Умер сосед. Тихий пьяница: сиреневый нос между багровых щёк, выцветшие глаза, жидкие волосики непонятного цвета. Он ходил по подъезду в застиранной майке и трениках, пузырившихся на коленках. Зимой на нём были серое пальтецо из шинельного драпа, белый в голубую клетку шарф, стоптанные ботинки и видавшая лучшие дни ушанка из серого в чёрных пятнах кролика. Утром, когда он уходил на работу, в подъезде оставался стойкий запах вчерашнего перегара.
Вечером обычно он приходил уже бухой. В общем, по всем понятиям, был он человек пропащий. Грузная Эсфирь Марковна, его супружница, очень была недовольная такой темой. Рафаэль Александрович иногда часами топтался под дверью, деликатно стучал и позвякивал в дверной звонок. Почему-то не было у него своих ключей.
И вот его нет. С утра на площадке была тревожащая душу суета - топот сапог, сдержанное "заносим", раздавались непривычные звуки: деловитый стук молотка, которым прибивали чёрную тесьму к крышке гроба, обтянутого ситцевым кумачом.
Первый раз (и последний) мы вошли в квартиру напротив на поминальный обед по случаю похорон.
В трёхкомнатной хрущёвской распашонке было необычно тесно. Мои глаза, привыкшие к военному стандарту гедеэровского набора жилой комнаты, споткнулись о мягкие формы барочной мебели: карельская берёза, орех, дуб, чайный столик из палисандра. Орнаменты и узоры были выполнены в стиле маркетри; красный лак, золочение. Столовую горку, как распутную девку, бесстыдно являющую всем кружевное бельё, распирало от гордости за своё содержимое: чешский хрусталь, кобальтовый сервиз, позолоченные приборы. В центре потолка висела люстра муранского стекла. Ну и, само собой разумеется, наборный паркетный пол.
Оказалось, дядя Рафик был известным в узких кругах краснодеревщиком и творил мебель на любой фасон.
Соседи шумно рассаживались по стульям и диванам, укрытым прозрачной пластиковой плёнкой. На столе стояли блины, кутья, варёная курица. Гостям подали лапшу рамён, борщ и компот.
Эсфирь Марковна была в чёрном японском халате, расписанном драконами, поверх синего платья . Она рыдала не переставая и постоянно сморкалась в огромный носовой платок, театральным жестом поднимая к лицу руки в золотых браслетах и кольцах с камнями и без.
Шея и уши тоже были задрапированы баснословно дорогими ювелирными украшениями. Марковна служила бухгалтером-калькулятором на хлопчатобумажном комбинате (с того времени мною было неоднократно замечено, что женщины этой касты обычно увешивают себя золотом ).
Марковна прорыдала всё время, пока гости чинно угощались, чем бог послал.
Соседи вставали по очереди, говорили кратко. Пили не чокаясь.
Когда все засобирались из-за стола, Марковна вдруг подхватилась и, рыдая, прокричала, что, мол, у Рафика всё было. Открыла шифоньер и начала выбрасывать на диван куртки, сапоги, костюмы с этикетками в целлофановой упаковке: так и не успел поносить, да и ни разу на море не отдохнул.
Соседи слушали с сочуственным интересом, особенно Николай с третьего этажа.
Через три месяца неутешная вдова уехала с новым мужем.
Мужем стал Николай, который по счастливой случайности носил одежду и обувь того же размера, что и покойный.