Моня шёл по Дерибасовской с такой скоростью, будто за ним гнались все кредиторы с Привоза вместе с беспощадным вниманием его тёщи, Розы Марковны — грозы Молдаванки и главного инспектора его совести. Внутри Мони уже вовсю накрывали столы для грандиозного шухера, спровоцированного утренним форшмаком, который, судя по ощущениям, решил устроить в его кишечнике бурную демонстрацию с требованием немедленной депортации.

​Навстречу, никуда не торопясь, выплыл Соломон Маркович.
— Моня, стойте! Вы так бежите, будто у вас в кармане горит страховой полис, а вы — единственный агент в этом городе!

​Моня замер, сжав зубы так, что эмаль жалобно скрипнула, и принял позу античной статуи, у которой внезапно свело всё, что может свести.

​— Соломон Маркович... — просипел Моня, стараясь не шевелить даже бровями. — Я сейчас нахожусь в таком глубоком диалоге с собственным организмом, шо если я скажу вам «здравствуйте», это будет моё последнее слово в приличном обществе.

​Соломон Маркович оценил бледность друга, задумчиво поправил шляпу и понимающе кивнул:
— Ой, я вас умоляю, Моня! Вы посмотрите на это с точки зрения выгоды!

​— С какой выгоды?! — простонал Моня, чувствуя, как внутри него кавалерия переходит в решающую атаку. — У меня внутри сейчас происходит извержение вулкана, а вы предлагаете мне бухгалтерию?

В этот момент «кавалерия» внутри него не просто пошла в атаку, а включила марш «Прощание славянки». Глаза Мони расширились, приобретая цвет и форму блюдец из сервиза Розы Марковны.

Не говоря ни слова, он сорвался с места так, будто его ужалил весь рой пчёл с пасеки дяди Изи.
​Он пулей влетел в двери ближайшего кафе, мгновенно исчезнув внутри...

Соломон Маркович засмеялся, поправил шляпу и пошёл дальше.