуск за свой счет» Катю Котову – эта картина годом раньше вышла на экраны, став очень популярной в обеих странах. Венгры осыпа́ли подругу Насибуллы комплиментами, оказывали ей активные знаки внимания.
И тут я заметил, что Лукач не сводит с неё глаз. Никого не замечает вокруг, не участвует в играх, ни с кем не общается, сидит и неотрывно зырит на Ирочку.
Тем временем, насыщенный летний денёк незаметно склонился к закату – пора трогаться домой. Мы принялись собираться, устранять следы пикника, все были очень довольны. Второй «зелёный урок» не шёл ни в какое сравнение с первым. «Олежкина» Ирочка и Лукач сидели рядышком, что-то живо обсуждая. Насибулла косил на них взглядом, но без акцента: советско-венгерская дружба – превыше всего!
Автобус покатил в сторону Казани. Мы сопроводили их до гостиницы при Молодежном центре, напротив Кремля, за Ленинской дамбой и мостом через Казанку. Ну, дорогие венгры, спокойной ночи, за всё «надьон кёсоньюк» – большое спасибо.

Занятия на КРЯ потихоньку близились к завершению.
И вот, через день после незабываемого «зелёного урока» ко мне зашёл взволнованный Насибулла:
— Я этому Лукачу морду набью!
— Старина, что случилось?
— Прикинь, он с моей Иркой встречался, водил в ресторан, «снять» пытался, коз-з-зёл! – его кулаки резко сжались.
— Кто тебе это сказал?
— Она сама и сказала! Я ещё удивился, что у неё вчера на руке новый дорогой браслет появился!
Действительно оказалось, что этот престарелый ловелас пригласил Ирочку на свидание, а она, святая простота, согласилась. Приняла дорогой подарочек, посидели в ресторане. Лукач попросил проводить до гостиницы, иначе он якобы может заблудиться. В фойе отеля предложил подняться к нему в номер: там, мол, завалялась бутылочка дорогого редкого марочного вина — в общем, ситуация весьма тривиальна и прозрачна, как стекло. Но только в номере до сознания Ирочки дошли коварные намерения старого похотливца, решившего, что она его обнадёжила. Она возмутилась, мол, отвали, старый пень, пообещав на него нажаловаться, и выскочила из номера.
Назавтра Лукача на занятиях не оказалось. Немного приболел, объяснили коллеги. Насибулла не выглядел, как прежде, раскованным и общительным. Мари это заметила: «Олег, у тебя что-то случилось?» – «Да нет, всё нормально». Кстати, их отношения с Ирочкой тоже напряглись: ей был «инкриминирован» сам факт несогласованного с ним похода в ресторан с чужим мужиком, пусть и приверженцем советско-венгерской дружбы.
И на следующий, предпоследний день курсов Лукача тоже не было видно: не до конца выздоровел. Насибулла, тем временем, маленько поостыл, начал улыбаться, к радости заботливой внимательной Мари. Однако в последний день их пребывания должны были выдаваться свидетельства об окончании КРЯ. Обещал пожаловать сам Главный Идеолог. Поэтому Лукач ну никак не мог позволить себе отсутствовать, всё-таки он был, напомню, старшим венгерской группы. Вечером – прощальный торжественный ужин в ресторане гостиницы МЦ, и поутру через Москву домой, в родную «Мадьярорсаг».
Забыл упомянуть, что группа слушателей КРЯ была довольно большой, поэтому с самого начала ее разделили на три подгруппы, занимавшихся порознь, соответственно и преподавательниц было трое, Эмилия Агафоновна решала, в основном, административные вопросы. Общий заключительный сбор предстоял в той же большой аудитории.
Мы, прихватив гитарку, пришли раньше окончания занятия. Взволнованный Насибулла, пытаясь выглядеть спокойным, прислушивался к каждому шороху за дверью. Его ноздри подрагивали. Наконец, в аудиторию, галдя на своём угорском наречии, начали входить радостно возбужденные курсанты вместе со ставшими им родными преподавательницами. Величаво вплыла почтенная Эмилия Агафоновна. Из «высшего» руководства была только она. Главный идеолог «кинул»: курсы прошли почти без происшествий, шмотки никто никому не продавал, тратить время ему было незачем. Последним скромненько вполз отвергнутый Ирочкой Лукач и, вымученно улыбнувшись, сел подальше.
На этот раз всё было намного непринужденней. Первой выступила Эмилия Агафоновна и, поблагодарив гостей за участие, стала по одному вызывать их к столу для вручения документа. Каждый экс-курсант на заметно улучшившемся русском произносил тёплые слова, искренне всех благодарил, торжественно обещая приехать в Казань ещё раз. Каждый из выступавших поминал добрым словом нас, трио «АнПеОл». Последним вышел Лукач. На этот раз он не «растекался мыслию по древу», сказав что-то дежурное, впрочем нас тоже по-доброму упомянул.
Мы с Ширшем переглянулись, встали и, потянув за рукав ревнивого Насибуллу, сказали, что тоже, мол, пойдём, дескать, дела, пообещав вечером прийти в ресторан. Я заметил, как Лукач тайком исподлобья наблюдал за нашим удалением и, как мне показалось, облегченно вздохнул.
Для прощального ужина был арендован банкетный зал ресторана гостиницы МЦ. Опять зазвучали речи о дружбе и классовой солидарности, хором под гитару распевались русские и венгерские песни, которые мы разучили на «зелёных уроках». Хвать! Глядим, за столом нет Лукача и Насибуллы. Мы с Ширшем вышли из банкетного зала, озираясь по сторонам. Соперников, молодого и старого, нигде не было видно. Пройдясь туда-сюда, вернулись в банкетный зал. Нас охватило волнение. Думаем, если Олег, а он был выше Лукача на полторы головы и шире в плечах, отмутузит его, за своего главного инженера и старшего по группе могут вступиться его коллеги, ведь Насибулла не будет объяснять им, почему он так поступил.
Однако опасения оказались напрасными. Минут через пять в зал вошли целёхонький Лукач и Насибулла с какой-то шкатулочкой. Мы вышли втроем подышать на воздух, наш корефан-ревнивец рассказал, что Лукач САМ предложил ему выйти побазарить.
И вот, говорит, стоит передо мной этот маленький, лысоватый и что-то жалко блеет. Дескать, у нас с Ириной ничего не было, просто дружеское общение. Бить его почему-то расхотелось. «На, возьми на память», – протягивает мне украшенную изящной резьбой деревянную шкатулку, внутри неё на бархатной подушечке – шикарный блестящий нож. На инкрустированной рукоятке – красный кругляшок с эмблемой завода: тремя буквами «ОКÜ» (из буквы «О» торчал рельс) – «Озди Кохасати Юземек».
Прощальный вечер подошёл к концу. Ференц хорошенько «нагрузился», однако уверенно держался на ногах. Мы обнялись с каждым гостем, обменявшись адресами, все наперебой приглашали приехать в гости, в «Страну венгров». Впрочем дружеская переписка, как это часто бывает, закончилась, не начавшись. Лишь Олег и Мари потом пару раз черкнули друг другу. Она ему на прощание тоже что-то подарила, он благодарно принял, забыв про наставления «Инструктора» из песни Высоцкого: «От подарков их сурово отвернись, Мол у самих добра такого завались!».

Начало второго «сезона» курсов обошлось без предварительной «высочайшей» аудиенции с главным идеологом. Секретарь комитета комсомола биофака Ильгизар Рахимов, ныне профессор Казанского университета, выловив меня на лестнице главного корпуса, поинтересовался: не хотим ли мы вновь поработать на КРЯ филфака.
«Хотим!» — мгновенно отреагировал я, даже не согласовав с Ширшем своё решение. Насибулла, к сожалению, отбыл на полевую практику: он учился на кафедре почвоведения.
И вскоре вновь состоялась встреча с родной Эмилией Агафоновной и преподавателями курсов. Из прошлогоднего состава осталась только одна сотрудница, зато добавился аспирант кафедры иностранных языков.
В этот раз групп было две — болгарская и венгерская. Болгары — несовершеннолетние девчонки и всего один парень из какого-то колледжа — владели русским значительно лучше венгров, что неудивительно: «братушки» как-никак.
Однако болгарские малолетки были нам неинтересны, к тому же трое сопровождавших их учителей вились над ними, как наседки над цыплятами. А вот венгры представляли собой сборную команду студентов, главным образом, из Будапешта. «Опять, родные, заголосили...» — помнится, молвил Ширш, заслышав знакомую мадьярскую «мову». Проживали все слушатели КРЯ в той же гостинице Молодёжного центра.
Занятия стартовали. В этот раз никакого вожделенного рассматривания преподавательниц, а также утреннего хмельного перегара не замечалось. Всё было корректно: студенты оказались более заинтересованными в знании русского языка, чем металлурги.
Занимались венгры и болгары раздельно. Однако «зелёные уроки» на Лебяжьем проводились совместно. Наш с Ширшем, теперь уже дуэт, вновь старался вовсю. Разок я брал с собой свою подругу. «Олежкина» Ирочка не поехала: Насибулла строго-настрого запретил ей даже приближаться к венграм.
Июнь стоял благодатный, вода оказалась тёплой, купающихся казанцев было полно, а потому Эмилия Агафоновна разрешила купаться. «Но дальше десяти метров от берега не заплывать!» — скомандовала она. Мы ответили - хорошо: «йо» по-венгерски, «добре» по-болгарски.
Конечно, общение с равными нам по возрасту и статусу студентами было намного интереснее, чем с металлургами. Внешне иностранцы почти не отличались от советских студентов, и тоже состояли в рядах своего «комсомола». Венгры постоянно просили у нас гитару, исполняя современные шлягеры на английском и венгерском языках. Знали и любили те же группы и тех же исполнителей, что и мы — «Пинк флойд», «Дип папл», АББА, «Оттаван», «Бони-М», итальянцев и так далее. Из наших венгры знали, точнее, слышали, только Аллу Пугачеву. Ну и, конечно же, Высоцкого — они, как и металлурги из Озда, тоже наивно надеялись купить в Казани его пластинки. Исполнение «идеологически незрелой» песни «Про загранкомандировку» нам самим в этот раз показалось неуместным, однако другие песни Владимира Семёновича мы пели. Желая блеснуть знаниями, выдали «Из-за острова на стрежень» на венгерском, но студенты, пожав плечами, отреагировали как-то индифферентно, дескать, неужели вам интересно это старьё? Видимо, у них, как впрочем и у нас, существуют заметные расхождения в музыкальных предпочтениях «отцов и детей».
Зато они оценили нашу осведомленность в венгерской рок-музыке — это касалось прежде всего популярных в Союзе рок-групп «Локомотив ГТ» и, особенно, «Омега». Ну и я, симфонист, любил музыку Имре Кальмана и Бэла Бартока, а перед Ференцем Листом и вовсе преклонялся.
В общем, близкое общение и схожесть интересов с венгерскими студентами вполне заменяло нам предыдущие обжиралово и бухалово с крутыми оздинскими металлургами. Да и студенческие финансы были несравнимы с кошельками последних. В венгерской группе преобладали девушки («ланьок», по-венгерски). Было приятно, что они с большим интересом слушали нас с Ширшем. Будто изучали, и это способствовало нашему вдохновению.
Старшей в венгерской группе была Кати — приятная женщина средних лет, прекрасно владевшая русским. На наш вопрос «откуда такие познания», ответила, что долго-де жила среди русских. С ней был шестилетний сын Лоцик, иногда она общалась с ним на русском, приучая к «языку Пушкина и Достоевского» с «младых ногтей».
А помогавший ей молодой человек лет тридцати говорил по-русски просто безупречно. Он объяснил, что сам этнический венгр, но родился и вырос у нас в Закарпатье, учился в Будапеште, так там и остался. Тем не менее, его критическое отношение к новым соотечественникам показалось нам очень странным. Однажды он разоткровенничался и поведал, что они двуличны — в глаза говорят одно, а думают другое. Женщины почти все курят, в том числе, во время беременности, и вообще венгерки рано вступают в половые отношения. Словом, мы поняли, что, как сказал поэт, «у советских собственная гордость...», в том числе, и у советских венгров. Впрочем, общаться с венгерской группой его откровения нам никак не помешали.
Но особенно близко мы сошлись с четырьмя венграми — двумя парнями Томашем и Ласло и двумя девушками Юдит и Жужей. Мы и после занятий сопровождали их на прогулках по Казани. Им было интересно буквально всё, хотя Жужа по-русски говорила с огромным трудом, постоянно требовалась помощь Томаша, их главного «русиста».
Уж не знаем, насколько тесные отношения царили внутри этой четверки, но мы с Ширшем в отношении Юдит и Жужи (и не только), были, разумеется, подчёркнуто корректны. Тем более, они познакомились с моей подругой, а у Ширша и вовсе имелась жена. Чувствовалось, венгерским девчонкам наша галантность очень импонировала. Поскольку песню «Про загранкомандировку» мы во втором «сезоне» не пели, язвительная цитата Высоцкого («Там шпионки с крепким телом, ты их в дверь, они — в окно, Говори, что с «этим делом» мы покончили давно!») осталась им неизвестна. Но однажды Томаш доверительно поведал нам, кто в их группе «муж и жена». Одна пара показалась нам настолько несовместимой, что мы выразили сомнение. Тогда он внёс существенную поправку: «Нет, вы не поняли: они «муж и жена» только тут, в Казани». «А-а-а», — дошло до нас, как до жирафов.
Однажды Томаш и Лоци попросили показать нашу общагу: им было интересно сравнить её со своей, будапештской. Общежитие биофака находилось на улице Красной позиции, дом шесть. «Да пожалуйста! — сказал Ширш. — Ещё и пивка у меня в комнате попьём!». Юдит и Жужа с нами не поехали.
Вышли из трамвая на Абжалилова. В общаге КАИ в то время находилась неплохая забегаловка, где продавали на вынос свежее пиво. Посидели у Ширша душевно, наша общага им понравилась. Летом в ней было чисто и тихо: большинство студентов разъехались. Кстати, и металлурги, и студенты хвалили казанское пиво, нам было лестно это слышать.
Обратно пошли на трамвайную остановку «Аделя Кутуя». Двенадцатый маршрут в то время ходил в центр до комбината «Здоровье». На повороте на Ершова — остановка: «Ресторан «Ак чарлак» (ушедший в историю).
— Я не понял, как название остановки? — спросил любопытный Томаш после объявления вагоновожатой.
— Ресторан «Ак чарлак», — повторил Ширш. — В переводе с татарского — «Белая лебедь».
— Не «лебедь», а «чайка»! «Белая чайка»! — влез в разговор молодой человек, стоявший рядом.
Ширш, отмахнулся, дескать, что лезешь-то? Парень возмутился:
— А чё ты, в натуре, отмахиваешься-то? Тебе сказали, что «чайка», а не «лебедь»! Чё, умный что ли?
Градус общения малость повысился. Венгры, не сразу «врубившись», с интересом рассматривали местный колоритный типаж. Нормальный казанский пацан искренне хочет, типа, помочь разобраться, а его игнорируют. «Чё, в натуре, за борзота-то?»
Я решил разрядить обстановку:
— Ярар, джяным, ул татарча анламый (с татарского – «ладно, дорогой, он по-татарски не понимает»). Рахмат сина (спасибо тебе)! Конечно, братюха, «чайка».
— Во! — удовлетворённо выдохнул пацан. — А то «лебедь», блин!
Тут Томаш с Лоци, «проинтуичив» нюансы состоявшегося «базара», понятливо заулыбались: наверняка подобные «тёрки» и в Будапеште случаются.
Мы обратили внимание, что венгры регулярно используют в разговоре со своими девчонками слово «баба», и однажды поинтересовались почему. Томаш объяснил:
— Баба — по-венгерски «кукла».
— Что-о?! «Баба» по-венгерски кукла??? — не поверили мы.
— Иген-иген («да-да»)! У нас это слово – комплимент: куклы красивые.
— Поня-я-ятно, — недоуменно протянули мы. — Кстати, у нас красивых девушек тоже с ними сравнивают, но говорят помягче — «куколка». Слово «кукла» имеет другое значение: тоже красивая девушка, но равнодушная, не стремящаяся к повышению своего интеллекта. Ясно?
— Поня-я-ятно, — в свою очередь, улыбнувшись, молвил Томаш. — Как интересно!
— А что такое «баба» по-русски знаешь? — снова спросили мы.
— Знаю: это синоним слова «женщина». — уверенно ответил Томаш.
— Нет, слова «баба» и «женщина» имеют разные смыслы, а то ты ещё на улице так обратишься к кому-нибудь. Универсального обращения к женщине типа «пани» или «мадам-мадмуазель» у нас не осталось, хотя когда-то в обиходе было прекрасное слово «сударыня», но, к сожалению, оно почти исчезло…
Назавтра предстоял последний «зелёный урок».
— Ну, ладно, «фиук» (по-венгерски, парни) и… бабак («куколки» во множественном числе), до свидания! А висонтлаташра!
Прощальный «зелёный урок» вновь прошел на уровне — все были довольны.

История бывших воинственных кочевников-венгров после получения ими постоянной европейской «прописки», между тем, продолжалась. Более двухсот лет осевшие мадьяры бились за место под «европейским солнцем». Венграм удалось подчинить себе обширные земли славян — словаков, хорватов, сербов, карпатских русин, а также валахов, предков румын. Королевство Венгрия стало довольно могущественным.
Но… в конце первой половины XIII века нагрянуло грозное войско непобедимого хана Батыя и, как потом написали летописи, «не стало Хунгарии (Венгрии)». Однако венграм крупно повезло: ордынцы ушли так же внезапно, как и пришли, оставив после себя полное разорение и опустошение. Тем не менее, Венгрия быстро восстановилась.
Потом снова наступило время упадка из-за внутренних распрей и нашествия Османской Империи. По мере ослабления османов оживала и Венгрия, но… под контролем австрийской династии Габсбургов. Венгры сопротивлялись австрийскому диктату, не раз поднимая восстания. Самое крупное – восстание гонведов в середине позапрошлого века – не обошлось без участия Российской Империи, носившей во времена царствования Николая Первого прозвище «жандарма Европы». То был первый «фул-контакт» россиян и венгров: Габсбурги упросили русского царя о помощи, поскольку справиться с венграми у самих не получалось. Восстание было довольно быстро подавлено. Впрочем коварные Габсбурги ответили за неоценимую помощь нашему самодержцу черной неблагодарностью: всего через несколько лет в Крымскую войну австрияки оказались в составе антироссийской коалиции.
Однако урок австрийцам пошёл впрок: почти через двадцать лет они уважили венгров, предоставив им широкую автономию, а новая империя стала именоваться Австро-Венгрией. Хорватия, Словакия, северная часть Сербии и Закарпатье фактически остались венгерскими полуколониями, а Трансильванию мадьяры и вовсе считали своей, веками враждуя за неё с румынами. Кстати, в тот период в Будапеште было построено метро — первое в континентальной Европе (второе после Лондона), чем венгры очень гордятся до сих пор.
Второе крупное противостояние россиян и венгров случилось уже в Первую мировую войну: Австро-Венгерская Империя была союзницей кайзеровской Германии. После поражения немцев и их союзников, Венгрию существенно обкорнали, оставив по Трианонскому договору в этнических границах. И если на территориях, отошедших Чехословакии и Югославии, процент венгерского населения был незначителен, то потеря Трансильвании, где проживало много мадьяр, в Венгрии была воспринята очень болезненно.
Жажда реванша во многом привела к власти в Венгрии гитлеровского прихвостня – диктатора Хорти, «сухопутного адмирала». Кстати, Венгрия по результатам арбитража 1940 года вернула себе часть утраченных после Первой мировой войны территорий. Особенно любопытен факт изъятия в пользу Венгрии северной Трансильвании, принадлежавшей Румынии, на тот момент, тоже союзницы Третьего Рейха. Поэтому «крышевавшие» и венгров, и румын немцы старались впоследствии разводить их подальше друг от друга на фронтах Второй мировой.
А вскоре произошло третье в истории столкновение Венгрии и России, теперь уже в лице Советского Союза, оно было самым кровавым и трагичным для обеих сторон. Венгры показали себя не самыми лучшими вояками, зато «отличились» как мучители пленных и мирного населения. Настолько усердными, что командующий Юго-Западным фронтом генерал Ватутин приказал «мадьяр в плен не брать».
Когда Гитлеру своротили набок скулу, его союзники, финны, румыны и болгары стали потихоньку «соскакивать», причем не просто выходить из игры, а объявлять Германии войну. Хорти стал прощупывать контакты со Сталиным, но его раскусили. В результате, «адмирала» свергли, а власть в Венгрии захватили местные фашисты из партии «Скрещенные стрелы», которые были с Гитлером до конца. Поэтому Будапешт пришлось брать. Брать упорно, жестоко, кроваво: если медали за Варшаву, Прагу и Белград вручали «за освобождение», то за Будапешт, подобно Берлину и Кенигсбергу, «за взятие».
Потом венгры стали вроде бы нашими братьями по соцлагерю: к власти пришли коммунисты, которые начали строить «новую жизнь», славить Отца народов и бороться за мир во всем мире. Память о недавнем жестоком военном противостоянии старались не ворошить. Но вот Иосифа Виссарионовича не стало, культ личности осудили, и начались брожения, причём, не только у венгров. Но именно в Венгрии в 1956 году вспыхнул антикоммунистический мятеж, ставший четвёртым нашим с венграми противостоянием. Восстание довольно кроваво подавили.
Да, историю российско-венгерских отношений позитивной назвать сложно. Однако трудолюбие венгров, наши дешевые энергоносители и бездонный советский рынок на несколько десятилетий позволили создать в Венгрии комфортный высокий уровень жизни.
Будет ли следующее, пятое, противостояние? Очень надеюсь, что нет. И дело не только в усвоенных венграми исторических уроках. Снимаю шляпу перед премьером Венгрии Орбаном и министром иностранных дел Сийярто. Их внешняя политика разумна, прагматична, дальновидна — это позволяет и им, и возглавляемой ими стране не сваливаться в нынешнюю антироссийскую истерию, хотя на венгров, безусловно, давят. Поведение венгерского руководства – пример для многих политиков Старого Света.
В 2006 году, в полувековой юбилей венгерского восстания, состоялось важное для наших отношений событие: находившийся с официальным визитом в Будапеште Владимир Путин посетил с тогдашним руководителем Венгрии мемориал жертвам тех событий и склонил голову в знак памяти и покаяния. Венгры, в массе своей, отнеслись к этому очень позитивно — то было знаковое действо для венгерского национального самосознания. С тех пор тема восстания 1956 года ими особо не муссируется, в отличие от чехов, которые, похоже, будут носиться со своей относительно бескровной «Пражской весной», как с писаной торбой, ещё много лет. Почему? Так венгры же «с Поволжья, как и мы». И это, на мой взгляд, принципиально отличает их от чехов. Похоже, наши государственные мужи, будто казанские пацаны, «забили стрелку», «побазарили», пожали друг другу руки и разошлись. Дай-то Бог!

В июне 2019 года мне удалось побывать в Будапеште. Мы с сыном ездили в словенский Марибор поклониться братской могиле, в которой похоронен наш дед и прадед полковник Красной Армии Калиничев Пётр Васильевич. Я назван в его честь. И на гранитной плите мемориала высечено его имя. Шенгенскую визу оформляли через венгерское консульство в Екатеринбурге, въезжали в Евросоюз и выезжали из него через Венгрию.
Проехали полстраны в разных направлениях - красивая, аккуратная страну, хотя Будапешт не везде параден, а въезд в него со стороны аэропорта и вовсе напомнил мне новосибирский архитектурный хаос. Буда и Пешт архитектурно отличаются друг от друга (раньше это были два разных города): Буда — малоэтажная, на высоком берегу Дуная, её венец — знаменитая крепость, памятник истории и архитектуры, а Пешт — через реку, на равнине, очень похож на Питер.
На спуске в метро на саксофоне играл уличный музыкант. Услышав русскую речь, саксофонист заиграл «Из-за острова на стрежень»! И тут чувствую, как из марианских глубин подсознания маленьким пузырьком всплывает венгерский текст этой песни: «Валлавол, а Волга ментью, эш эдьереш киш леань...». Не удержался, встал рядом с немало удивившимся музыкантом и с удовольствием запел. Спев куплет (больше не вспомнил), дал ему сто форинтов, честно: «Ну, спасибо тебе, дорогой!» — «Пожялюста!..»
Прокатились мы и на историческом, втором в Европе метро — оно совсем неглубокое, построек над ним нет, проходит под зелёной аллеей - всё такое миниатюрное, забавное — напомнило детскую железную дорогу. Впрочем, его конечная станция соединена со станцией настоящего метрополитена, построенного с помощью советских метростроевцев.
В метро я с интересом разглядывал будапештцев. Когда шумит поезд, и не слышно речи пассажиров, складывалось ощущение, что мы в московском или новосибирском метро. Внешний вид, одежда, в основном, футболки и джинсы, жесты, выражение лиц абсолютно ничем не отличимы от наших.
Нередко я что-то бодро выдавал на венгерском. Венгры, не без тени удивления, очень позитивно реагировали, тут же начиная что-то говорить в ответ. Приходилось, виновато улыбнувшись, переходить на «инглиш». Однажды сын, прислушавшись к моим мадьярским «потугам», тем не менее, оценил: «Слушай, пап, а они говорят точно так же как ты!»
Поклонились мы, возложив цветы, и памятнику советским воинам, павшим при взятии Будапешта — большому торжественному монументу с золочёными буквами и красивой анфиладой. Он находится в парке за очень красивым зданием парламента. Памятник чистый, ухоженный, никаких надписей, не в пример оскверненным нашим мемориалам где-нибудь в неблагодарных Польше или странах Прибалтики.
А вот международный аэропорт имени Ференца Листа откровенно разочаровал: наши Домодедово или Внуково, не говоря уже о Шереметьеве, — дворцы, по сравнению с ним. Да что там Москва, даже в Новосибирске аэропорт несравнимо лучше. И сесть негде. Улетали мы из Будапешта в три часа ночи — народ вповалку лежал на полу, я глазам своим не поверил: ребята, и это — Европа? Благо стояли очень тёплые деньки. Словом, музыка Листа на два порядка лучше аэропорта, его именем названного.

Занятия на курсах, тем временем, подходили к завершению. Вскоре предстоял отъезд наших венгерских и болгарских подопечных. Ну а нам с Ширшем — грустное прощание со ставших близкими Томашем, Ласло, Юдит и Жужей.
За день до заключительной встречи на филфаке с вручением, как и год назад, свидетельств об окончании КРЯ и вечерним прощальным ужином в ресторане МЦ, я решил пригласить наших друзей к себе домой — они с радостью согласились. Проживал я с родителями в скромной панельной хрущёвке-двушке на Курчатова — хоромы не ахти какие, но у нас всегда было чистенько и аккуратно. Визит прошёл хорошо, мы пообщались, пообедали (спасибо маме), я показал им свои коллекции марок и значков.
Ко мне мы ехали на двенадцатом маршруте трамвая до Даурской, весело хмыкнув на повороте с Ершова на Гвардейскую у ресторана «Ак чарлак». Но обратно решили с Ширшем вернуться на шестом или восьмом троллейбусе до Кольца, как я обычно каждый день ездил на учебу.
Спустились пешком по Комарова на остановку «Танковая» — и на троллейбусе по Оренбургскому тракту. Мимо Танкового училища, мимо исчезнувшего ныне Питомника, что был напротив училища и ВДНХ, и где я школьником бегал на лыжах на уроках физкультуры. Далее под железнодорожным мостом, по Павлюхина, мимо ипподрома, ДК имени Кирова, где сейчас филармония имени Тукая, потом поворот на Жданова, ныне Назарбаева.
Казань-Казань… Казань восьмидесятых. Разлитая в воздухе патриархальная провинциальность, приправленная лёгким восточным колоритом. Смешение архитектурных стилей и укладов жизни, контраст импозантности дворянских, купеческих кварталов города и захолустья трущоб слобод и околотков, зачастую близко соседствовавших друг с другом в самом центре города. Старушки-татарочки в длинных белых платках, серьёзные белобородые бабаи в тюбетейках с палочками, в мягких сафьяновых сапожках, и русские бабули в традиционных цветастых платочках. Угрюмые гопники в голубых олимпийках, заправленных в широкие, на два-три размера больше, штаны и мятые мужички в домашних вытянутых трико, увлечённо «забивающие козла» в домино за столом под деревьями – обязательном атрибуте любого казанского двора.
Представляю, как естественно и органично неслось бы над всей этой безмятежной благодатью переплетение переливов колокольного звона и умиротворяющих напевов сур из Корана! Но я сожалею, что колокольни и минареты слились в едином благозвучии, создающем неповторимую ауру родного города, уже после моего отъезда из Казани.
Сегодняшняя Казань, разумеется, смотрится лучше прежней. Наверное, ни один город России, кроме, пожалуй, Москвы и Грозного, внешне не преобразился столь разительно. Реконструирован исторический центр, отреставрированы все городские мечети, церкви и монастыри, в Кремле построена самая большая в Европе мечеть «Кул Шариф», запущено метро, возведён новый мост через Волгу. Казань, этот честолюбивый и амбициозный, колоритный и динамичный город, застраивает ныне помпезными зданиями и дворцами районы, где когда-то торчали трущобы. Казань, сделав «евроремонт», утратила обаяние патриархальности.
Впрочем, я отвлекся. Наконец, повернув со Жданова на Свердлова, поехали по деревянно-резной, зеленой и захолустной Суконной слободе. Остановка «Театр кукол». Справа красивый, исполненный в стиле сталинского ампира кинотеатр «Победа», слева, чуть ниже по Лукомского, сам кукольный театр, располагавшийся, в то время, в здании бывшей церкви. Ближе к пересечению с улицей Свердлова к нему примыкал районный военкомат. С весны и осени у его ворот в течение нескольких недель постоянно толпилась галдящая, шумящая, поющая, не всегда трезвая призывная братия в телагах и робах, с рюкзаками на спине. Одевались всегда похуже: по прибытии в военные части обмундируют по уставу. Вместе с призывниками стояли провожавшие их кореша, отцы, матери и подруги.
Вид этой колоритной разношерстной толпы вызвал у венгров сильное удивление и неподдельный интерес. Посовещавшись между собой на венгерском, Томаш спросил:
— Петья, Андрэй, а кто эти люди?
Ответили не сразу. Подумалось: а зачем им говорить правду? Что-то объяснять, растолковывать. Служба в Советской армии всегда была чем-то общественно важным, значительным, глубоко личным событием в жизни каждого бывшего призывника. Последуют дальнейшие вопросы, служили ли мы сами, если не служили — почему? Что, военная кафедра университета, будущие офицеры запаса? А что это? И так далее. Да и местонахождение военкомата — лишняя для иностранцев информация.
И я решился устроить последний «театр для кукол». Думаю, Ширш тему схватит мгновенно, ещё и подыграет.
— Ты, Томаш, название остановки слышал? – спрашиваю.
— Да, «Театр для кукол».
— Не «для кукол», а просто «кукол», кукольный театр, по-другому. Так вот. У нас в Татарии он очень популярен, и дает представления не только для детей. Люди приезжают со всей республики, билетов не достать, поэтому и стоят в очереди по нескольку дней.
На лицах венгров — крайнее изумление: надо же, какой прелюбопытнейший факт!
— А почему они, э-э-э, с мешки? — допрос продолжился.
— Не «с мешки», а «с мешками». — поправил я. — Видишь ли, они стоят в очереди не один день, в мешках, правильнее, в рюкзаках — запас еды, зонты, если пойдёт дождь, тёплые вещи, если похолодает. Пока стоят, одеваются похуже, но на спектакль, конечно же, нарядятся. Ну и заводятся знакомства, люди общаются, шутят, смеются, немножко выпивают — в общем, заполняют досуг в процессе ожидания покупки билетов. Вы же заметили, какие у нас в Татарии общительные и жизнерадостные люди?
Причем толкал я эту туфту с таким каменным лицом, что у венгров не возникло ни малейшего подозрения, что их разыгрывают. Хотя Ширш, друг называется, не подыграл. Заслышав мои «разъяснения», он, резко отвернувшись, принялся якобы что-то внимательно рассматривать в противоположное окно троллейбуса, но я заметил, что его стало немного потряхивать от смеха.
Рядом стояла пара пассажиров, они, поняв, что мы сопровождаем иностранцев, тут же «въехали в тему». Один из них, закусив обе губы, стал часто покашливать, другой, как и Ширш, резко отвернулся. Хорошо, думаю, что рядом не оказалось очередного случайного правдоруба, ещё и, не дай бог, призывавшегося с этого военкомата.
Наконец, конечная остановка «Кольцо». Тот пассажир, что, как и Ширш, отворачивался, выскочил из троллейбуса и, забежав за угол, захохотал. Правда, венгры этого не увидели — мы придержали их в салоне. Вышли. Ширш с пунцовым от старательно подавляемого смеха лицом шумно выдохнул и попытался успокоить дыхание.
Кстати, троллейбусы, издававшие характерный поющий звук, по бывшей Свердлова больше не ходят. От перекрестка с улицей Артёма Айдинова по нынешней Петербургской вдоль фасадов невысоких домов, стилизованных под Питер, и далее по Баумана тянется пешеходная зона.
Через день последнее занятие и, наконец, прощальный ужин... Мы тепло простились с экс-курсантами, с нашей четверкой обменялись адресами. У наших красавиц-«баб» (напомню, «кукол», по-венгерски), Жужанки и Юдит, даже блеснули слёзы на глазах. Уж не знаем, что они расскажут у себя про невероятную популярность в Татарстане кукольного театра. Сейчас он находится в новом сказочном здании неподалеку от старого. Военкомат, к слову, тоже переехал.
Через месяц после их отъезда я получил письмо от Юдит. Она писала, что сама из города Веспрем, фамилия Надь, ей восемнадцать лет, занимается гимнастикой (фигурка у нее действительно была прекрасная). Вспоминала, как ей было хорошо в Казани, и какими полезными оказались курсы. Сообщила, что на днях посмотрела фильм «Москва слезам не верит», вынеся свою оценку: «Я считаю, что это шедевр». И в конце: «Петя, ты мне очень понравился, хочу еще тебя увидеть, будешь в Венгрии давай встретимся».
Я был приятно удивлен этим неожиданным признанием. А заканчивалось письмо и вовсе обескураживающе: «Не женись на твоей девушке, она с тобой не подходит». Как говорится, «точка». Кстати, насчет моей тогдашней студенческой подруги Юдит действительно оказалась права. Да и ревнивый Насибулла на своей Ирочке тоже так и не женился.
Я ответил. Написал, что рад весточке, но развивать тему «любви и дружбы» не стал. Что всё было замечательно, что «вы, ребята, отличные», и так далее. Словом, завязалась переписка, продлившаяся более года, хоть и нечастая, но регулярная. Почему не дольше?
Через год я окончил университет, получив госраспределение недалеко от «Прародины венгров» на Оби, под Новосибирск, «город, где судьба меня ждет». Во Всесоюзный НИИ молекулярной биологии, режимную закрытую организацию, впоследствии реорганизованную в ныне широко известный вирусологический центр «Вектор». На второй день после приезда я написал Юдит, поделившись впечатлениями о своём новом месте пребывания. Письмо бросил в почтовый ящик нашего отделения связи. Через день меня пригласили в первый (режимный) отдел. На столе сотрудника отдела лежало адресованное Юдит письмо. Меня попросили написать объяснительную записку. Я изложил, мол, так и так, просто интернациональная студенческая дружба. Поскольку в тот момент я ещё не успел сдать экзамен в первом отделе, подписаться под ворохом инструкций и положений о моём новом статусе работника «почтового ящика», меня простили. Одно из жёстких требований гласило: любые связи с иностранными гражданами запрещены.
На момент поездки в Венгрию я уже почти четверть века не работал на «Векторе». Перед отъездом благоразумно решил не пытаться отыскать Юдит, хотя ее адрес сохранился: тридцать пять лет небытия — срок более чем приличный. Проезжая через полстраны, созерцая поля и виноградники, костёлы и домики под черепичными крышами, погрузился в воспоминания: молодость, Казань, университет, лето, курсы, студенты, «зелёные уроки», песни, «куколки»-венгерки — эх, счастливые безмятежные времена… Но куда я пропал, почему столь внезапно оборвалась наша переписка, моя венгерская «баба» так и не узнала…