Когда окоп прикрыл декабрьский снег,
До смены на рассвете минус десять,
Становишься значительно честней
С самим собой - так много надо взвесить.

И обещаешь больше не курить,
Не пьянствовать и не ругаться матом,
И засыпаешь, издавая хрип,
Похожий на "ура". Будить не надо.

За бруствером пурга всё злей и злей -
Поёт: "Не просыпайся, всё спокойно".
На сотню вёрст кругом не встретишь след
Врага и друга. Не встаёт покойник,

Застывший на ничейной полосе.
Сожжённой покорëженной машиной
Подбитый броневик поник, осел -
Лежит на брюхе на безногих шинах.

И - словно женский шёпот, и ладонь
Щекочет грудь под ватником, ласкает...
По рации орут: "Огонь! Огонь!".
Твой пулемёт рвёт огненным оскалом

Белëсое пространство - буен, слеп.
Но вот звучит "отбой" и - стоп машина.
За шиворотом снег, и сверху - снег.
И робкая надежда - будем живы.

Когда-нибудь - настойчива, честна -
Она придëт, и всё иначе будет.
Отступит снег, и победит весна,
Душой оттают вымерзшие люди...

Дожить бы до рассвета, покурить
И бросить насовсем, взглянуть на солнце.
А что сейчас? Пурги звериный рык,
И ты - на дне окопного колодца.

"..весна – как вскрытие трупа. Каждому хочется видеть внутренности замороженного мамонта. Девушки отдирают себе рукава, и плоть сладка и бела, как дерево под зеленой корой. Сексуальный манифест поднимается с мостовых, как накачанная шина: «Зима снова не убила нас!»", - Л. Коэн