Сорверфи просыпался медленно, неохотно, как старик, которому надоело встречать рассветы и знать, что они ничего не изменят. Туман не рассеивался, а лежал низко, прижимая крыши к земле, глуша звуки шагов и скрип телег. Свет не пробивался резко, а проступал сквозь облака грязно-серым пятном, не обещая тепла.
Итан стоял у ворот кузницы, переминаясь с ноги на ногу, чтобы разогнать холод, пробравшийся за ворот куртки. Камень мостовой холодил подошвы сапог, проникая до костей. Он втягивал носом утренний воздух, глубокой, привычной тягой, словно проверял, не изменилось ли что-то за ночь.
Запах угольной гари, сырой древесины и прелой земли висел в воздухе, напоминая, что в этом мире всё остаётся неизменным.
Запахи, которые не менялись ни в Фархолде, ни здесь, ни в любом другом городишке, где Итану доводилось ночевать под чужим именем. Это был запах выживания, вечный и неизменный. Он напоминал о том, что где бы ты ни был, жизнь остается борьбой за тепло и кусок хлеба.
Менялись лица в толпе, безразличные или злобные. Названия на вывесках таверн, стертые дождями и временем. Цвет форменных курток у стражников — здесь не серый, как пять лет назад, а черный с серебром. Менялись законы, которые писались для одних и игнорировались другими.
Но суть оставалась той же. Сильный бьет слабого. Деньги решают, кто прав, а кто виноват. И кто-то всегда стоит у наковальни, а кто-то держит молот. Итан был тем, кто пока стоял у наковальни, но он не собирался оставаться там вечно.
Итан выдохнул, облачко пара растворилось в тумане, не оставив следа. Гром вышел из пристройки, тяжело ступая. Дверь скрипнула, пропуская его в предрассветный полумрак. Он на ходу затягивал кожаный фартук — жесткий, покрытый пятнами окалины и жира, пропитанный запахом гари так глубоко, что ткань уже не помнила своего исходного цвета. Ремни скрипнули, когда он затянул узел на спине. Увидев Итана, стоящего у ворот, кивнул — коротко, резко. Без улыбки, без лишних слов, даже без привычного ворчания.
Язык жестов в кузнице был важнее речи. Короткий кивок Грома означал лишь одно: ты не опоздал, и для сурового старика это было высшей формой похвалы.
— Топор возьми, — бросил Гром, проходя мимо к горну. Он не остановился, проверяя тягу в мехе. — Дров во дворе мало. А у меня сегодня заказ серьезный. Огонь жрать будет много.
Итан шагнул к поленнице, поднял топор. Лезвие блеснуло в сером свете утра.
— Какой заказ?
— Гномы придут. Подковы забирать.
Итан уже занес руку для удара, но замер.
— Гномы? Здесь? В Сорверфи?
— А что такого? — Гром поворошил угли кочергой, искры брызнули на фартук. — Лес рядом, руды нет. Гномы без металла не сидят. Им подковы менять, телеги чинить, инструмент править. Или ты думал, они только под землей живут да золотишко считают? Они торговать умеют не хуже людей.
Итан пожал плечами, выходя во двор. Воздух был холодным, лицо обволакивал влажный туман. Про гномов Итан знал мало — только то, что рассказывали в порту пьяные матросы да бродячие торговцы. Бородатые, низкорослые, упрямые, славные мастера. Говорили, они помнят обиды дольше, чем люди живут. Не любят, когда лезут не в свое дело, и слово держат крепче стали.
Итан занес топор, примериваясь к чурбаку. И еще он предполагал, что они, как и все, кого он встречал в этом мире, не делились на хороших и плохих. В книжках их рисовали либо благородными союзниками, либо жадными торгашами. В жизни же были просто людьми. Ну, не совсем людьми — низкие, крепкие, с глазами, привыкшими к темноте шахт, — но сути это не меняло. Среди гномов тоже были те, кто продаст тебя за мешок монет, и те, кто прикроет спину без вопроса.
Итан ударил. Топор вошел в дерево с глухим стуком, щепки отлетели в стороны. Гномы в городе — это перемена. Нужно будет присмотреться. Кто приедет? Сколько их? И главное — с кем они говорят. Если с рыжим стражником — значит, враги. Если молчат и делают дело — значит, нейтралы.
Древко топора вибрировало в ладонях, отдавая в плечо. Работа успокаивала, выстраивала мысли в ряд. Гром прав. Металл нужен всем. И тем, кто под землей, и тем, кто на поверхности. И тем, кто прячется в тени. Итан рубил дальше, ритмично, пока мышцы не начали ныть. Гномы придут. А он будет смотреть. И слушать. Как всегда.
Работа шла размеренно, без суеты. К полудню возле поленницы выросла аккуратная горка, колода к колоде, словно кирпичная кладка.
Итан уже собирался занести топор в кузницу, стряхнуть пот со лба, когда с дороги донесся звук. Не стук копыт и не скрип телеги. Тяжелый, размеренный топот. Металл о камень. Ритмичный, как удары молота, но медленнее. Двое. Нет, трое. Итан обернулся, машинально поправив нож на поясе. Пальцы коснулись рукояти — привычка, от которой нельзя было отказаться, даже когда вокруг вроде бы спокойно. Со стороны леса, через редкие кусты и грязь проселочной дороги, к кузнице пробирался караван.
Две низкорослые, но широкие фигуры шагали по краям дороги, между ними — навьюченная пони. Итан никогда не видел гномов вживую, но спутать их с кем-то еще было невозможно. Слишком уж плотно они стояли на земле.
Они были невысокими — едва до груди Итану. Но ширина плеч и рук заставляла забыть о росте. Они казались вытесанными из гранита, монолитными. Первый гном, тот, что шел впереди, нес на плече тяжелый молот. Не инструмент для работы, а скорее оружие, рукоять, обитая медью, головка темная, вороненая. Борода у него была рыжая, густая, заплетенная в несколько тугих кос, на концах которых позвякивали металлические колечки. При каждом шаге кольца тихонько сталкивались, издавая мелодичный звон, перекрывающий шум ветра.
Куртка из толстой, дубленой кожи, прошитая двойным швом. Штаны в заплатах, но заплатки эти были из лучшей кожи, чем сама основа. Сапоги с железными носами и подковами на подошвах, при каждом шаге выбивающие искры из каменистой тропы. Пони рядом ступала в такт хозяевам, нагруженная тюками, упакованными в просмоленную ткань.
Итан медленно убрал руку с ножа. Угрозы в их движении не было, только тяжесть. Но тяжесть эта давила на воздух вокруг. Гром вышел из кузницы, вытер руки о фартук.
— Вот и гости, — сказал он тихо. Итан кивнул. Гости были именно такими, какими он их представлял. Тяжелыми, надежными и опасными, если их разозлить. Дело обещало быть интересным.
Второй гном был старше. В бороде серебрилась седина, словно иней на темном камне, пряди были тоньше, но заплетены так же туго. Лицо в глубоких морщинах, кожа напоминала старую пергаментную карту, исчерченную линиями жизни и труда. Но глаза — светлые, цвета выцветшей стали, цепкие, молодые — смотрели так, будто видели Итана насквозь. Через скромную одежду, сквозь кожу, прямо до костей. В этом взгляде не было злобы, только холодная, профессиональная оценка. Гном сканировал пространство, фиксировал угрозы. Он шел без оружия, считая себя слишком крепким для нападения, или же зная, что оружие ему не понадобится. Только длинная трубка из темного корня торчала из-за пояса, да на боку висела потертая кожаная сумка, глухо звякающая внутри чем-то твердым. Камни? Инструмент? Монеты?
— Гром! — рявкнул первый, едва они подошли к воротам. Голос у него был такой, что у Итана заныло в зубах, вибрация прошла по костям черепа. Низкий бас, привычный командовать в шахте, где шум кирок и породы глушит обычные слова. — Подковы готовы? Мы не собираемся торчать тут весь день. Дорога не ждет.
Гром не смутился крика, не нахмурился. Для него это было обычное приветствие, знак уважения через силу голоса.
— Готовы, — ответил он спокойно, бросив тряпку на наковальню. Глянул на гномов, потом перевел взгляд на Итана. В этом коротком взгляде было четкое задание: не мешай, не говори лишнего, но будь полезен. Проверка на доверие. — Помогай. Подковы вон там, у наковальни. Не урони. Они тяжелые.
Итан метнулся внутрь, минуя горячий горн. Воздух здесь был гуще. Связка лежала на столе, прикрытая мешковиной. Он поднял ее. Металл позвякивал, холодный и тяжелый. Это была не обычная штамповка для крестьянских лошадей. В голубоватом отблеске закаленной стали мелькнул замысловатый узор — не просто подковы, с рунами. Тонкая гравировка вдоль края, знаки, которые Итан не понимал, но чувствовал их смысл. Укрепление. Защита от камня. Для гномских пони, ходящих по горным тропам, это было не лишнее. Работа Грома была безупречной.
Он вынес заказ, чувствуя на себе взгляд старшего гнома. Тот следил за каждым его движением, за тем, как Итан держит вес. Одобрения в глазах не появилось, но и презрения тоже. Просто констатация факта: человек справился. Итан поставил связку на землю, рядом с сапогами гостей. Металл глухо ударился о камень.
Старший гном подошел ближе, ступая тяжело, но бесшумно для своей комплекции. Он протянул руку, взял одну подкову из связки. Пальцы у него были толстыми, узловатыми, покрытыми сетью мелких шрамов и ожогов — руки мастера, который не боится раскаленного металла. Он повертел изделие в руках, оценивая вес, баланс. Провел большим пальцем по гравировке, ощупывая каждый завиток руны. Затем поднес к уху, слегка ударил ногтем по стали, прислушался к звону. Чистый, высокий тон. Никаких трещин, никаких скрытых дефектов.
Потом кивнул. Коротко, резко.
— Gut, — слово прозвучало гортанно, твердо, словно камень упал на железо. — Хорошая работа, Гром. Жила крепкая, закалка ровная. Плачу как договаривались.
Он развязал кошель, висевший на поясе. Кожа была старой, затертой до блеска. Отсчитал монеты на ладонь, протянул кузнецу. Итан заметил: серебро, не медь. Крупные, тяжелые кружки с профилем какого-то гномьего короля. Дорогой заказ. Гром взял деньги, не пересчитывая. Доверие между мастерами стояло дороже золота.
— Погоди, — сказал Гром, когда гном уже повернулся уходить, цепляя кошель обратно. — Ты мне должен.
— Чего еще? — Гном нахмурился. Рука инстинктивно дрогнула к поясу, где могла быть скрыта рукоять кинжала. — Я плачу вовремя.
— Не деньги. Помощник мой. Работы ищет. Толковый. — Гром кивнул на Итана, не поворачивая головы. — Руки есть, спина крепкая. А у тебя в караване людей много не бывает. Дорога долгая, охрана нужна.
Гном обернулся. Глаза его прошлись по Итану — медленно, методично. От стоптанных сапог, покрытых грязью дороги, до залатанной куртки, пахнущей углем. Задержались на руках — шрамы от мозолей, отсутствие дрожи. На лице — шрам на щеке, взгляд спокойный. Оценка профессионала.
— Mensch? — спросил он у Грома, не отводя взгляда от Итана.
— Ja. Aber ein guter, — ответил Гром без запинки.
Итан не понял ни слова, но смысл уловил по интонации. Вопрос, оценка. И решение, которое сейчас примут за него, без его спроса. Караван — это тоже риск. Чужие люди, новые дороги, неизвестность.
— Я не нанимаюсь в караван, — сказал Итан. Спокойно, без вызова. Просто факт. Он не смотрел на Грома, смотрел на гнома. — Спасибо за предложение. Но нет.
Гном приподнял бровь. Морщины на лбу собрались в глубокие складки, будто трещины на скале.
— Почему? — спросил он на ломаном общем наречии. — Деньги плохие? Дорога опасная?
— У меня работа здесь. И лошадь есть. — Итан соврал. Пепел был стар, но вынослив. Дело было не в коне, и гном это, кажется, понимал. — Старая, тяжело ей по горным дорогам. Не выдержит перехода. Оставлять не могу.
Старший гном помолчал. Ветер шевелил косы в его бороде. Потом хмыкнул — не то насмешливо, не то одобрительно. Уголок рта дрогнул.
— Торопится, — сказал он Грому, кивая на Итана. — Горячий. Не думает.
— Не горячий, — возразил Гром, вытирая руки о фартук. — Осторожный. Разница есть.
— Есть, — согласился гном. В его голосе появилось что-то похожее на уважение. Он повернулся к Итану.
— Как звать?
— Итан.
— А меня — Торбен, Sohn des Donners, aus dem Clan der Eisenrüstung. — Он выпрямился, и в этот момент казался выше любого человека. — Но для тебя — Торбен, если запомнишь.
Он сунул руку в потертую кожаную сумку на боку, вытащил что-то и бросил Итану. Движение было быстрым, неожиданным. Тот поймал на лету — рефлексы сработали раньше мысли. В ладони оказался маленький, тяжелый кусочек металла.
— Возьми. Если передумаешь — найдешь меня. Следы каравана легко читать. У меня в караване всегда есть место для того, кто не боится сказать «нет», когда не хочет. А таких я уважаю. Лжецов и подхалимов у меня хватает.
Он кивнул, коротко, по-военному. Гномы двинулись дальше, не оглядываясь. Подкованная пони зацокала следом, металл копыт звенел о камни дороги. Итан смотрел им вслед, сжимая в пальцах теплый металл. Наконец, посмотрел на нее. Кажется – гномья руна. Руна была вырезана старательно, с любовью — края отполированы, углы четкие. Наверное, чтобы приносить удачу. Или чтобы помнить, что отказ иногда дороже согласия.
Гром хмыкнул, спрятав серебряные монеты в сундук под наковальней.
— Не хочешь спросить, что он сказал? Перед тем как уйти.
— А что он сказал? — Итан разжал ладонь, глядя на знак.
— Спросил, зачем человек ему в караване. Я сказал, что ты – толковый. Хороший, для человека.
— Это как? — Итан усмехнулся.
— А вот так, — Гром усмехнулся в бороду, глаза блестели. — Гномы людей не жалуют. Слишком шумные, слишком быстрые, не умеют ждать. Слово для них — ветер. Но если ты умеешь работать руками и не лезешь с разговорами — они тебя примут. Как равного.
— А руна? — Итан перевернул пластинку. На обратной стороне ничего не было.
— На память. И на удачу. Торбен ведь не просто вручил ее, а швырнул без предупреждения. Проверял. Поймал?
— Поймал.
— Значит, глаза быстрые. Реакция есть. Гномы это ценят. Больше, чем силу. — Гром повернулся к горну, подбросил угля. Огонь вспыхнул. — Работать будем или стоять будем, язык чесать?
Итан убрал руну в карман, поближе к телу. Взялся за меха. Рукоять была знакомой, тяжелой. Работа ждала.
В полдень жара стала невыносимой даже внутри кузницы. Воздух дрожал над горном, делая контуры инструментов размытыми. Гром ударил молотом по наковальне последний раз — сигнал окончания утренней смены — и кивнул на стол в углу.
— Обедать будем. Пока уголь не остыл.
Он поставил на стол глубокую миску с густой похлебкой, где плавали куски репы и мяса, краюху черного хлеба и кружку мутного кваса. Гром закурил какую-то трубку. Итан сел, чувствуя, как ноют мышцы предплечий. Ел молча, быстро, механически заглатывая горячую пищу. Обдумывал утро. Визит гномов, разговор, странная монета в кармане. Все это не укладывалось в привычный ритм выживания.
— Ты про гномов расскажи, — попросил он, когда с едой было покончено. — Я их только в сказках видел. А эти... настоящие.
— Чего рассказывать? — Гром откинулся на лавку, чиркнул кресалом о трубку. — Видел их. Крепкие, упрямые. Для них работа — святое. Увидят халтуру — больше не придут, увидят хорошую работу — уважат. Язык гортанный, но Торбен наш понимает. Это главное.
— А ты знаешь их язык? — Итан склонил голову набок.
— Немного. — Гром выпустил колечко дыма, оно поплыло к потолку, смешиваясь с копотью. — Когда молодой был, в Гритранд ездил. Там с ними работал в шахте. Хотя и живут они в основном у нас, в Брампленде. Научился вежливости. «Gut» — хорошо. «Schlecht» — плохо. «Wann?» — когда. Да еще «Bier» — пиво, это первое слово, которое любой гном тебя научит, если хочет дружбы.
— Bier я и сам знаю, — усмехнулся Итан. В портах это слово было универсальным.
— Знаешь, — согласился Гром, глаза блеснули из-под седых бровей. — А вот «Arbeit» — работа — они произносят так, будто это святое. Работа для них не способ заработать, а смысл.
— А Торбен. Он что, вожак? — Итан вспомнил тяжелый взгляд гнома.
— Старшина каравана. У них так: кто старше, тот и главный. Не по годам — по опыту. Торбен ходил в дальние походы, знает дороги через Империю, через горы. Знает, где лавины, где разбойники, где имперские заставы. Если он говорит, что место опасное — значит, опасное. Если он говорит, что человек надежный — значит, проверил.
— А руна на подковах. Зачем? — Итан кивнул на пустое место у наковальни, где лежала связка. — Я видел узор.
— От нечисти. — Гром пожал плечами, стряхнул пепел на пол. — Или от лихого глаза. Говорят, гномья руна держит коня крепче, чем любая подкова. И дорогу показывает, если сбиться в тумане. Я в это не очень верю, металл есть металл. Но работаю как просят. А они верят. Вера тоже сила.
Итан вынул из кармана металлический кругляш, подаренный Торбеном. Рассмотрел при свете окна. Тонкая вязь, уходящая в глубину металла. Не штамповка, ручная работа.
— А эта? Что значит? — Он протянул руну Грому. Старик взял ее, покрутил, провел ногтем по канавкам. Вернул обратно.
— Не знаю. — Гром выпустил дым, прищурился. — Личная печать клана не выглядит так. Может, «удача». Может, «возвращайся». Может, «осторожнее, человек, ты мне понравился, не сдохни раньше времени». Это не товарный знак, Итан. Это знак доверия.
Итан спрятал руну обратно, ближе к телу.
— Они уйдут далеко?
— Через неделю будут у перевала. Потом — в горы.
— Понятно.
Итан встал. Разговор окончен. Информация принята. Руна была не просто подарком, это был ключ. Ключ к пути, который он пока не выбрал. Но знать, что он есть — успокаивало. Взялся за меха.
— Вот и правильно, — Гром затушил трубку о подошву сапога. — Металл остывать не любит.
…
Поработав еще часа два, Гром до вечера ушел по делам Гильдии кузнецов, оставив горн на Итана. Жар требовал ухода, но духота внутри давила на виски. После обеда, когда солнце перевалило зенит, Итан решил, что ему нужен воздух. Он подбросил угля, перекрыл тягу, чтобы огонь тлел медленно, и вышел за ворота.
Ноги сами понесли его не домой и не к конюшне, а вниз по улице, к площади. Там, в тени навеса, стояла злополучный «Грош». Итан толкнул тяжелую дверь, вошел, привычно щурясь от полумрака.
Здесь было людно: торговцы, возчики, пара местных мастеров. Итан прошел к стойке, кивнул трактирщику, положил медную монету. — Кружку. Темного.
Он отошел к столу в углу, спиной к стене. Так удобнее. Видно вход, видно тех, кто внутри. Он сделал глоток, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло, смывая угольную пыль. Голова прояснялась.
Через полчаса дверь открылась снова. В проеме возникли силуэты в черном. Стражники Гильдии. Трое. Итан напрягся, пальцы инстинктивно дернулись к поясу, но он заставил себя расслабиться. Просто пить эль. Просто отдыхать.
Стражники заняли стол у окна. Сняли перчатки, положили на стол арбалеты. Один из них, рыжий, с волосами цвета ржавчины, собранными в хвост, говорил громче всех. Итан прислушался, не поворачивая головы.
— ...дорога через перевал закрыта, снег еще не сошел, — голос рыжего был хриплым, уставшим. — Придется идти через долину. Там посты имперские. — А если гномы? — спросил второй, моложе. — Гномы нейтралы. Их не трогаем. Главное — люди. Беглые, контрабандисты.
Они не искали никого конкретно здесь. Просто обсуждали маршруты. Рыжий чаще молчал, слушал остальных, но взгляд его скользил по залу цепко, фиксируя лица. На Итане взгляд задержался на секунду — оценивающе, без интереса — и скользнул дальше. Чужак в рабочей куртке, с кружкой эля. Часть интерьера.
Итан допил эль, оставил монету на столе и вышел. Не демонстративно, но и не прячась. Пусть помнят: здесь был кузнец, не более. На улице воздух показался свежим, хоть и пропитанным городской пылью.
Он постоял минут у входа, проверяя, не пошли ли следом. Нет. Стражники остались внутри. Итан поправил ворот куртки и повернул обратно к кузнице. Солнце уже клонилось к закату. Работа ждала. Огонь нельзя оставлять без присмотра надолго.

…
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, заливая двор косым, тусклым светом, Итан снова заглянул в кузницу. Лучи цеплялись за края наковальни, выхватывая из полумрака царапины на металле. Тени от столбов навеса вытянулись, легли на землю длинными черными пальцами, словно пытаясь ухватить уходящий день. Внутри было тихо. Гром уже ушел, оставив горн догорать. Старик не предупредил, не сказал «доделывай», просто исчез между ударами молота, доверив конец дня ученику. Это было знаком доверия, который весил больше слов. Оставить огонь на чужого — риск. Оставить на Итана — решение.
Итан подошел к горну. Огонь угасал, красное свечение стало глубже, темнее, будто зверь, готовящийся впасть в спячку. Он проверил угли кочергой, аккуратно разворошил слой серой золы. Жар еще дышал, пульсировал в глубине, но требовал пищи. Подбросил последние поленья — сухие обрезки, щепки, которые обычно шли на растопку. Уложил их поверх тлеющих углей, присыпал золой по краям, перекрыв доступ лишнему воздуху. Чтобы к утру жар не пропал. Огонь не должен умереть ночью — растопить заново сложнее, чем сохранить. Это было первое правило, которое Гром вбил ему в голову вместе с первыми ударами молота. Мертвый горн — мертвая кузница.
Итан выпрямился, почувствовал, как хрустнула спина. Мышцы ныли, уставшие за день ритма. Воздух внутри еще был горячим, насыщенным запахом металла, угля и пота, но снаружи уже тянуло вечерней сыростью. Вышел во двор, натягивая куртку. Грубая ткань была холодной, успела пропитаться дневной влагой и запахом конюшни. Он застегнул пуговицы, проверяя привычным движением, где лежит нож на поясе. Рукоять легла в ладонь знакомой тяжестью. День закончился. Работа в кузнице окончена. Начиналась другая работа. Та, что ждет в темноте, где нет наковальни, а есть только тени и вопросы.
Корен сидел у конюшни на перевернутой деревянной бочке, обрамленной железными обручами. В руках он держал кусок кожи и щетку, методично вычищая грязь из ремней сбруи. Движения были привычными, автоматическими. Пепел стоял рядом, привязанный к столбу, сонно жуя сено. Голова коня клонилась вниз, глаза полузакрыты, но уши его настороженно подрагивали — ловили шорохи в темнеющем дворе, улавливали шаги, которых не слышал Итан. Лошадь чувствовала опасность лучше человека.
— Гномы, говорят, приходили, — начал Корен, не поднимая головы. Щетка скребла по коже с сухим шуршанием. — Хозяин видел, как они к кузнице подъехали. Грохот стоял, будто земля трясется.
— Приходили. И ушли, — ответил Итан. Он опустился на вторую бочку рядом, доски скрипнули под весом.
— А мне хозяин сказал, они до леса доходят, а потом через Империю в горы. Руду везут, вроде. Или металл готовый. Путь неблизкий, опасный.
— Может быть, — Итан вытянул ноги. Устало прикрыл глаза. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом.
— И что, не спросил, нельзя ли с ними? — Корен наконец отложил скребницу. Кожа ремня блестела от масла. — Я думал, ты хочешь уйти из этой дыры.
Итан помолчал. Ветер шевелил солому под ногами.
— Спросил. Сказали — есть место. Охрана нужна, руки нужны. Торбен лично предлагал.
— А ты? — Корен повернулся всем корпусом, взгляд стал острым, внимательным.
— А я сказал — у меня работа. И лошадь есть.
Корен фыркнул, потер переносицу, испачканную маслом.
— Итан, ты чего? Нам деньги нужны. В караване платят больше, чем в этой дыре. Серебром, не медью. А лошадь твоя неделю без дела стояла, я ей овса подсыпал потихому от хозяина, отдохнула. Пройдемся пешком, груз на них, а она налегке пойдет. Выберемся отсюда, пока тепло.
— Империю надо будет пересекать, — сказал Итан тихо. Он открыл глаза, посмотрел на друга. В темноте зрачки казались черными провалами.
— И что? — Корен пожал плечами, но в голосе появилась неуверенность. — Империя большая. Затеряемся.
— Я тебе уже говорил.
Корен взял в руки сбрую, повертел в руках, будто ища ответ в кожаных ремнях.
— С гномами, может, иначе. Они нейтральные. Их не трогают.
— Может, — согласился Итан. — А может, и нет. Я не хочу проверять.
Итан достал из кармана руну. Подержал на ладони. Металл блеснул в последних лучах заходящего солнца, тускло, кроваво-красно. Узор казался живым, будто двигался при свете.
— Он ее тебе зачем дал? — спросил Корен, наклонившись ближе.
— Чтобы помнил.
— О чем?
— Что отказываться иногда тоже можно. Что честность ценится.
Корен хмыкнул, но спорить не стал. Он понимал, что упрямство Итана — это не гордость, а инстинкт выживания. Только спросил:
— А ты ее оставишь? Или выбросишь, чтобы не тянула?
— Оставлю. — Итан сжал пальцы, металл впился в кожу. Убрал руну обратно, во внутренний карман, ближе к сердцу. — На удачу. Говорят, гномы в этом понимают. Лучше их удача, чем ничья.
Пепел вздохнул шумно, фыркнул и переступил с ноги на ногу, цепь звякнула. Корен полез в карман, чиркнул кресалом, зажег маленький фонарь. Желтое пламя колыхнулось, выхватив из темноты лица, стены, солому. Повесил фонарь на крюк у входа. Свет стал островком безопасности в наступающей ночи.
— Сегодня воронов не видел, — сказал Корен будто невзначай. Голос стал тише. — Ни у ворот, ни на площади.
— Я видел, — ответил Итан. Он смотрел на пламя фонаря. — В таверну заходили. Вечером. Пили, болтали. Рыжий был с ними.
— И что? — Корен замер, рука зависла над скребницей.
— Ничего. — Итан помолчал, взвешивая слова. — Просто болтали. О дороге, о погоде. Но рыжий слушал больше, чем говорил. И смотрел на вход.
Корен хотел спросить еще, спросить, не заметили ли они Итана, но передумал. Знание иногда было тяжелее незнания. Достал из-за пазухи хлеб, завернутый в тряпицу. Разломил пополам. Итан молча принял свою долю. Мякиш был шершавым, но хранил тепло тела Корена и пах домом. Они ели молча, слушая, как за стеной шумит ветер. Это было лучше слов.
Они сидели в темнеющей конюшне, погруженные в полумрак, который постепенно сгущался, заполняя углы плотной тенью. Воздух стоял спертый, насыщенный запахом прелого сена, конского пота и тепла животных.
Итан слушал окружающие звуки, вычленяя их из тишины. Рядом, в стойле, Пепел методично пережевывал сено. Звук был ритмичным, успокаивающим: влажный хруст, пауза, снова хруст. Конь чувствовал себя в безопасности, и это передавалось людям. Где-то в городе, за стенами двора, лаяли собаки. Их голоса звучали глухо, будто сквозь воду. То там, то здесь доносился стук молотков — последние работы перед ночью. Кто-то закрывал лавку, кто-то заколачивал ставни. Город засыпал, прятались лица, исчезали детали. Оставались только контуры.
Итан глядел на огонек фонаря. Пламя вытягивалось вверх, желтое в центре, синее у основания, черное вокруг. Как жизнь здесь. Тепло, свет и тень, которая всегда рядом.
В голове вертелась мысль, которую он не решался высказать вслух. Слова имели вес. Произнесенное вслух становилось планом. План требовал действий. А действия несли риск.
Гном. Торбен. Его предложение висело в воздухе, невидимое, но ощутимое, как запах грозы. Гномы не бросали слов на ветер. Если сказали «место есть» — значит, есть. Если дали руну — значит, видели в нем что-то большее, чем просто рабочую силу. Это был шанс. Редкий, может быть единственный за пять лет.
Караван. Движение. Выход из Сорверфи, который становился клеткой. Здесь он был виден. Здесь каждый день риск столкнуться с рыжим стражником. Здесь Гром рано или поздно задаст лишние вопросы. Караван давал прикрытие. Гномья охрана. Чужие лица. Путь через границы, где человеческие законы действовали иначе.
Империя. Вот где лежал камень преткновения. Чтобы уйти далеко, нужно было пройти через земли Империи. Там были заставы. Там были архивы. Там были «вороны» Гильдии, которые помнили лица беглых рабов и их пособников лучше, чем свои собственные имена. Там висел Хенк. Там началась его война.
Итан сжал хлеб в ладони, крошки посыпались на колени. Он посмотрел на Корена. Друг сидел тихо, ждал. Корен знал, что внутри друга идет борьба. Видел по тому, как напряглась челюсть, как сузились зрачки, глядя на огонь.
Сказать? Если скажет, Корен поддержит. Корен всегда поддерживал. Но если план провалится, вина ляжет на обоих. Если промолчит — риск останется только его. Но и шанс уйдет.
Гном. Караван. Империя. Три слова, как три удара молота. Пробуют металл на прочность. Итан не знал, выдержит ли он этот удар. Но знал одно: стоять на месте было верной смертью. Рано или поздно «вороны» найдут его здесь. Вопрос был только в том, когда.
Он разжал ладонь, сдул крошки. Пока не время. Нужно еще послушать. Еще подождать. Но решение уже начало кристаллизоваться, как сталь в холодной воде.
Если уйти сейчас — спрятаться, затеряться среди чужих лиц в гномьем караване. Увести за собой погоню, если она есть, раствориться в дороге, где законы Империи размываются горными тропами. Это было безопасно. Это было разумно. Это означало жизнь.
Или наоборот — остаться. Вцепиться в эту землю зубами. Узнать, что за вороны пожаловали в Сорверфи, кому служат, кого ищут. Выяснить, есть ли его имя в их списках, или это просто очередная чистка территорий. Это было опасно. Это было безумно. Это означало войну.
Два пути. Оба — риск. Один — медленный, через горы и чужие земли. Другой — быстрый, через кровь и тайны этого города. Итан сидел неподвижно, чувствуя, как тяжесть выбора давит на плечи сильнее, чем мешок с углем.
— Корен, — позвал он. Голос прозвучал тихо, но в тишине конюшни слово упало как камень.
Корен моргнул, будто очнувшись от дремоты.
— М?
— Если б тебе дали выбор: бежать сейчас или остаться и узнать, зачем они здесь, что бы ты выбрал? — Итан не смотрел на него. Смотрел на пламя, будто ответ был написан в языках огня.
Корен не ответил сразу. Он почесал затылок, пальцы запутались в спутанных волосах. Повертел в руках пустую кружку, будто искал на дне остатки кваса. Он понимал, что вопрос не праздный. Ответ определит их следующую неделю, месяц, возможно — год жизни.
— Я бы спросил, что ты выберешь, — сказал он наконец. Голос был спокойным, но в уголках глаз залегли тени. — Я тебя знаю.
— А я у тебя спрашиваю. — Итан перевел взгляд на друга. — Твоя жизнь тоже на кону. Не только моя.
Корен вздохнул, поставил кружку на бочку.
— А я — дурак, я в такие игры не играю. — Он зевнул, широко, по-детски, прикрывая рот ладонью, но глаза остались серьезными. — Но, если честно... бежать мы всегда успеем. Дорога никуда не уйдет. Гномы тоже. А узнать — может, больше не выйдет. Если они уйдут, тайна уйдет с ними. А хвост за нами все равно пойдет. Лучше знать, кто дышит в спину, чем гадать.
Итан кивнул. Медленно, будто соглашаясь с чем-то, о чем они оба знали и так, но боялись произнести.
— Значит, остаемся.
— Остаемся, — повторил Корен. Он сказал это без энтузиазма, но без страха. Как констатацию факта. — Только ты с этим своим гномом поговори еще. Не сжигай мосты. Может, и вправду место найдется. Если что — будет куда отступать. Не надо геройствовать до смерти.
Итан усмехнулся уголком губ. Усталая усмешка, без радости.
— Ты уже решил, что я согласился?
— А ты разве нет? — Корен поднялся, колени хрустнули. Он похлопал Итана по плечу тяжелой ладонью, дружески, крепко. — Ты всегда так. Я знаю, ты скажешь «нет», а через три дня сам предложишь. Я уже привык. Жду, когда ты наконец признаешь, что план есть план, а упрямство — плохая защита.
Он ушел в темноту конюшни, к своему сену, оставив Итана с фонарем и старым конем. Итан смотрел на огонек, пока глаза не начали слезиться от напряжения и дыма. Пламя плясало, искажая реальность. Потом он достал из-за пазухи тетрадь. Бумага была шершавой, промасленной. Нашарил в кармане уголек — короткий, черный огрызок.
Уголек скрипнул по шершавой бумаге, оставляя жирные, серые следы. Итан писал медленно, вдавливая каждый штрих, будто пытался закрепить мысли физически, чтобы они не ускользнули в темноту. Свет фонаря был тусклым, коптящим, буквы плясали в полумраке, но он знал их наизусть.
«День восьмой. Гномы, старший — Торбен. Оставил руну и зовет в караван. Пока остаюсь. Нужно выяснить, что здесь ищут "вороны". Руну сберегу. Может, пригодится.»
Он перечитал написанное. Слова выглядели сухими, слишком спокойными для того хаоса, что творился внутри. Но так было безопаснее. Если кто-то найдет эту тетрадь, в ней не должно быть эмоций. Только факты. Итан закрыл кожаную обложку, почувствовал под пальцами холод и шероховатость выделки. Убрал за пазуху, под рубаху. Бумага прижалась к телу, быстро впитывая тепло. Теперь секрет был спрятан не просто в одежде, а внутри, рядом с сердцем.
Потянулся к фонарю, щелкнул заглушкой. Пламя умерло мгновенно, оставив после себя запах гари и расплавленного воска. Темнота накрыла конюшню не сразу — сначала глаза видели фиолетовые пятна от света, потом контуры балок проступили из мрака.
В тишине звуки стали объемнее, ближе. Справа, на сене, ровно дышал Корен. Вдох — выдох. Размеренно, спокойно. Без страха. Это дыхание было якорем, напоминанием, что он не один. Чуть дальше, в стойле, вздыхал во сне Пепел. Конь переступил ногами, солома зашуршала мягко, как шелк. Живое существо рядом, теплое и большое, тоже чувствовало себя в безопасности.
Но за пределами двора мир был другим. Где-то далеко, на другом конце города, лаяли собаки. Глухо, отрывисто. Не на прохожего, а в пустоту, будто чуяли что-то, чего не видели люди. И тишина давила на уши, вязкая, как смола. Она давила на грудь, требовала внимания. В такой тишине любой шорох мог стать последним.
Завтра будет новый день. Снова жар горна, снова стук молота, снова пыль и уголь. Новая работа в кузнице, которая служила прикрытием. И, может быть, новые ответы. Может, стражники заговорятся в таверне. Может, Гром проговорится. Может, кто-то ошибется.
Итан закрыл глаза, выравнивая дыхание в такт храпу Корена. Сон пришел не сразу, но, когда пришел, он был глубоким и без сновидений.