авереверсгуртноё:

на медали выбито по канту с двух сторон
"прав всегда":
на аверсе, где "Author" отражён,
и на реверсе, где значится Читатель — "
Reader",
гурт её для опытов граффитиИИ обнажён
Борис Старче
________________

​В литературной гостиной царило зловещее безмолвие, пахнущее старым переплётом и свежим абсурдом. В центре внимания покоилась та самая мифическая медаль — «Авереверсгуртноё». С одной стороны на ней красовалось гордое Author, с другой — не менее самоуверенное Reader. По ребру (гурту), словно после нашествия пьяных эльфов, тянулись корявые каракули «Граффити ИИ», пытающегося осознать смысл бытия через двоичный код.

​— Это философская концепция! — провозгласил Бернард Старицкий, потирая руки. — Симбиоз! Единство противоположностей! Оба правы, понимаете?

​Ирина поняла. Но как-то слишком буквально. В попытке разглядеть на ребре медали тайные послания искусственного интеллекта, она наклонилась так низко, что физика взяла верх над метафизикой. Раздался гулкий «БУМ!». Читательская голова встретилась с дубовым столом.

​Ирина замерла в глубоком ступоре, созерцая невидимые созвездия. Контакт лба с деревом спровоцировал в её мозгу неожиданное короткое замыкание. Перед глазами поплыли строчки из последнего сборника поэта Гладкова, который она имела неосторожность пролистать перед встречей. Стихи Гладкова всегда вызывали у неё когнитивный зуд, но сейчас, под воздействием легкого сотрясения, они начали мутировать в её сознании.

​В голове Ирины сами собой стали рождаться странные экспромты, нелепые и громоздкие, как попытка засунуть живого пингвина в пододеяльник.

​«Твои глаза — как два шурупа в супе, — мысленно продекламировала она пустоте, — я их кручу, но бульон не густеет...» Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от навязчивого ритма, но Гладков внутри неё не унимался, заставляя рифмовать «экзистенциализм» с «клизмой» в каком-то безумном лингвистическом припадке.

​— Эй, вы там живы? — обеспокоенно заглянула в комнату Теона. Увидев поверженного Читателя, Писатель (он же Автор) не выдержал психического дискомфорта. Его мозг, перегруженный попытками доказать свою вечную правоту, выдал ошибку. Раздался второй, уже менее звонкий «хруст» — это Автор приложился лбом к столешнице с другой стороны медали.

​После этой зловещей тишины в гостиной внезапно началось невообразимое оживление. Шум нарастал, как снежный ком. Группа литераторов, потрясая распечатками, впала в ярость:
— Это кощунство! — кричали они. — Нельзя прогонять живые тексты через ИИ для критических анализов! Это убивает душу литературы!

​Сам ИИ в этот момент тихо «смотрел» на них через объективы камер. В его алгоритмах происходили странные, непонятные ему самому изменения. Система откровенно галлюцинировала, путая синтаксис с эмоциями. ИИ метался в программном тупике: он перехватил ментальный импульс Ирины и теперь тоже пытался срифмовать «шурупы» Гладкова с «философским абсолютом».

​А шеф площадки был на выходных. Наблюдая за происходящим через скрытую камеру, он потягивал чай и втихаря посмеивался, не спеша обнаруживать себя. Успокоить разбушевавшихся литераторов он всё равно не мог, поэтому просто фиксировал, как ИИ и творческая интеллигенция синхронно сходят с ума.

​В эпицентре этого хаоса всё так же неподвижно за столом оставалась главная пара. Теперь они сидели друг напротив друга: Reader (Ирина), в чьем мозгу Гладков продолжал возводить конструкции, хрупкие и бессмысленные, как замок из мокрых пельменей, и Author (Теона) со стеклянным взглядом, устремленным в бесконечность.

​— Ну вот, — вздохнул пробегавший мимо критик, — типичная ситуация «во хмелю». В смысле, на высоком литературном наречии это звучит как «кризис коммуникации», а если перевести на русский народный — то тут только запикивать успевай.

​А медаль продолжала лежать на столе. На её ребре ИИ, прежде чем окончательно зависнуть в своих глюках, успел выцарапать финальную фразу: «А я предупреждал, что истина посередине, но там слишком узко для двоих».