Как только Диван попал в мебельный салон, он тут же подумал, что жизнь, как-никак, а всё-таки хороша. Да, здесь ему показалось очень пристойно, не то, что на родной мебельной фабрике, где с утра до ночи царила суматоха, в цехах стояли шум и гам, тарахтели станки, везде валялись деревяшки, скапливались стружки, собирали и двигали мебель. И потом, пока довезли, так бока намяли, что еле отдышался. Зато теперь можно расслабиться и строить планы на будущее. Диван был большой, добротный, густой терракотовой расцветки, с мягкими подушками, удобными подлокотниками. Сам себе нравился чрезвычайно. Поставили его в самом центре зала. Неплохо для начала. Осмотревшись, он сделал точную оценку шкафам, тумбочкам, столам и прочим вещам. Понял, что по сравнению с ним они проигрывают значительно. Значительно! Это очень потешило его самолюбие, но он тут же задумался, какое преимущество это даёт ему, Дивану. Наверное, ему ещё долго пришлось бы размышлять над этим, как… Он неожиданно заметил среди мягкой мебели, стоявшей особняком, опрятную Тахту спокойных бежевых тонов. Тахта была повернута к нему только краешком. Трудно определить, что она представляет из себя целиком, что таится там, за нагромождением Книжных полок и Стульев, но догадаться было можно, и внутренний голос подсказывал ему, что это – именно она.
Диван зажмурился от мысли, что, возможно, она из высшего света…
Целый день Диван прикидывал и соображал, как бы познакомиться с ней. Ночью пытался пододвинуться ближе, но не получилось, и всё по вине этих инфантильных Книжных полок. До утра его изводила мысль, что вдруг – вдруг! –их увезут отсюда в разные дома. А скорее всего, того и следует ждать. Как же быть? Едва задремал, как наступило утро. Только открыл глаза, увидел, что салон давно работает, и вокруг мебели топчется заинтересованный народ. Что это? Куда-то передвигают… Нет, выносят вон из салона приглянувшуюся ему Тахту! Ах, как она и в самом деле хороша, красавица-Тахта! Прямо дух захватило. Да, барышня из высшего общества, по крайней мере, с Центральной мебельной фабрики. Там, откуда он родом, такие раскрасавицы ещё не появлялись. Сердце Дивана сжалось со всей силой новых пружин. Вдруг к нему подошли, оглядели со всех сторон, побеспокоили подушки и пружины, крепко взялись – и понесли к выходу. Успокоился Диван только когда оказался… в крытой машине рядом с Тахтой. «Попасть бы в один дом!» – вот о чём стучали пружины его сердца по дороге к пристанищу, посылаемому самой судьбой. Оба, и Диван, и Тахта, смущённо молчали всю дорогу, поглядывая друг на друга, почти не обращая внимания на неудобства, тряску, толчки Ящиков и Полок, нахально наваленных на них сверху.
Судьба оказалась благосклонной к Дивану и Тахте настолько, что их привезли не только в один и тот же дом, известный миролюбивыми обычаями, но и поставили в соседних комнатах, да так, что они могли сколько угодно смотреть друг на друга, когда открывали дверь в гостиную. Диван прочно и величественно устроился в удобном углу гостиной возле тёплого камина и посматривал на Тахту, стоявшую наискосок, возле окна, в маленькой комнатке. Поначалу он был настолько доволен своим положением и окрылён нежными чувствами, что не заметил, как неудобно Тахте на проходе. Но потом Диван догадался, как ей неловко, вспомнив, что сам так же маялся, пока на складе дожидался отправки с мебельной фабрики. Сам же часами не отрывал от неё глаз и всё более очаровывался её утончённой красотой. Ах, красота требует особенного отношения к себе! Говорят, когда-нибудь красота спасёт мир... Но кто ж возьмётся теперь спасать красоту?
Диван всеми подушками и пружинками чувствовал, что милой его сердцу Тахте становится не по себе, когда одновременно открывают форточку в комнате и дверь в гостиной, потому что сквозняк при этом усиливался. С одной стороны, Диван только и мечтал о том, чтобы дверь отворяли как можно чаще, с другой – не хотел, чтобы при этом страдала его любимая. Он ещё долго бы тянул, собираясь познакомиться с ней, но теперь вроде и причина нашлась. Диван решился – и при первом же удобном случае, как только открылась дверь, решился начать разговор. Будь, что будет. – Любезная красавица-Тахта! – произнёс он, с волнением поглядывая на Тахту и поскрипывая. – Не знаю, как выразить свою мысль, но хотелось бы предостеречь вас… – Меня? – спросила Тахта, словно удивляясь тому, что ею заинтересовались, а сама давно надеялась, что Диван... Диван понравился ей с первой встречи в машине по дороге сюда. С недавних пор почувствовала, что он добропорядочный и заботливый, а уж по внешним данным, по сравнению со всеми-то другими, просто неотразим. – Да. Я кое-что заметил, – продолжал Диван, – и вот что. Вы сутками простаиваете на сквозняке. Смею утверждать, что это вредно для здоровья. – Возможно, вы правы… – задумчиво протянула Тахта, польщённая его вниманием. – Только, наверное, ничего изменить нельзя. – Разрешите, разрешите не согласиться, – отвечал Диван и запнулся, не зная, с чего начать решительные действия. В этом доме установился следующий порядок вещей. Личные дела постояльцев решались при участии всего мебельного сообщества, а первым делом было принято обращаться к Комоду, управляющему делами домашней мебели, с обоснованием просьбы или намерения. Но о чём просить конкретно? Вдруг откажет? Приводить в качестве довода какой-то сквозняк – легкомысленно. Нет, видимо, прежде следует как-то договориться с Тахтой. Или, напротив, пусть это будет сюрпризом для неё? Диван всё думал и думал, а время шло. Пора что-то предпринимать, а то Тахта простынет не на шутку. Дело не терпело отсрочки, и Диван, выждав денёк для солидности, всё выложил Комоду. Тот, подумав денька два для важности, одобрил его намерения, и Диван тут же сделал Тахте нежное предложение. – Предложение? Мне? – Тахта была поражена и растрогана до слёз, хотя ждала именно этого. – Позвольте чуть-чуть подумать! – Думайте на здоровье, – отвечал Диван напыщенно, чтобы придать себе весу в глазах общества, – только не слишком долго, а то, знаете ли, хуже всего пребывать в неизвестности. Я-то всё уже обдумал.
Тахта согласилась вскоре, хотя могла бы из ложной скромности пожеманиться и оттянуть ответ. Но зачем, если двоих всё устраивало? Диван был счастлив, Тахта довольна. Значит, лучшего и желать нечего. Это так, да не совсем так. Не одни же они жили в целом доме, не каждому соседу чужое счастье понравится. Можно только представить, сколько завистников скривилось, узнав такую новость, но влюбленных это не смутило. Правда, они полагали, что после объявления помолвки недоброжелатели успокоятся и прекратят свои глупости. Но не тут-то было. Шпилек и булавок им обоим досталось немало! Кроме того, имелось ещё одно неприятное для Дивана обстоятельство: Кресло. Кресло попало в дом раньше других обитателей, и поначалу претендовало на особые привилегии, да не вышло. Комод не позволил, и правильно сделал. Как только в доме появилась Тахта, Кресло постаралось произвести на неё особое впечатление своими неповторимыми особенностями. Удобство, шарм, лёгкость передвижений, оригинальность конструктивной задумки – разве этого мало? Но неожиданно у Кресла что-то случилось с колёсиками, оно застопорилось, долго не могло определить своё местоположение в доме и задержалось в прихожей.
Будь он неладен, этот самоуверенный Диван, устроившийся в тёпленьком, самом престижном месте!
Диван, разумеется, всё понял, но посчитал, что будет ниже его достоинства соперничать с неуклюжим кособоким Креслом, кичившимся тем, что оно с красавицей-Тахтой якобы с одной фабрики родом. С Центральной фабрики! Да кто в это поверит? Кто поверит, что их в одном мебельном цеху произвели на свет? Дипломатичный Комод не дал маленькому инциденту развиться в драму, заблаговременно предупредил Кресло о соблюдении приличий. Назревающий конфликт вроде бы «сошёл на нет». Что ж, Кресло просчиталось, и поделом ему. В общем, всё обошлось. Диван торопился со свадьбой, Тахте это льстило. Наконец, после коротких приготовлений, свадьба состоялась. В день бракосочетания Комод собрал всех жильцов. Он торжественно поздравил новобрачных и гостей, выдвинул свой самый заветный ящичек, вынул из него заранее приготовленное «Постановление» в рамке и зачитал его. «Постановление» гласило: – С нынешнего дня уважаемые Диван и Тахта могут считать себя законными супругами. Окружающие соседи и родственники обязаны уважать этот брачный союз. Напоминаю, что это первая свадьба новой мебели в нашем доме, давайте утвердим замечательную традицию, будем продолжать. А пока пожелаем счастья и здоровья молодожёнам!
На свадьбе было весело и шумно, зато без происшествий. Медовый месяц оказался самым счастливым в семейной жизни Дивана и Тахты. Теперь они жили в одной, очень уютной, просторной комнате, где форточки открывали редко, опасаясь сквозняков. Их жизнь потекла тихо и складно. Соседи несколько угомонились, а если как-то и подначивали новобрачных, то Диван с Тахтой старались не обращать на это внимания. Им было дело только до себя. Однако прошло время, а колкости соседей и подковырки некоторых родственников в адрес Тахты не прекращались, становились всё изощрённее. Ведь завидовали некоторые яростно: у них такого счастья не случилось. Нет-нет, да и подденут лучшие чувства мягкой на вид мебели… Вот уж нравы Средневековья! Что ж, капля камень точит, а булавка обивку колет, и Тахта порой не выдерживала, стала все сильнее вздрагивать от зацепок и обид, а жаловаться Дивану не хотела. – Что-то ты нынче не в духе, Тахта моя, подруга ненаглядная, – добродушно говорил Диван, просыпаясь после полуденного сна. – Просто не в настроении или обидел кто-нибудь, дорогая моя? – Не обращай внимания, это я задумалась о прошлом, – отвечала Тахта неохотно. – Не стоит, наверное, и вспоминать о нём. – Ну, тебе виднее, – соглашался Диван, припоминая о своём прошлом, не таком уж плохом, как казалось раньше, кстати сказать. И что в прошлом могло быть у Тахты? Кресло, что ли? Так это несерьёзно. А Тахта продолжала переживать, невольно пеняя на виновников своих переживаний, вернее, виновниц. И первой виновницей полагала надменную, на первый взгляд, Софу. Та уж такой высокомерной казалась вначале, а на поверку вышло другое. Ну чего ей ещё надо? Живёт совершенно отдельно, места занимает – половину комнаты, да так поставила себя, что все у неё в услужении. Капризничает сколько хочет, и любой её каприз выполняется её же поклонниками из Столового Мебельного гарнитура, коих немало. И что привязалась к семейной паре? Стала лезть в подруги к Тахте – пожалуйста, принялась давать советы – тоже неплохо, но когда, и заметьте, далеко не в молодом возрасте, сменила привычную обивку на яркую и пёструю, то… То у Дивана просто зарябило в глазах. Вот не хватало! Тахта не выдерживала и принималась плакать, да плакала так сильно, несдержанно и подолгу, что это стало действовать Дивану на нервы. – Душенька моя, в чём дело? – с досадой морщился Диван, которому не нравились женские глупости. – Мало ли кому что в голову придёт, какая фантазия разыграется. О вкусах мягкой мебели спорить бесполезно. Да не ревнуешь ли? Полно! Ты должна всегда быть уверенна во мне и помнить о моей стойкой привязанности к скромным формам и расцветкам, к твоим, конечно же! Однако Софа не ограничивалась никакими рамками, и Тахта расстраивалась не на шутку. Она не ожидала такого оборота. Тогда их сосед Книжный Шкаф, самый пожилой и многоуважаемый обитатель дома, уже давненько наблюдающий за этой милой парой и глядевший на их семейную перебранку через призму книжной мудрости, порылся в своих запасах и отыскал для Тахты утешение – книгу «Они жили долго и счастливо». Книга рассказывала о том, как сберечь счастье, обретённое смолоду. – Это мне поможет? – спросила Тахта. – Это поможет вам обоим, – обещал добродушный Книжный Шкаф. Книжный Шкаф был воспитан по классическим правилам и недолюбливал, когда их нарушали. Он за свою жизнь успел пожить в разных, но хороших домах, понимал, что Софе – совсем не место в приличном обществе. Да если дело было бы только в Софе или, скажем, в Двойняшках-Кроватях, так и сверкающих крахмальным нижним бельём перед статным Диваном! Ведь Диван-то и сам оказался чересчур слабым на всякие штучки и уж так посматривал на них, что те просто млели от восторга. Книжный Шкаф всё примечал, да что толку? Попробовал, правда, сделать Дивану внушение наедине, но... – Разве я сам «рвусь в бой»? – спрашивал Диван. – Нет, первым никогда не начинаю. Это всё они… – Да, но ведь вы и не пресекаете такие «штучки!» – Пресекать? – искренне удивился Диван. – Это было бы слишком… слишком жестоко по отношению к одиноким дамам, лишенным мужского внимания и ласки. И чем худо немножко ободрить их?
Диван с досадой отмахивался от ворчливого старика, этого вечного «советчика-неудачника» Книжного Шкафа, но уж от начальствующего Комода отмахнуться невозможно, а тот явно не одобрял его поведение: – Вот, смотрите-ка сюда, любезный. Недавно одной из наших юных и прелестных Табуреточек сделал предложение почтенный респектабельный Сундук, но она, глядя на вас, принять предложение не решилась. – Почему это? – снова удивился Диван. – А потому. Табуреточка говорит: «Как только на мне женится, так и станет относиться как к собственности, а глаза пялить на моих сестёр. Вон сколько Табуреток вокруг, а Сундук только один!» – И причём тут я? – заартачился Диван. Комод выразительно промолчал в ответ, оглянувшись, не слышит ли их разговор бедняжка Тахта. А Тахта… Она-то всё слышала и замечала, страдала нешуточно, но старалась переживать молча. Надолго бы её хватило? Неизвестно, чем бы дело кончилось, а вполне вероятно, что и разводом, как однажды Тахта почувствовала, что ждёт пополнения семейства. Объявила об этом Дивану. Тот безумно обрадовался! Тут же откинул в угол свои невинные увлечения, чтобы не нервировать супругу. Ей, в её-то положении, никак нельзя волноваться.
Как же приятно думать о том, что у него будет наследник! Диван ликовал, не сдерживаясь. Ожидал сына.
Поделился своей радостью с Комодом, а тот отвечал ему: – Надеюсь, что теперь вы образумитесь. Это будет первое рождение младенца в нашем доме, именно в семье, а не под чужими руками, с позволения сказать, «в пробирке», в условиях планового эксперимента, или в казённом доме, или на мебельной фабрике. Вы должны помнить об ответственности перед супругой и обществом. Так гласит «Постановление». На вас обоих смотрят все жильцы. Понятно? Чего ж не понять? Узнав об этой новости, «милые» соседи и соседки несколько осадили себя и поумерили страсти, однако, известное дело, ненадолго. Посмотрим ещё, что и как! Посмотрим… Через положенный срок у Тахты родилась дочка, замечательная девочка, Кушетка. – Ну, девочка так девочка. Все дети хороши! – обрадовался Диван. Книжный Шкаф расчувствовался и тут же подарил им подходящую к случаю книгу «Родителям о детях. Диван изучал книгу долго и тщательно, особенно раздел о нравственном воспитании. Изучать-то изучал, а применять на деле не спешил. Прошёл месяц-другой, и Тахте стало ясно, то её супруг не оставил прежних мыслей насчёт соблазнительных соседок. Да, недолго сдерживался, играя роль идеального отца, да вскоре опять принялся за старое. Ей всё горше и горше было глядеть, во что превращалась её жизнь, да куда же с ребёнком денешься, когда приходится жить в одном доме? Кто и где так уж её ждет? Хотя… Благовоспитанной Тахте никогда и голову не приходило, что не помешало бы словечком перекинуться с неприкаянным Креслом, так и не потерявшим интереса к ней: – Куда так спешишь жить, соседка, никогда не взглянешь на меня? Чай, забыла, что мы родня, хотя и дальняя. Так могла бы быть со мной малость приветливее. Я ведь не из последних кавалеров буду! Кресло не оставляло прежних притязаний, только до сих пор устроиться получше не смогло, так и обреталось в той же прихожей, где «прописалось» с самого начала. Зато решило никому не давать проходу и специально для этого встало поперёк неширокого коридора, чтобы контролировать всех и вся. Ну, пусть себе отдыхает в одиночестве, кавалер отставной. Поскольку Тахта никогда не давала повода думать о себе как о ветреной, доступной женщине, как о предмете… удобной для кого-то мебели, она взяла за привычку не отвечать ему даже общими словами, чтобы другие не возомнили Бог весть что. Да что Кресло! А Диван-то… Ах, Диван-Диван, чего ему ещё надо? Вот если бы Диван относился к ней, как во времена их знакомства… Жаль, хватило его только на то, чтобы «пыль в глаза пустить». Как скоро он выказал себя таким слабохарактерным! И оставить его невозможно, и прощать постоянно – терпение иссякало. Уныние всё больше охватывало Тахту.
Кушетка подрастала, не вникая в сложности отношений между родителями. У детей своя жизнь. Обстановку в доме изучила быстро – тут редко что-нибудь менялось, а многое и надоело. Новенького же очень хотелось... Живут же другие, в других-то домах! Скоро сдружилась с дворовыми детьми и всё реже проводила время с родителями. Пусть без неё ругаются и разбираются в своих делах. Незаметно Кушетка вытянулась, стала привлекательной и красивой, и когда юная девушка появлялась перед гостями вместе с отцом, те несказанно удивлялись: – Ай да красавица! И когда же успела вырасти? Сама Тахта старалась как можно меньше показываться на публике, хотя Диван настаивал – пусть все полюбуются на неё! Раньше Тахта тоже любила приятное общество, но потом из-за недомогания всё чаще искала уединения. А теперь возникла и новая причина «быть в тени», и если прежде ей приходилось отговариваться лёгкими недомоганиями, например, мигренью или бронхитом, а то и какими-то пустяками, то сейчас она опять ждала прибавления семейства. – Ну, уж теперь-то будет сын! – довольный Диван торжествовал заранее и не ошибся. Родился сын Пуфик, симпатичный малыш, и у Дивана потеплело на душе. Сын так похож на него!
Тахта повеселела и словно воздушнее стала – ей было приятно, что она угодила мужу. Глядишь, ещё наладится семейная жизнь!
На какое-то время в семье воцарился покой, хотя ироничная Кушетка любила острить по этому поводу, не веря, что мир надолго. Ну, это у неё возрастное, не стоит обращать внимания! Когда у Тахты и Дивана родилась ещё одна дочь, Банкетка, соседи не упускали случая полюбоваться на неё. Прелестнее ребёнка не видел никто. Родители были рады, хотя и озабочены. Трое детей всё-таки что-то да значат. Дети – сама стабильность семьи. Какие тут шатания-брожения отца семейства?! Эх... И всё равно, как бы то ни было, наверное, это время для супругов запомнилось как наиболее спокойное и приятное, кроме медового месяца, конечно. Книжный Шкаф радовался за них, но недолго. От него ничего не могло укрыться. Диван продержался чуть-чуть и снова принялся за старые грешки. Да Книжный Шкаф видел этот Диван насквозь. А Тахту жалко и всё тут. Интеллигентная, добрая, беззащитная… Шкаф долго сопел и пыхтел, обследуя самые дальние полки и вороша свои старые запасы, наконец, вынул на свет очередную умную книгу, полузабытую всеми «Философию любви», и подарил её Дивану и Тахте на юбилейную годовщину свадьбы. Сказал: – Полюбопытствуйте, что большие умы написали, не сочтите за труд. Да не откладывайте в долгий ящик. Ведь стоящих книг все меньше становится, в основном, все порастащили, а новые-то не тому учат.
Книжный Шкаф стал надеяться, что они почитают книгу и…
Что книга! Тахта плохо себя чувствовала, и уже давненько. То просто покашливала – часто, то заходилась кашлем – иногда, то преодолевала приступы бронхита – редко. То холодом окатит – придвигалась к камину, то жаром обдаст – подавалась к форточке. Словом, замучилась бедняжка. Она не любила призывать докторов, старалась не обращать на себя внимания, да и когда заниматься собой или книжки умные читать? Ведь дети и муж требовали постоянных забот. Она лечилась время от времени, но не могла обрести прежнее здоровье и находила объяснение своему состоянию в философии жизни. Была признательна старику Книжному Шкафу, так нежно относящемуся к ней. Вот, книгу подарил, самую лучшую, наверное, и на большее вряд ли способен. Жаль, уже состарился, языком едва шевелит, мысли путает, да и заговариваться что-то стал, неровен час рассудка лишится! Полистал-таки и Диван эту «Философию любви». Показалось сложно. Заглянула в книгу проказница-Кушетка. Уж она подняла на смех и Диван, и Книжный Шкаф, и всех философов, вместе взятых. Устаревшие элементы! На дворе двадцать первый век, век мебели в стиле «модерн», а они в бабушкины сказки верят. С тех пор Кушетка книг не читала, а развивала мягкость характера, что ценится в комнатной мебели посторонними. Пуфик и Банкетка росли вместе, на старшую сестру походили мало, быстро набирались ума-разума, чем радовали мать. Диван уже входил в почтенный возраст, немного остепенился, но старые привычки нет-нет, да и взыграют, и как пойдёт куролесить… – Детей стыдно, – разговаривая сама с собой, тяжко вздыхала Тахта, давно смирившаяся со своим положением. Кресло всё ещё посматривало на неё, да не часто. Тахта заметно осунулась, постарела, подурнела, видно, что чувствует себя все хуже. А тут ещё и с Книжным Шкафом беда приключилась – вмиг скрутило бедолагу… Словом, скончался в один день. Моментально отобрало речь, парализовало движение, остановилась мысль, хорошо, что хотя бы не на глазах у детей. «Первый звонок в дверь нашего временного благополучия», – подумала Тахта и почувствовала, что начинается очередной приступ мебельного бронхита. Пыль переживаний забила все поры – так зашлась кашлем, что еле удержалась на ножках. Диван на этот раз сам увидел, что с супругой нелады, что не прикидывается, и вовремя подставил подлокотники, а то брякнулась бы на пол, каркас не соберёшь!
И где только носит эту Кушетку, когда матери так плохо?
Диван уж давно стал примечать, что Кушетка болтается по вечерам с кем попало, и как можно дальше от дома, а с недавних-то пор стала водиться с сомнительными компаниями Барных Стоек и Пивных Ящиков. А то, не стесняясь соседей, часами кокетничает с только что появившимися откуда-то ухажёрами неизвестного роду-племени, да под самыми окнами, да не обращая никакого внимания на сплетни у себя за спиной. – И какое всем дело до моей личной жизни? – заявляла она с презрением. – Самим-то уже из дому не выползти, вот и завидуют моей свободе. Гляньте-ка – все свои стяжки, гвозди и шурупы сточили, мои пружинки перемывая. Поберегли бы себя, чем меня со свету сживать. Две сердобольные соседки, две компаньонки, дородная туповатая Тумбочка и изящная манерная Цветочная Подставка, проживали вместе в бельэтаже, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Ладили друг с дружной относительно, зато начинали и заканчивали день, обсуждая поведение легкомысленной Кушетки. – Внешностью её природа не обидела – похожа на мать, а привычками – вся в отца! – заговаривала первой Тумбочка. Цветочная Подставка возражала, чтобы поддержать разговор: – В отца? Вот тебе и раз. Когда это было, чтобы Диван так в гульбище пускался? Так, лёгкий флирт, но это несерьёзно. – Что верно, то верно. Раньше ещё мог, а теперь-то умнее стал, – соглашалась Тумбочка. – Да. Ты права. Если разобраться честно, то у Дивана – невинные, пустяковые интрижки, чистое баловство, а у дочери не тем дело пахнет. Или всё-таки виноваты неучтённые гены? – Может, всему виной отсутствие твёрдости? – догадывалась Цветочная Подставка. – То есть отсутствие жёсткой спинки, как у Тахты. – Нет, фигура тут ни при чём, – возражала Тумбочка. – Как «ни при чём», – обижалась Цветочная Подставка, гордившаяся своей стройной фигурой, считавшая, что ей нет равных в доме, и не боявшаяся никакой конкуренции. – И даже гены… – Вот-вот, – заскрипела дверцей разволновавшаяся не на шутку Тумбочка, заталкивая обратно вечно вываливающиеся из неё какие-то свёртки, пакетики и мешочки. – Вспомни-ка! Милочка Тахта и в молодые годы не отличалась такими наклонностями. Кто о ней хоть одно дурное слово сказал? Легко ли матери смотреть на такую-то дочь? Бедная Тахта! – Да уж, нечего говорить, – брезгливо скривилась Цветочная Подставка, небрежно поправляя съехавшие набок ярко-розовые цветы герани в пузатом горшочке. – Пора бы Кушетку замуж выдать, а за кого? И кто возьмёт, когда по пятам ползёт дурная слава? И другие соседи поговаривали о Кушетке примерно так же. Тахта не прислушивалась специально, но сплетни до неё доходили, и она всё больше сокрушалась о том, до чего докатилась её дочь. Да и с Диваном постоянные нелады... Всё это ужасным образом влияло на нервную систему Тахты, болезни так и липли к бедняжке. Диван временами испытывал приливы ответственности за семью. Тут он с новой силой принимался утешать Тахту, страдающую всё сильнее и сильнее, одёргивал Кушетку, распоясавшуюся до предела. Жаль, то и другое помогало плохо. Тахте становилось хуже и хуже, а Кушетке всё было нипочём. Ах, как же неприятно было и самому Дивану! Радовало, что младшие дети, Пуфик с Банкеткой, нежно любили своих родителей и не слишком огорчали их. Что там происходит у старшей сестры, им было непонятно. Вот маме плохо становится, это они замечали. А Тахта настолько сдала, что этого было не скрыть. Она уже потеряла прежнюю стройность, стала рыхлой и дряблой, кашляла всё глубже и сильнее, так что дном почти касалась пола.
Наконец, стала рассыхаться с огромной скоростью, может, потому что слишком долго простояла когда-то у камина, как того хотелось привередливому Дивану? Уже два раза Тахту лечили основательно, меняли центральные пружины и один раз перетягивали обивку. Больше она не выдержит ни одной подобной операции. Диван скрипел и гудел всеми пружинами, раздумывая о будущем – оно не обнадёживало. Надо же, тут ещё и Кушетка, приучившая всех к своим отлучкам, пропала надолго. Ждали-пождали – пришло письмо, и не откуда-нибудь, а из столицы, из дома временного содержания благородной мебели. Кушетка писала, чтобы о ней не беспокоились впредь. У неё всё нормально, а свою дальнейшую судьбу она устроит сама. Привет соседкам! – Что это за дом, чем она там занимается, куда писать ответ? Ничего не сообщила... – Тахта вздохнула и скорбно посмотрела в окно. Где там столица? – И чем ей у нас-то было плохо, кто ей мешал? Диван не знал, что отвечать, зато соседи хором причитали: – Мы так и знали, мы всё видели, предупреждали! Причитали бы без остановки и дальше, если бы Комод не прикрикнул на них и не велел прекратить групповую истерику, зачинщицей которой была, как всегда, та самая Софа-поджигательница, которая век, кажется, прожила, а так и осталась с не приведи какой репутацией. И не только в доме или квартале... Вот ведь непробойная особа, ничего её не берёт!
Тахта же пропускала эти выпады мимо, с удивлением сознавая, что ей становится почти всё безразлично. Гораздо больше беспокоил надсадный кашель, усиливающийся день ото дня. Такая пылища вокруг! Она устала теряться в догадках по поводу Кушетки и целиком озаботилась воспитанием младших детей, испытывая к самой себе всё большее равнодушие. Она почти перестала обращать внимание на Диван. Вот так вот! Кто бы мог поверить, глядя на неё, трясущуюся от непрекращающегося покашливания, похожую скорее на неустойчивый топчан, что в молодости её называли не иначе, как красавицей-Тахтой? Диван уже редко разговаривал с супругой, опасаясь, что при разговоре с ним Тахта разнервничается, сорвётся и перейдёт на жуткий кашель. – Как же я виноват, – укорял себя Диван, глядя на Тахту, когда та забывалась в коротком сне. – Как я мог не оценить её, как только допустил, чтобы жизнь так неласково обошлась с моей первой и последней любовью? Жаль, что прошлое не воротить! А иногда даже старался не смотреть в сторону Тахты, сгорал от стыда, казнил себя за свой эгоизм. Но чем это могло помочь ей или ему?
Сам Диван старался держаться молодцом, но и его здоровье уже пошаливало – колики в левом боку предупреждали о бренности жизни.
Он как-то быстро скукожился, накренился, уже перестал считаться дамским любимцем, да начал забывать прежние увлечения. Часто задумывался: где Кушетка, что с ней? Этого не знал никто. Подобрал заброшенную когда-то и покрывшуюся пылью книгу, ту самую, «Философию любви», перечитал несколько глав. Как верно написано, да поздно дошло. Жалко, не с кем поделиться своей философией. Тахта, чувствуя себя всё хуже и хуже, попросилась в свою девичью комнату. – Как, опять под форточку, на сквозняк? – остановил её Диван. – На сквозняк, – прошептала обессилевшая Тахта, умоляюще глядя на супруга. – Мне свежего воздуха не хватает, так разреши… Комод видел, что дела Тахты очень плохи, а ведь по возрасту ещё довольно молода. Приказал Дивану – не возражать, и Тахту еле перетащили туда, куда ей хотелось. От такой грубой процедуры она потеряла последние силы. Сделали искусственное дыхание, и она очнулась еле-еле... Желая облегчить положение Тахты, Комод выделил Дивану две детские путёвки, и Пуфик с Банкеткой отправились в оздоровительный лагерь мягкой мебели, чему были очень рады. Как только дети уехали, Диван почувствовал пустоту и одиночество, чего никогда не испытывал раньше. К Тахте старался заходить пореже, чтоб не беспокоить её. Состарившееся одинокое Кресло так и кряхтело посреди прихожей, задирая и подзуживая всех, кого можно, кроме Комода, конечно, а вот Дивану сочувствовало: – Я-то помню, как хороша была Тахта по первой молодости. Мечта недосягаемая! Красавица… Да и теперь, если бы о себе больше заботилась раньше, все призы на конкурсе мягкой мебели взяла бы, будьте уверены. Дивану было горько слушать эти рассуждения, но надо же с кем-то разговаривать, хотя бы и не касаясь философии. Так и проводил вечера рядом с Креслом, спасибо, не в одиночестве. Днём заглядывал к Тахте, привыкшей к его приходам, как к визитам путевого обходчика или сторожа, почти посторонних, не знакомых ей. Самого стало всё чаще «прижимать» в боку, иногда так прижмёт, прямо пружины сворачиваются немилосердно. Да и обивка покрылась рыхлыми складками и глубокими морщинами. Неужели он когда-то нравился сам себе? Тогда, в молодости, ничего нигде не болело, неприятности проходили быстро, а теперь-то… Раньше и соседи их семейством интересовались, а сейчас резко поутихли и посмирнели, да почти забыли о них
Только и осталось что одно Кресло. Да и кто кому особенно нужен, когда у каждого свои заботы?
...Однажды Кресло так и не дождалось, когда пожалует Диван на вечерние посиделки. Оно, недолго собираясь, подкатилось расшатанными движениями к гостиной. Никого нет. Тогда направилось напрямик к Тахте. Не успели двери её комнаты распахнуться, как на пороге появился Комод, осунувшийся и постаревший за один день. – Всё, можешь не кататься без толку туда-сюда, – сказал Комод удрученно. – Успокойся, да силы побереги. – А где… Где они? – Кресло попыталось протиснуться в узкую дверь, оттесняя Комод правым боком. – Экий ты непонятливый, – остановил его Комод. – Ну, нету их больше, нету, ясно? – Как – нету? – обомлело Кресло. – Так… Сегодня утром обоих вынесли на свалку, – с грустью произнес Комод. – По… Почему? – едва пролепетало Кресло, не в силах быстро освободить проход и понимая, что спрашивать дальше глупо. – Потому… – отвечал Комод. – Вместе в наш дом приехали, вместе его и покинули – в один день. – В один день… – Кресло всхлипнуло, взвизгнуло, развернулось на крепких ещё колёсиках и покатило восвояси. Следует поберечь себя, ведь ему не с кем в один день…
