Ты не помнишь меня. До кофейного меха спины
утром мощные ступни коснутся чуть больше секунды.
А когда-то ветрами осоко-пушицевой тундры
волоски колыхались на гребне молочной волны.

Той зимой был особенно сладок рождественский снег,
мягок ягель и редки предчувствия вечных инстинктов.
Я была не одна. Моё зеркальце прыгало с тем, кто
бархатистою мордой ласкался у замшевых век.

В синеве иолит настороженно вдумчивых глаз,
златорогого Мяндаша - дух обратился к шаману.
Там, у чистых источников за белопенной поляной
я, впервые почувствовав холод, увидела вас.

Твой и чей-то ещё резкий мускусный запах воды -
той, что пьют перед дикими танцами с бубном и воем.
Я не верила в смерть, мне казалось безумной игрою
приближение сна, что уносит за чёрные льды.

Мне так думалось, если Айеке-Тиермес пронзит
ослепительным жалом лопатку доверчивой ланки,
то разрушится мир и холодного праха останки -
вознесутся норд-остом в небесную облачность зим.

Оказалось, всё миф. Монолитного меха броню
пробивает огонь гладкоствольных вершителей судеб,
слабость - встать на колени от боли и горечи. Люди
окружали меня, но не слышали, что говорю.

В тонкой розовой струйке, текущей сквозь тающий снег,
испарялась душа, извивалась ползучею ивой.
Кто-то трогал мне мех, восклицая - какой он красивый,
а я всё ещё мчалась к полесью в мерцающем сне.

До глубин мёрзлой глины стонал ошарашенный век,
укороченный вмиг и попавший на кухню к гурману.
Нет, олени не судят людей. Всё же, как это странно...
Мне не больно давно и тепло. А тебе, человек?