4 часть

Дедушка часто беседовал по телефону с Петром Семёнычем. Большей частью на свои каменные темы, порой о хлебе насущном или заботах повседневных. Это - когда Ангелины поблизости не было. Хотя Лина прекрасно знала, о чём они говорят. Например, про случай в коридоре. Достаточно было издалека уловить два слова. Тихое долгое бубнение, с недоуменными интонациями, из-за плотно закрытой двери - красноречивей некуда. Но разговор, состоявшийся вскоре после Алмазного фонда, был скуп. Дедушка вышел из своей обычной задумчивости и вдруг набрал номер друга. И как в воду камень уронил:
- А знаешь, Пётр Семёныч, дай-ка я сейчас зайду к тебе. С Линой.
И всё. А Пётр Семёныч мог быть занят или иметь какие-то планы. Дедушка всегда говорил, что надо заранее договариваться, учитывая обстоятельства другого человека. А тут - раз, и собрался. Лина только-только после школы вздохнуть успела. И пообедать.

Когда они проходили по двору, Стёпа запирал своим здоровенным замком дверь подсобки.
- Здравствуйте, Захар Кузьмич!
- Здравствуй, Степан! Работаем?
- Да вот, поколоть хочу... а то Флавий Флегонтыч опять жаловался, бегать ему скользко. А мне - чего не уважить? Лом только взять. Благо есть где. Подсобку определили, хоть инвентарь нормально держать. Прежде тут заколочено было, и битый кирпич валялся. Парнишка сейчас интересовался, всё нос совал, что тут. А тут что? Кирпич один.
- Вообще, действительно, Стёп, я никогда не задумывался... неужели тут сплошь кирпич? Как-то странно... зачем такая мощная кладка?
- Да у нас и не такие кладки порой! Вон, возле седьмого дома - как свалили пять лет назад бетон у самого порога - так и стоит памятник!

*

- Блистание! Поставь опаловую сферу! Скорей поставь оплавленный опал, заслонись от взгляда! Что произошло?! Никогда, за столько лет, никто не видел и не замечал!
- Это всё он... Проклятая тварь! Ерепенится! Не хочет...
- Кто бы мог подумать, что у него такая сила! Кабы тогда знать...
- До чего упорен! И не доступен!
- Ловок! Отыскал-таки ход! Это при его-то никудышных возможностях! Но что он добивается?! Представляешь, какая колоссальная боль?! Давно пора смириться. Он же ничего не может! Он даже не живёт! Зачем ему это?!
- Месть!
- Боюсь, не только месть... Ну, что со сферой?!
- Светозарное, тут не спасёт опаловая сфера. Он же ломает нам все преграды!
- Поставь хоть на время. Мы найдём случай! Он не отвертится, он не сможет так долго... Силы его истощены, рано или поздно пойдут промашки.
- Мы сами промахнулись. А он стоек. Какая воля! Никто не доставлял нам столько хлопот! Из-за него мы вынуждены торопиться. А ведь было бы лучше, куда ценней - подождать. Хотя бы несколько лет. Для яркости и блеска.
- Не жалей о содеянном. Вспомни, какая чистота и прозрачность! Какое внутреннее свечение! Разве оно того не стОит?
- О да! Столь редчайшее сверкание прославится в веках, будет обагрено кровью, окуплено безумством и богатством.
- Огромным богатством! А какие страсти снедают души! Какая алчность подъемлется со дна!
- О, эта сила, этот антрацит, что питает огонь!
- Ради нашего дела, во имя Пламени, которое жжёт и творит... Кто посмеет встать на пути?! Взойдём же в ясный круг под синим прозрачным сводом пред Пламенем и воззрим в глаза его...

*

Пётр Семёнович жил довольно далеко. К нему ехали на метро в дальний конец Москвы, где дома были совсем другие, одинокие и высокие. Каменный друг и жил в таком высоченном доме на высоченном этаже, в маленькой квартирке под самыми облаками. Глянув из окна, Лина в ужасе отпрянула. Стойкий и смелый Пётр Семёнович! Живёт себе спокойно тут и не пугается. А у Лины дрожь: кажется, что в квартирке они, как в чашечке цветка на длинном и тонком стебле, и чуть задует ветер, цветок закачается, квартирка заколышется, а то возьмёт и отломится ненароком! Что тогда?!
К окну она старалась не подходить, а бродила по гостиной и разглядывала каменные диковины. Тут было что посмотреть. Одних громадных прозрачных кристаллов пруд пруди. А таких тонких красивых украшений, как у них в горке, считай, и не было совсем.
Дедушка с Петром Семёнычем сидели на старом прогнутом диване и тихо разговаривали. Даже не столько разговаривали, сколько выразительно друг на друга смотрели и бормотали: "М-дааа", - это Пётр Семёныч, и дедушка ему в ответ: "Угуууу!"
По прошествии времени, когда Пётр Семёныч счёл нужным поставить чайник, (а дедушка рукой махал:
- Да не беспокойся ты!
- Ну, как же, с мороза ребёнку без чая-то?)
- все оказались на кухне за столом, и перед Ангелиной варенье поставили - тогда разговорились чуток:
- Ну, что скажешь, а, Пётр Семёныч?
- Что я могу сказать, Захар Кузьмич?.. Я не волшебник.
- Пётр Семёныч... положа руку на сердце... ведь ты же талант! Ведь тебе такое открыто!
- Ты тоже талант, и камень ощущаешь...
- Да не то, Пётр Семёныч, ты ж понимаешь, о чём я...
- Захар Кузьмич! Ведь это ж вилами на воде, это ж бред сивой кобылы, и не хочу я тебе голову морочить... Не знаю я!
- Ну, вот что, - дедушка странно на друга посмотрел, полез в нагрудный карман, достал свёрнутый носовой платок и вытряхнул на стол. На клеёнку среди чашек упал трёхцветный гранат. - Захочешь - и узнаешь! - отчеканил дедушка.

Ангелина сразу поняла: Пётр Семёныч сдаётся.
- Предположим. - Неохотно пробормотал он минуту спустя. - Давай говорить иначе. С этой позиции. Говоришь, купил уваровит...
- Да, случайно. У торговца на лотке. Как поделочный камень. Не сразу и разобрался.
- Повезло! - хмыкнул друг и прищурился на один глаз, сморщив лицо, - значит, вроде как уворовал уваровит?
- Каламбуришь? - усмехнулся дедушка, - ну, по большому счёту если, то, пожалуй, что уворовал.
- А ведь это странно, верно? Чай, не в глухом лесу живём. Специалисты водятся.
- Мир полон чудес, - пожав плечами, дедушка приподнял кулон за цепочку и растерянно покрутил, - бывало в истории, что так открывались шедевры.
- Всё так, - с сомнением покачал головой Пётр Семёныч и опять сморщился. - Кажется, что-то похожее в истории с чёрным сапфиром. Тоже думали, булыжник. Однако я не слыхал, чтобы такое случалось с крупными алмазами. Надо сказать, интересная вещь алмазы! Знаешь, о чём я порой думаю? Алмаз же выкристаллизовывается из магмы. Что заставляет кимберлит становиться кристаллом?!
- Давление.
- Да, давление! И всё же... пойми! - эта порода - она колоссальна! - а алмазов в ней - по пальцам пересчитать. Значит, есть ещё что-то!
- Нечто такое - чего не додумали материалисты, - устало подытожил дедушка, - модно сейчас.
Пётр Семёныч нетерпеливо потёр лысину и понизил голос:
- Ты погоди... в конце концов, ты ведь пришёл за этим. Однажды я соприкоснулся с бриллиантом... это была некая частная коллекция, и владелец вряд ли носил фамилию, какою мне представился... Меня позвали как эксперта. То, что я увидел, было бесподобно! Пожалуй, не уступит таким знаменитостям, как в нашем фонде. Но именно тогда мне впервые показалось... Не знаю, Захар Кузьмич, как тебе изобразить, больно зыбко это... Ты вот о чём подумай: было же время - научная мысль предполагала растительное их происхождение. И это не такая уж нелепость, как может показаться. Живая природа имеет нечто, чего не допускает мёртвая.
- Что ты хочешь сказать?!
- Пока ничего. Но тот минерал нейдёт у меня из головы. Эти солнечные, будто наполненные дынным соком грани! Меня не оставляло впечатление, что тот кристалл не имеет миллионовековой истории...
- Фианит?
- Упаси Боже! Неужели можно спутать?!
Дедушка приподнялся со стула:
- Ты намекаешь, что существует способ?..

Истошный визг Ангелины оборвал начатую фразу:
- Деда! Огонь!
Старики подскочили на месте и в первый миг замерли, сразу даже не сообразив, что происходит. Тюлевая занавеска полыхала ослепительным пламенем. Оно, будто живое, шевелило множеством лапок и забиралось всё выше, вот язык уже лизнул потолок. Пётр Семёныч рванулся к раковине и впопыхах налетел на угол стола, сдавлено охнув. Дедушка опередил его и включил струю, подставив попавшуюся на глаза кастрюлю. Чуть наполнив, плеснул в потолок над огнём. Тот зашипел и, плавно обойдя мокрую ткань, устремился в сторону, на деревянный карниз с ламбекеном. Дедушка кинулся опять к воде, но Пётр Семёныч уже выхватил из-под раковины резиновый шланг и напялил на кран. Против мощной струи огненный цветок не устоял. Завял - и как не было. Зато было полно дыму, вони и копоти. А вся кухня залита водой. Так что дальнейшее пребывание в гостях оказалось посвящено отчерпыванию и вытиранию.
- Какой конфуз! - виновато бормотал хозяин, - как мог я оставить включённым огонь? И вроде сквозняка нет - как занавеска до плиты-то долетела?
- Плита выключена, - тихо подсказала Геля, подняв голову от пола и внимательно рассматривая конфорку.
- Да? - растерялся Пётр Семёныч, также вглядевшись в неё, - действительно... Может, я как-то выключил впопыхах?
- А может, и не включал, - мрачно буркнул дедушка. Друг изумлённо уставился на него.
- В общем, Пётр Семёныч, - объявил дедушка, поднимаясь с полу и бросив тряпку в раковину, - тебе придётся с моим воровским приобретением немножко пообщаться, ты уж не обессудь, сам видишь.

Расставались в подавленном настроении. Пётр Семёныч смущённо топтался в прихожей, вздыхал и всё морщился на один глаз. А Лина то и дело оглядывалась на кухонный стол, где остался лежать переливчатый гранат, и хлюпала носом.
- Линочка, - погладил её по голове дедушка, - это ненадолго. Пусть наш камень чуточку поживёт у Петра Семёныча.
Геля кивала, отводя взгляд, ей было грустно. Хотя Пётр Семёныч был и добрый, и хороший.

Наутро ещё по дороге в школу она встретила Маришку. Девчонки радостно пихнули друг друга, вместе бойко заперебирали ножками: время торопило. Потому просто необходимо было лихо проехаться по раскатанной дорожке, которую, на чём свет стоит, кляли спешащие на работу взрослые, а чего бы, казалось, не использовать им этот природный ускоритель? В пылу забега Маришка забыла про вчерашнее открытие и рассказала новость только на перемене. Причём, не только Ангелине. Весь класс узнал, что в её доме стена в три метра.
- Ничего особенного, - разочаровала всех Ангелина, - возле седьмого дома и побольше памятник!
Мимо этого памятника они с Маришкой и с дедушкой как раз шли по дороге домой, когда мимо трусцой пробежал Флавий Флегонтович из 6-й квартиры. Поравнявшись, он приостановился и попривествовал:
- Здравствуйте!
- Здравствуйте! - откликнулся дедушка, а с ним хором Лина и Маришка.
- Как жизнь?
- Ничего, спасибо, а вы как?
- Все болезни на лопатках! - бодро объявил Флавий Флегонтович.
- Ну, налицо успехи: всё молодой и стройный.
- Я не барышня, Захар Кузьмич, комплименты мне делать, - хохотнул старичок. - Главное, здоровый! И вам бы со мной за компанию. Не хотите?
- Я вам в тягость буду, нет прежней сноровки. Да и времени.
- Я смотрю, вы всё в школу, из школы внучку водите, - Флавий Флегонтович был в одной майке, но не спешил убегать, - она уж большая. Не хлопотно?
- Ничего, для прогулки. Но вы простудитесь, Флавий Флегонтович! Вам же двигаться надо.
- Да-да! Конечно. Здоровье здоровьем, а болтлив становлюсь, - засмеялся сосед и припустил вдоль по улице. А девочки с дедушкой пошагали дальше.
Маришка попрощалась при виде своего подъезда, опять так же: сим-сим, максим... - и ладошки в ладошки. Всё было замечательно и как всегда. А потом случилось вот что.

Не сразу, правда, а после того, как дедушка с Линой пришли домой, пообедали, поразглядывали дедушкину новую вещицу, всю сиренево-серебряную, с перламутровым переливом, а из чего она сделана, Геля долго гадала, да так и не догадалась, секрет дедушкин оказался, дедушка открыть его обещался, когда мама с папой придут, чтоб всем сразу - а пока поломай-ка, внучка, голову. Это было опрометчиво, поскольку Лине уроки бы надо делать, а мысли всё не о них - о том, что ж за секрет у дедушки. Ведь если вдуматься - секрет этот ещё никто на свете не знает! Никто!
Она сидела за столом, кусала кончик ручки и пыталась вчитаться в учебник, когда дедушка заглянул в комнату:
- Лина! Я заработался сегодня, хлеба не купил. Ты занимайся, я спущусь в булочную.
Через штору на двери, выходящей в прихожую, Геля видела, как дедушка, нагнувшись надевает зимние ботинки. У дедушки они чёрные, с рельефной прострочкой поперёк мыска. Занавеска загораживает дедушку, только ботинки и видны.
- Ну, я пошёл! - уже в дверях крикнул дедушка, и дверь захлопнулась. Лина обернулась к учебнику. Потом не удержалась и покосилась на "сиренево-серебряную", которая сияла туманно и притягательно. Прекрасная тайна. Но надо математику эту делать. Цифры, цифры! Ни сиреневого, ни серебряного.
Девочка опять перевела взгляд. Хотела на книгу, но не успела - взгляд сам собой упал на окно. На окне сидела знакомая ворона. Не на карнизе, как привыкла Геля в дедушкиной мастерской, а прямо на форточке. А на форточке-то не было сетки. Другая форточка. Ворона еле втиснулась в неё. Какая здоровенная, оказывается! А через стекло такой огромной не казалась. Кыш! Нечего ей тут делать! Так она и в комнату, пожалуй, залетит! Ангелина оглянулась вокруг поискать, чем бы запустить в ворону. Любой жест, а тем более наклон обычно пугают птиц. Но не эту. Этой было хоть бы хны! Пока Геля нащупывала тапку, ворона тяжело прыгнула на подоконник. Как теперь её выгнать? И дедушки нет.
"Кыш-кыш" и бросания тапкой ворона словно не заметила. Она пружинила на лапах, будто приноровлялась оттолкнуться, и свербила Гелю круглыми черносливовыми глазами. В них явно читалось злорадство. Вороны вообще кажутся злорадными. Резким, будто торжествующим карканьем. Изгибом клюва, напоминающим ухмылку. Но у этой вороны было и ещё кое-что. Мимика! Странно, неестественно, но на... не скажешь же, на лице! не скажешь даже, на морде! Морды у зверей! У ворон - голова, и не более! Голова с клювом. И голова хмурилась. Небольшие выступы над глазами съехались вместе, веки прищурились. А сам клюв скосился у основания и приоткрылся, будто оскалился. Ворона сосредоточенно наблюдала с выражением холодным и безжалостным. И это читалось открыто, пугало немыслимо! Геля испугалась. Она отступила на шаг, не сводя с птицы глаз. Та оглушительно каркнула, разом взвилась под потолок и стрелой спикировала на девочку. С воплем Ангелина кинулась прочь. Куда бежать? Первый порыв - в прихожую, ко входной двери, открыть - и вон из дому, к людям, к дедушке.
- Деда!!!
Рванулась - и споткнулась. Упала, поползла на четвереньках. А ворона набрасывается сверху! Крыльями бьёт! Вот клювом в затылок долбанула. Больно!
- Деда, спаси!!! - захлёбывается слезами Лина и прячется от вороны. Куда-нибудь! Вот - хоть под стол! И поваленным стулом задвинуться! А ворона достаёт, бьёт клювом через сиденье стула, каркает яростно, победно. Лина вылезла с другой стороны - и ко входной двери. Ворона на миг отстала, но тут же опять налетела. К двери не пускает, а гонит в сторону - и клювом, клювом долбит! А Геля опять споткнулась, опять упала. А на полу ковёр. Как раз от вороны закрыться. Геля схватилась за край ковра - и рывком закрутилась. Конечно, ворона и через ковёр клюёт, но не так больно. Где незащищённо, подбирается, потому Ангелина прижимает к себе ковёр, завёртывается плотнее, совсем в комок сжалась, только у самого пола ступни никак не спрячешь - так ворона углядела - и сбоку по ступням, всё злее и злее.
- Дедааа!!!
И наконец-то пришло избавление! Дверь настежь, на пороге дедушка, в одной руке сумка с хлебом, в другой веник, у дверей стоял - и тем, и другим по вороне:
- Кыш, тварь поганая!
Не сдаётся ворона, на дедушку норовит, но с дедушкой не очень-то справишься, дедушка за свой век тыщи ворон перевидал. Он на ходу перевооружился, вместо сумки схватил старое пальто с вешалки, на ворону накинуть, вылитый римский ретиарий, и бросился в бой. От вороны перья полетели, и с испуганным карканьем она в панике закружилась под самым потомком.
- Ага! - вошёл дедушка в азарт, - узнала, почём фунт лиха?!
- Кар, - промямлила ворона и устремилась к форточке.
- Вот то-то! - дедушка бросил веник и бросился к Лине, - Линочка, ты-то как? Натерпелась, маленькая! Не бойся, теперь я везде сеток понабью! - он вытащил внучку из ковра и принялся утирать слёзы краем пальто.
- Деда! - хлюпнула носом Лина, - как же хорошо, что ты пришёл!
- Ничего не бойся! Никаких ворон! Посиди, успокойся. Я тут булок сдобных купил, щас чаю с тобой попьём. Погоди, только разденусь, переобуюсь в тапки.
Геля в изнеможении сидела в комнате у стола и смотрела на дедушку. Как дедушка в прихожей стаскивает и вешает пальто, вытягивает из галошницы тапки. Тапки были старые, не особо пушистые, но ужасно уютные. Геля их очень любила. Но ещё больше любила дедушкины ботинки с поперечной прострочкой, потому что ботинки - это их с дедушкой путешествия и прогулки. Москва с её бульварами и двориками, парк зимой, горки, катки. Ботинки виднелись из-под дверной шторы, за которой переобувался дедушка. Тапки положил на пол, сейчас ботинок снимет - и ногу в тапочный пух. Свалявшийся, но всё равно такой тёплый с морозу.
Лина сидела и ждала, когда же дедушка снимет ботинок. А он что-то не торопился. Почему-то и штору перестал задевать плечом. Как-будто на месте застыл и не шевелится.
Ангелина подождала-подождала, а потом ждать надоело. Ну, когда ж дедушка наденет тапочки, и они будут чай пить?! Она поёрзала на стуле и, наконец, позвала:
- Деда!
А дедушка молчал. Что такое? Не слышит?
- Деда! Ну, деее! - опять протянула Геля, - ну, чего ты так долго?
Тишина. И какая-то абсолютная тишина. Без всяких шорохов и шарканий, которые мог бы производить человек. А ботинки стоят и не шевелятся. И тапки лежат на полу.
Ангелина соскочила со стула и подбежала к шторе. Отодвинула её, а за ней никого. Ботинки стоят. Тапки лежат. А дедушки нет.
- Деее! - заскулила Геля и побежала по квартире. Везде пусто. Ни в кухне дедушки, ни в гостиной, ни в ванной, ни в спальне. И в мастерской никого. Ничего не понять! Не мог же дедушка без ботинок на улицу уйти. Да и дверь бы хлопнула. Под кровать, в шкаф забрался? Глупости!
Лине опять стало страшно. И она бегала по дому всё стремительней. Звала всё отчаянней. Потом заревела. Сквозь рёв позвонила маме.
- Успокойся, - пролепетала Женя в недоумении, - тебе показалось. Дедушка придёт.
- Ботинки...
- Ну, мало ли какие бывают неожиданные ситуации. Может, к соседям зачем-то вышел, что-то забыл, вспомнил... Погоди, скоро я буду, разберёмся.
Как ни странно, эта соломинка спасла. Лина стала в напряжении ждать хлопка входной двери. И от напряжения решила все задачи и примеры. И вообще сделала все уроки. Потому что это единственное, чем можно было заполнить перекошенное ожиданием время.
А время шло. Время всё не распрямлялось. И так и не распрямилось. То ли сто, то ли тыщу лет.
Пришла мама. Потом папа. Потом сосед. Потом другой. Потом незнакомый дядя. Это было уже, когда день сменился ночью, а ночь - днём, а может, наоборот - Ангелина не помнила. Всем она рассказывала, как в окно влетела ворона, как дедушка переобувался за шторой - и как она откинула штору. Её гладили по голове и переговаривались негромко, на какие-то совсем отвлечённые темы, осторожно выбирая слова. Из-за дверей долетало едва слышно:
- Впечатлительный ребёнок... отголоски потрясения... тот случай, когда что-то напугало в коридоре...
Она кричала и уверяла, что это всё так и было, а ей твердили:
- Успокойся, дедушка придёт.
А она знала, что не придёт. И всё равно ждала. И каждый раз, когда хлопала дверь, бросалась в прихожую.

Потом пришёл Пётр Семёныч. Мама заплакала у него на плече и всё говорила, говорила. А Лина молчала, забившись в угол дивана, крепко обхватив коленки. Она давно уже ничего не говорила и только смотрела на всех.
Пётр Семёныч тоже ничего не говорил. Кроме нескольких слов. Он подозвал поближе к себе маму и Лину и очень тихо произнёс:
- Женя! Прошу тебя, отнесись очень серьёзно к тому, что я сейчас скажу. Пусть Ангелина никогда не снимает кулон с гранатом, - и он вынул из кармана скомканный свёрток, - хотя бы в память отца.
- В память?! - зарыдала Женя. - Вы думаете, он не вернётся?!
- Не вернётся, - опустил голову каменный друг.

Не вернётся. Никто и никогда не разгадает его "сиренево-серебряное". И больше ничего чудесного, удивительного не возникнет ярко и внезапно под ослепительной его февкой. Дедушка не придёт.
По полкам и горкам плакали осиротевшие хризолиты, родониты, ониксы.

3 часть

Нет, нельзя даже сравнивать алмазы с ледяными искрами! Ничего между ними общего. Из разных миров они, и разного служения природе! Это Лина внезапно поняла, уже когда стояла растерянно посреди просторного зала, блистающего стёклами витрин, за которыми и замер тот неподвижный туман, состоящий из множества пересекающихся радужных лучей, исходящих от множества граней, отражённых друг в друге. Вот такая лучевая солидарность. Монолит света. И чудо было в том, что света-то не было. Только грани. Только отражения. Они светились, бриллианты! Они были только минералом, кимберлитом - а сами светились! Это было жутко, непостижимо - и невыносимо прекрасно!
- Ну, как? Нравится? - ласково наклонившись к ней, еле слышно спросила Виктория Павловна, а Лина даже не смогла ответить, так перекрыло дыхание. Мелькнула мысль: можно умереть от этой красоты. Потому что где обычному человеку взять такие глаза и такое сердце, чтобы её выдержать?!
- За это можно умереть, - повторила она вслух, когда дыхание всё ж улеглось.
- И умирали, - тихо проговорил дедушка, - история алмазов - история смертей.
А экскурсовод, невысокий полный человек с робким выражением лица и мягкими движениями, рокотал плавно и спокойно, что немного унимало потрясение зрителей:
- Алмазный фонд создан при Петре Первом, в 1719 году он определил регламент, согласно которому ценные предметы, в первую очередь коронационные регалии, принадлежали государству и хранились в казне, в сундуке за тремя замками. Три должностных лица (камер-президент, камер-советник и царский рентмейстер) имели ключи, каждый от одного замка, и, только собираясь вместе, они могли достать драгоценные предметы для торжественных церемоний. Палата, построенная для хранения ценностей, называлась Алмазным фондом, а позже - Алмазной комнатой. Бояре охраняли казну и отвечали за ценности животом и головой...
- Животом? - изумилась Геля, но волновало её всё же не это. Как, почему так прекрасны алмазы?! Как, отчего исходит этот свет?! И она ждала, ждала ответа - и слушала с таким напряжением, что могла потом повторять не раз и слово в слово. Речитатив экскурсовода не менялся десятилетиями. Зачем нарушать налаженное? Он так и тёк изо дня в день - ровно и умиротворённо. И это хорошо вопринималось публикой:
- Среди самых известных экспонатов - императорские символы власти, главные из которых Корона, Держава и скипетр... Скипетр (жезл, символ власти) со знаменитым алмазом «Орлов» был подарен фаворитом Екатерине II графом Орловым на её именины вместо обыкновенного букета цветов. Эти три реликвии - Алмаз "Орлов" в скипетре, синий сапфир в державе и алая шпинель в короне символизируют цвета Российского флага - белый, синий, красный...
- К чему и вернулись, - зашептались в толпе, - да-да, куда денешься? История же...
Когда разрозненный рой слушателей двинулся к следующей витрине, Ангелина прильнула к стеклу. Там, впереди, было что-то ещё, не менее волшебное, но пока звучит солидный монолог, и не особо что разглядишь из-за чужих спин, стОит помедлить: отойдёшь разве, досыта не наглядевшись?! Так, чтобы ты - и эти камни. Наедине. Чтобы глаза в глаза и сердце с сердцем!
Ох. Ангелина опомнилась и улыбнулась. Какие глаза и какое сердце у кристаллического углерода?! К тому же отвлёк дедушка:
- Лина, пойдём, - он взял её за руку. И Лина только печально оглянулась на сверкнувший белый бриллиант, выделявшийся из окружения прочих. Она уже прислушивалась к голосу экскурсовода, который отвечал на вопросы. Теперь он оживился, на невыразительном лице вдруг вспыхнули, отражая подсветку витрин, вдохновенные глаза, от монотонности не осталось и следа. Вопросы сыпались, перебивая друг друга. Народ попался любопытный.
- А скажите, пожалуйста, этот Орлов - к нему-то как попал алмаз? С нашего Урала?
- Что вы! Наш Урал в восемнадцатом столетии никак не связывали с алмазами. Россия вообще бедна была на алмазы. Если они и встречались, то в таких ничтожных количествах, что не стоило и говорить. Однако наш бессмертный Ломоносов еще в 1763 г. предрёк: "Представляя себе то время, когда слоны и южных земель травы в севере важивались, не можем сомневаться, что могли произойти алмазы, яхонты и другие дорогие камни и могут обыскаться, как недавно серебро и золото, коего предки наши не знали".
Экскурсовод цитировал наизусть без особого напряжения, это не входило в привычный текст, но, чувствовалось, доставляло ему удовольствие.
- Приятно послушать увлечённых людей, - шепнул себе под нос дедушка.
- И ведь верно! - звонко продолжал тот, - в 1829 году на западном отроге Урала, в Крестовоздвиженских золотых россыпях был обретён первый алмаз. Известный географ-исследователь Александр Гумбольдт, это ему обязаны... Но "Орлов"... "Орлов" найден в Индии, в копях Колур на реке Кришне в Голконде в 1640 году...
- Как грибы, что ли? Я думала, алмазы в шахтах добывают… - высунула носик из тесноты чужих плеч по молодости несдержанная девушка. – Найден… Это как же?
- Ну, как, - улыбнулся гид, - вам теперь уже никто не скажет, способов много, способы разные... но могу привести для примера воспоминания Марко Поло, в 1298 году: "Пойдет дождь, вода потечет ручьями по горам, по большим пещерам, а как сойдет, идут люди искать алмазы в тех самых руслах..." То есть - прямо среди глины и камня, на поверхности!
- Неужели можно было вот так, под ногами?! - изумилась любознательная девушка. - И что же? Вот так пойдёшь после дождя по Индии и... Что, и сейчас так?
- Видите ли... - воодушевлённый чичероне слегка смешался, - алмазы в природе не редкость, тем более при современных разработках, и довольно широко применяются в промышленности, но алмаз алмазу рознь. Такие алмазы, которые могут заинтересовать ювелира, которым стоит придать огранку для эстетического восприятия - их очень немного. Ну, а такие, как "Орлов", или "Шах", или легендарный "Великий Могол", эти... извините... - знаток развёл руками. И, задумавшись, добавил, - есть, между прочим, предположение, имеющее различные косвенные подтверждения, что наш знаменитый «Орлов» не что иное, как исчезнувший "Великий Могол"... Правда, не доказано, - он опять улыбнулся, улыбка вышла виноватой. "Орлов" сверкал с покинутой витрины призывными снопами лучей, томил и мучил невыразимой красотой. Ангелину, почти оторвавшуюся от него, потянуло назад. Тому помогла Виктория Павловна, осторожно коснувшись её плеча:
- А давай мы подольше постоим! - и шепнула дедушке, - не будем торопиться, Захар Кузьмич. Лине так нравится!
Она настойчиво повлекла подопечную обратно к царским регалиям. Дедушка не стал возражать. Все трое вновь приникли к стеклу. За стеклом царил дымчатый ореол. Гелю посетило ощущение, что не будь стекла, практичного защитника камней, возможно, она не перенесла бы этого болезненного потустороннего блеска.
- Посмотри повнимательней, - зашептала на ухо Виктория Павловна, - это внутреннее голубоватое свечение... ты видишь? эта огранка называется «большая роза"... Осколок октаэдра... сложное стереометрическое тело...
- Ну, это ей рано, - миролюбиво заметил дедушка.
- Нет, надо знать. И вы, Захар Кузьмич, пожалуйста, повнимательней приглядитесь. Раз уж мы здесь, информация пусть будет максимальной.
- Да, удивительная! удивительная вещь природа! - вновь погрузившись взглядом в "Орлова", дедушка не удержался от выражения обуревавших чувств, - вы подумайте! Алмазы... ведь ровесники образования земли! Ведь вот этот минерал, со всем своим нынешним составом - он уже существовал, когда ящеров ещё не было! Вот эту его светящуюся глубину ничто не нарушало со дня творения! Это же представить немыслимо!
От дедушкиных слов у Гели закружилась голова. И впрямь услышалась где-то внутри тяжкая поступь динозавров, и перед носом с лязгом защёлкнулась громадная пасть. Она тут же отогнала наваждение. Невелик труд: рядом дедушка, где-то за глубинными витками исторической спирали сгинул юрский период. Зябко передёрнувшись, Лина зацепилась за дедушкину руку. Вот так. Надёжно и спокойно.
Хотя, по правде, спокойно не было. И древние гады были ни при чём. Другое... другое происходило, а что - она не понимала. Началось внезапно и нарастало с каждой секундой. Наезжало, давило. Геле сразу представился тёмный коридор – и шевелящаяся стена. Да-да, именно так и было тогда. Именно так теснило дыхание. И словно прожигало - вот здесь...
Девочка прижала кулак к самой середине груди, там, где казалось всего мучительней, и замерла.
- Тебе плохо, Линочка? - тревожно заглянула в глаза Виктория Павловна. Ангелина только сейчас заметила, какие большие и тёмные у неё глаза.
- Не знаю... - пролепетала она и внезапно ойкнула.
- Что?!
- Ничего... больно... жжёт! - Линин голос перешёл в слабое поскуливание, и она принялась сгибаться в разные стороны, с силой растирая область грудины.
- Да что такое?! - дедушка схватил её за плечи и попытался нащупать больное место, - тут?!
Ангелина тонко заверещала.
- Может, врача? - зашелестели в толпе.
- Наверно, есть медпункт?
Растерянный экскурсовод обернулся к охраннику:
- Пожалуйста, позовите...
- Не надо! - решительно прервала Виктория Павловна, ловкими пальцами расстёгивая Геле платье, - мы сейчас сами выясним...
Её рука проворно скользнула Ангелине за ворот и несколько раз провела возле шеи. От прохладной ладони стало легче. Геля притихла. Палец Виктории Павловны чуть коснулся шнурка граната.
- Может, мы снимем? - помедлив, осторожно спросила психолог, не убирая руки.
Лина всхлипнула:
- Ага...
- Что там у тебя? - заворковала та, ласково водя тыльной стороной ладони, - давай сама, через голову... вот так...
- А! гранат! - озабоченно проговорил дедушка, - правильно, снять его, давит же! Может, нажало как-то...
Показавшийся из-под воротника шнурок дедушка потянул самым сердитым образом:
- Ну-ка, я уберу! Говорил же, нечего с собой таскать!
Он мрачно скомкал его и сунул камень в карман.
- А теперь? - заботливо склонилась над Гелей Виктория Павловна.
Боль сразу куда-то ушла. Остались только недоумение и конфуз от случившегося.
- Ну, вот и хорошо, - Виктория Павловна с улыбкой погладила Гелю по волосам, поправила вьющиеся прядки, - это взрослое украшение, девочкам не нужно надевать. Тем более так по-партизански. Платье тесное... Захар Кузьмич, - шепнула она дедушке, уже отойдя от подопечной, - дома бы убрали подальше, а?
Ангелина в растерянности стояла возле "Орлова" и таращилась на бриллиантовое марево. Размазанные впечатления вновь обретали силу. Сгинул куда-то тёмный коридор. Уже через пару минут она не могла думать ни о чём, кроме одного: "Какая красота!"
- Какая хорошенькая! - быстро взглянув на Лину, прощебетала спутнику любопытная девушка, от которого сразу получила шутливый щелчок по остренькому носику:
- Тсс! Маленьким девочкам это вредно знать!
- Иногда полезно! - парировала весело и бойко, - а то так и не узнают! - и опять оглянулась на Ангелину, - а глазки! Красавицей вырастет! Дочку такую хочу! - выпалила спутнику, ужасно его напугав.

Ангелина слышала щебетанье. Не задело. До неё и раньше долетали непедагогические восклицания, от соседок на лавочке или случайных прохожих. И сразу же следовали какие-нибудь неприятности. Её резко ставили на место, тыкали носом в оплошности, ехидно намекали на ошибки. "Учиться надо, голубушка, а не в зеркала пялиться!". Хотя Ангелина никогда в них не пялилась. А с недавнего времени вообще шарахаться стала, дабы отвести очередной удар. И всё равно зеркальные попрёки преследовали коварно и болезненно. Мама подарила блестящую заколочку. Но после единственного дня восторгов Геля угрюмо сунула её в ящик комода. Потому что учительница засекла её за таким преступным занятием, как покачивание головы, отчего в стекле классного шкафа помигивали заколкины отблески. После чего весь урок Лина должна была в ритме сесть-встать чётко и быстро, через одного, выкрикивать ответы по устному счёту, а со скоростями у девочки было не очень. Она очень старалась, Маришка самоотверженно подсказывала, и всё равно под конец урока ей вывели здоровенную тройку с минусом и наградили скорбным замечанием: "Трудиться надо, заниматься побольше, а не..." - и дальше про зеркало.

Впрочем, на следующий день после Алмазного фонда учительница простила ей все глазки и заколочки. На Гелю снизошло вдохновение. Истрёпанные чувства за ночь отлежались, разыскав каждое свой закут, алмазные лучи сфокусировались в нужном направлении, а радужный туман обволок поверхность души тонко и равномерно. Сообщение об Алмазном фонде Родины впечатлило даже круглых двоечников, а отпетые хулиганы пересмотрели свои взгляды на жизнь. Потому как та самая красота, что спасёт мир, прикоснулась со всей искренностью к рассказу Ангелины. Маришка просто сияла. И на радостях даже не огорчилась, когда при выходе из школы их встретил Гелин дедушка.
Конечно, куда интересней было бы болтать с Линой любую чепуху без бдительного взрослого уха и ока, но и просто бежать вместе по замёрзшему тротуару, раскатывая катки, тоже очень здорово. Жили они довольно близко. Даже, можно бы сказать, в одном доме, если бы дома те не были под разными номерами. А впрочем, кто его знает, где кончается один дом и начинается другой. Маришке никогда это не приходило в голову, а тут вдруг взяло и пришло. Если бы Лина была одна, её можно было бы подбить на обследование архитектурных причуд, но дедушка... дедушки, бабушки, мамы, папы, тёти, дяди и, разумеется, учителя всё всегда запрещают. И притом удивительно солидарны. Попробуй заикнись про тайны лестниц и переходов! Тут же собственные родители заподозрят в роковом интересе! А Маришке строго-настрого уже наказано не лазить по чужим подъездам. Потому что в чужих подъездах за каждым выступом бандиты и наркоманы. Так и караулят одиноких маленьких девочек, которые без взрослых изучают мир.
Покосившись на дедушку, Маришка печально и вежливо сказала "до свиданья" и даже в ладоши с Гелей не похлопалась. Вообще с недавнего времени Геля какая-то тихая стала. Накануне рассказала шёпотом, что на неё наехали стены коридора, и Маришка cразу поверила, ещё как! Но не испугалась. Почему-то... Наверно, потому что интересно очень стало. Если бы не дедушка...
Но дедушка уже взял внучку за руку, и оба за углом скрылись. Маришкин подъезд был совсем рядом. И она не спешила в него нырнуть. Придёшь, бабушка посадит обедать, и никаких открытий. А открытия вот-вот... Например, что это ещё за другой, чёрный ход, про который Лина говорила? Правда, там дурак Лёшка...

Дурак Лёшка попался гораздо раньше, чем хотелось бы... Маришка ещё только прикидывала на глаз, в которую дверь толкнуться, а в затылок уже крепкий снежок ударил и за шиворот засыпался.
Так. Артиллерия заявила о себе. Не торопимся. Разворачиваемся. Быстрым движением захватываем ком. Получи, фашист, гранату! Не на ту напал!
Это Лёшка уже понял. Когда продрал глаза от залепившего снега, в зоне видимости оказался такой свирепый оскал с одним недоросшим зубом, а из под растрёпанной чёрной чёлки - чёрные щёлки прищурились - такие злые! - что Лёшка вдруг почувствовал, что зенитки надо откатывать на тыловые позиции. И вообще прорезался вдруг у него дипломатический талант!
- Ты чего... в наш дом?..
- А это ещё неизвестно, чей дом! - Маришка уловила откат, и грозный дипломатический голос не подействовал. Но Лёшка тоже был не промах: не щадил себя за Родину. Малую.
- Будешь здесь ходить - будешь получать! Поняла?!
- Ой, так прям испугалась! - умела Маришка дозированно яду добавлять в слова и интонацию, - вытри свой разбитый нос, гроза лесов и подъездов!
Нетипичных словесных оборотов Лёшка не переносил с грудного возраста. Ладно бы ещё про подъезды, но леса... зачем же ты так про леса-то!? Рука сама потянулась снежок слепить, однако внезапно Маришка огорошила деловым вопросом:
- Где, ты думаешь, твой дом начинается?
- Где надо, там и начинается, - буркнул Лёшка и ушанку сурово на лоб надвинул. А снежок так и не слепил.
- Вот и не знаешь ты. А, может, там, где я стою - там уже мой дом.
Лёшка раскрыл рот - и осознал, что он дурак.
- Да ладно, - махнула рукой Маришка, - умный ты. Как бы это узнать...
Озабоченный тон подействовал на Лёшку вдохновляюще. Сегодня, похоже, вообще был для него день вдохновений.
- А может... изнутри? Там же лестница, стена, и ни одной двери.
Маришка восхищённо потрясла головой:
- Да ты гений!

То-то и оно! Одна стена лестничной клетки в её подъезде, Маришка помнила, была без окон, без дверей. А значит, крайняя. Значит, завершающая дом. А теперь выясняется, что и те лестничные пролёты, что самоотверженно охранял юный патриот, тоже имеют законную границу. Эта граница и есть стык двух домов. Надо же! А снаружи и не подумаешь! Всё покрашено нежной бежевой краской, только лепные завитки белые - поди, определи рубежи отечества!
- Теперь определим! - убеждённо обнадёжила Маришка, - давай в пара-шагах?
- Давай... оба... потом сравним.
Маришка и Лёшка энергично зашагали по вестибюлю. Для верности измерений пришлось подползать под лестницу, но патриоты и не такие жертвы приносят! Результаты оказались 10 и 11, но спорить не стали: учтём оба. Потом выбежали на улицу, отсчитали лишние шаги, образовавшиеся при выходе из подъезда, и старательно прошагали расстояние до Маришкиной двери, бормоча под нос: "один, два, три..."
На 11-м Лёшка, всё ж, поддался искушению:
- Вот! Вот граница! Можно дальше не считать!
- Ну, уж нет! - заявила Маришка, - своё померил - а моё, значит, не обязательно?! А у нас и так расхождение - так что для верности вычислений - будь-ка любезен! - Маришка, когда злилась, выбирала бабушкины выражения. На Лёшку они очень подействовали. У него тоже была бабушка.
Таким образом, до Маришкиной двери оказалось 32-33 шага. Пять отбросили, просчитав длину внешней стены до двери.
И, уже запыхавшись от усердия, промерили Маришкины пролёты - 13 и 14. И вот тут озадаченно переглянулись. Не совпадало. Ни по Маришкиному, ни по Лёшкиному измерениям. Где ж граница-то?
- Это всё потому, что ты не так меряешь! - заорал Лёшка, - сбиваешься, и ноги у тебя короткие!
- Нет! - взвизгнула Маришка, - это всё потому, что ты такой дурак!

Полетели снежки, дружба распалась. Но назавтра Маришка выпросила у бабушки рулетку и даже с Гелей толком не попрощалась - так заторопилась в свой подъезд. Метры-сантиметры - это вам не шаги, тут всё точно. Была бы с ней подруга, мерить было бы легче: есть, кому кончик ленты придержать. Маришка промаялась порядком, прежде чем выбралась на улицу. Уже прижав рулеточную зацепку ногой, она увидела вдалеке ползущего по направлению к ней Лёшку, который, от старательности ничего кругом не замечая, разматывал металлическую дорожку. Сначала Маришке захотелось гордо и ловко промерить свой путь мимо неё, походя облив презрением нелепого четвероногого на снегу, но потом она прониклась уважением к самозабвенному труду и подошла ко вчерашнему артиллеристу:
- Давай, помогу!
Лёшка хмуро глянул - и молчком подал ей конец ленты.
Через несколько минут они уже вовсю дружили. Потому что в экстремальной ситуации глупо ссориться. А она была. Очень странная ситуация. Выходило так, что как ни протягивай рулетку - факт оставался фактом. Между двумя глухими стенами двух домов оставалось метра три лишнего.

Но ещё была надежда... Ребятки обошли вокруг дома, старательно вглядываясь в кудрявые фронтоны. Те окна, что могли находиться над этими таинственными метрами, оказались ложными. Ровненько заштукатуренными. А сперва за причудливыми завитушками совершенно не замечалось. Это добавляло таинственности, но, зайдя во двор, где жила Ангелина, оба исследователя почти успокоились. И даже огорчились. Ужасная тайна грозила разочарованием: в стене дома, вымеренная шагами от ворот, оказалась дощатая дверь. Явно не жилая. Запертая на большой навесной замок. Вот, значит, что! Просто помещение для хозяйственных нужд. И, понятно, в закутке двора, не особо открытом взору, где проход в соседский двор. Склад либо ещё что. Неинтересно. Маришка расстроилась и, буркнув: "Пока!", потопала домой: бабушка ждёт и сердится, а Лёшка опять стал дураком.
Вероятно, по причине дурости, он домой не пошёл, а всё ходил по дворику от арки к арке и разглядывал и стену, и дверь, и всё, на что наталкивался взгляд. В конце концов, его окликнул добродушный голос:
- Что, парень? Гуляем? Что-то ты маршрут переменил?
- Интересно вот... - пробубнил Лёшка, мрачно глянув на Степана, - что тут такое...
- А, ну, поинтересуйся, дело познавательное! - улыбнулся дворник и прошагал прямёхонько к дощатой двери. Позвенев ключами, открыл тяжёлый замок - и Лёшка жадно заглянул в распахнувшуюся дверь. Так и есть! Надежда плюхнулась на расчищенный снег. Просто дворницкая. Небольшое помещение с мётлами и лопатами. Вёдра стоят, ещё всякая чепуха. А позади видна кирпичная кладка. И ничего.
- Дядь Стёп! - хлюпнул носом Лёшка, - а чего, тут только вот маленькая такая каморка? А двери тут больше нет?
- Больше нет, - развёл руками Степан, - а ты чего хотел?
- А вот туда дальше - там что, всё кирпич и кирпич?
- Да, всё кирпич и кирпич. Так вот и заложено сплошь. Кто его знает, зачем такое понадобилось, но что есть, то есть.

Верно, ничего не поделаешь. Приходилось смиряться с обстоятельствами. Лёшка печально побрёл со двора. "Ладно, - подумал в поисках утешения, - зато теперь знаю, где дома разделяются. Вот только пускать или не пускать девчонок на ничью территорию?" Большая растрёпанная ворона сидела на карнизе и внимательно разглядывала Лёшку чёрным блестящим глазом.

2 часть

Что Женя волновалась - это звучит несерьёзно. Она не попадала ногой в сапог. А когда попала, зацепилась о порог каблуком. Каблук выдержал, а вот подмётка повела себя подло. До самой консультации - тише воды, ниже травы - и уже при входе в довольно невзрачную для громкой вывески "Медико-психологическая консультация" тугую дверь, которую пришлось поднажать ногой, предательски распалась надвое. До самого каблука. Как челюсть голодного крокодила. Так, что Женя, в голове которой по пунктам вертелись все те слова, что скажет неведомому психологу, и, соответственно, что скажет психолог ей, а Женя ему, а он ей... - в общем, Женя споткнулась на подвернувшейся подмётке, не удержалась на ногах и, пролетев по щербатому кафелю, врезалась коленкой в ступеньку короткой лестницы.
Слова так и посыпались из головы. Вместо них хлынули совсем другие, не столько в голову, сколько изо рта:
- Да что это такое?! Кто здесь нацеплял каких-то железок, нормальные люди пройти спокойно не могут!? Шарашкина контора!" - тут же мельком Женя увидела себя в тёмном стекле распахнутой двери - нелепо съехавшую шапку, выбившиеся наружу короткие светлые прядки и свои кривящиеся губы, зло проговорившее это: "Шарашкина контора!" - и стало ещё и стыдно, что сорвалась. От унижения она хлюпнула носом и еле удержала слёзы, потирая коленку.
- Боже-може, сколько грохоту! - из ближайшей двери высунулась худая стриженая шатенка. Глаза смотрели сочувственно, - о! милочка, да у вас сегодня несчастливый день! Давайте-ка, я вам помогу, - она торопливо зацокала шпильками с лесенки и подхватила Женю под локоть, помогая подняться, - вставайте-вставайте! не расстраивайтесь... больно?

В голосе звучала забота, а это сразу утешает. Немедленно перестаёт болеть коленка, и разом испаряется обида на весь белый свет.
- Что вы! - улыбнулась Женя, - пустяки...
- Ну, как пустяки?! - серьёзно проговорила женщина, - ударились же! Конечно, больно... как? можете наступать?
- Могу-могу! - уверила Женя, - не стоит беспокоиться...
И тут же наступила на скрюченную подмётку. Лицо само собой сделалось кислым:
- Тут... видите, другая проблема... теперь и до дому не дойти...
Секунду женщина оценивающе смотрела на крокодила. Тот будто почуял внимание и злорадно оскалил зубы. Мелкие гвозди ощерились по краю.
Энергичная дама презрительно хмыкнула:
- Вот уж это - точно пустяки!
- Но...
- Не волнуйтесь! - убедительно покрутила она растопыренной ладонью Жене перед лицом, - сейчас мы всё устроим! Ну-ка, шагайте! - она с усилием подсадила Женю на ступеньку, и та шагнула.
- Прямиком ко мне, - крякнула дама, самоотверженно втащив её на вторую, - и гарантирую, что уж до дому-то вы как-нибудь доберётесь!
Преодолев лесенку, она повлекла потерпевшую к двери. Тоже довольно обшарпанной, но с блестящей табличкой "Медико-психологическая консультация".
- О! - обрадовалась Женя. - Вы здесь работаете?
- Конечно! - бесстрастно пожала плечами дама, распахнув дверь, за которой открылся длинный пустой коридор - куда Уже и освещённей, чем тот, где перепугалась вчера дочка Ангелина.
- А я к вам... - смущённо призналась дочкина мама.
- Разумеется! - насмешливо дёрнула бровью спасительница, - все, кто побывал в экстремальных ситуациях, а тем более, упал на лестнице - идут к нам!
Женя засмеялась:
- Да нет, я действительно шла сюда, по делу.
- Ну, конечно, по делу...
Они двинулись по коридору. Приостановившись, женщина деловито потрясла первую дверь:
- Что-то её нет... - пробормотала с досадой и пояснила, - наша сотрудница, у неё как раз отличный клей... ну, ничего, у меня тоже кое-что в запасе! И что же у вас за дело, если не секрет?
- Да нет, не секрет, - замялась Женя, но тут же решилась, - дело в том, что моя дочка попала в странную историю... и очень испугалась.
- Так-так, - уже потянувшись к ручке второй двери, женщина приостановилась и внимательно взглянула на Женю, - продолжайте!
Она осторожно открыла дверь, пропуская вперёд гостью:
- Присаживайтесь! Вы знаете, похоже, вам именно ко мне. То, что вы говорите, это типичный случай, вы совершенно верно сделали, что обратились к специалисту... Но рассказывайте подробно, я вас слушаю!
Женя робко присела на стул. По природе она была стеснительной и не знала бы, как начать тревожащую тему - а тут просто повезло. Милая доброжелательная женщина. Женя ещё сообразить-то не успела, а у той в руках уже клей-«момент», проворно отвинчивает крышку:
- Ну-ка, снимайте сапог. Пока будем беседовать, подмётка приклеится!
- А чем же?..
- Ножкой стула её прижмём!
- Стула?!
- Я подложу, а вы ставьте… ставьте стул! Садитесь!
- Съедет...
- Ничего, ещё чуток! - шатенка даже запыхалась, устраивая сапог, но, наконец, победоносно констатировала, - вот так!
«Момент» схватил, как ему положено, моментально. Пока Женя, пристроив ногу в одном чулке на пододвинутую заботливой хозяйкой картонку, повествовала о вчерашнем случае, зубы крокодила насмерть увязли в новообразованном монолите. Можно было не сомневаться: сапог послужит ещё ойёйёй! И Женя успокоилась, тем более беседа с симпатичным психологом поселила в ней надежду.
Выслушав, женщина секунду молчала, задумчиво постукивая друг о друга кончиками пальцев.
- Вот какое дело, - наконец, проговорила, медленно и с сомнением, - действительно, случай, будем так говорить, уникальный. И мне пока многое неясно. Понимаете... как вас зовут? Давайте будем по имени... Евгения? Помилуйте, зачем так солидно? Вы молодая. Женя! Меня Вика. Но для девочки, конечно, Виктория Павловна. Мне нужно понаблюдать ребёнка. И лучше - в привычной обстановке. Если вам это не в тягость. Тем более, не стоит заострять Геле внимание... ну, думаю, это не надо объяснять...

Правильно! Не заострять, не объяснять! Поэтому Ангелине сообщили только, что к чаю придёт мамина хорошая знакомая. Ха! Сто лет у них в доме не было маминых знакомых. Какие знакомые, раз мама-папа на работе? Приходят лишь, редко-редко, к дедушке, по делу. И Петр Семёныч ещё. Каменный друг. Так дедушка говорит. Каменный - Лине сразу представляется памятник Пушкину или Тимирязеву, значительный такой, громадный. Пётр Семёныч же худой, мелкий, ниже дедушки. У дедушки усы, белая, как у Мороза, борода, а каменный Пётр Семёныч и брит, и лыс, да ещё сутулый, в очках. Но симпатичный. Геле нравится. Добрый.
Мамина знакомая тоже оказалась доброй. Как только вошла, сразу улыбнулась, нагнулась к ней: "Вот какая тут девочка живёт, очень интересно познакомиться. И как же тебя зовут?"
Ангелина не обольщалась насчёт знакомств. Белыми нитками! После вчерашнего, да ещё когда мама весь вечер ходила по комнате с вытаращенными глазами - места не находила, а наутро не пошла на работу, что совершенно немыслимо: Лина всю свою недолгую жизнь только и слышала, насколько важна мамина работа - извините, если всё довершает такое экзотическое явление, как знакомая - то уж какая это знакомая? Но Виктория Павловна ей понравилась. У неё был ласковый голос, и весь вечер она занималась только ею. Всем же некогда. Дедушка вечно с камнями, мама-папа и вовсе редкие птицы - а тут было столько всего нового! Допоздна рисовали и смотрели необычные картинки, играли в неизвестные игры – до того интересно, что ни разу Лина про коридор и стены не вспомнила. И внимание! - внимание было просто шквальным! Под конец даже устала от такого внимания. Когда оно закончилось, оказалось, что невнимание - тоже приятная штука.

Чай пили дважды. Ещё напоследок, когда папа пришёл. Виктория Павловна отхлёбывала маленькими глотками, с удовольствием откусывала печенье и спокойно поглядывала по сторонам. А в первое чаепитие только головой и крутила! "Ах, как у вас необычно! Как замечательно! Просто музей!" Это она дедушкины поделки увидала. Дедушка любил свои штучки в гостиной развешивать. Даже специально экран чёрным бархатом обил - чтоб эффектней смотрелось. И свою высокую композицию, чего-то изогнутое, текучее, то ли ткань закрученная, то ли лианы сплетённые, и всё это вокруг трёх осколков родонита, крупного и двух мелких, на сервант поставил, а уж стеклянная горка, которую сделал для изделий, так впечатляла, что Ангелина ни разу не смогла мимо не пройти. Ангелина идёт, а ноги сами - раз! - и остановились, потому что глаза глядят и глядят, и попробуй, отведи их! Вот такие произведения были у дедушки. Понятно, Виктория Павловна на стул сползла! Про подопечную-то забыла! Сразу от серванта к горке: "А это какое! А тут что за чудо!"
Но всё-таки она не Лина, а взрослый мужественный человек! Она сгруппировалась и взгляд отвела. Ангелина так её зауважала! Даже вскорости, когда стала ясно, что гостья вконец излечилась от каменной болезни, досада взяла: ну, сколько можно задавать вопросы, ты бы лучше нашей красотой восхищалась! Однако взрослые - хоть они наивные, конечно, верят в детскую недогадливость - а выдержка, надо должное отдать, у них стальная. И ноги у них идут, куда им надо, и глаза хозяйку слушаются. Впрочем... ещё неизвестно, что с тобой сделается, как увидишь ты зелёно-красно-чёрный гранат. Его Геля решила приберечь для коронного удара.
Коий и произвела, когда уже в прихожей прощалась с Викторией Павловной. Вышла себе, как ни в чём не бывало, из комнаты, а на шее кулон гранатовый. Вот!
Как ни странно, Виктория Павловна удар выдержала. Ни за стенку не схватилась, ни за сердце. И, всё ж, Лина услышала его гулкое биенье. Да и, не слушая, можно было догадаться: особенное такое выражение глаз, какое ни с чем не спутаешь. Где встречала его, и встречала ли, этого не вспомнишь - но ясней ясного: запала мамина знакомая, или кто она там, на зелёно-красный перелив. Щас ахнет! Щас спрашивать начнёт, что да почему. Щас, щас...
Нет, Линочка! Не спросила Виктория Павловна про твой уникальный гранат. Из-под косой чёлки посмотрела пристально - и "до свиданья" сказала. Так что - конфуз вышел.

- Я провожу, - многозначительно глянула на папу с дедушкой мама, натягивая шубку. Нет, всё-таки, взрослые совсем дети! Ну, как можно не понять такой взгляд? И Геля села у окна смотреть на улицу и ждать маму.

Женя долго не возвращалась. Жадно разговаривая, они с Викой прошли две улицы до метро, и всё никак не могли расстаться. Слушая уверенную спокойную речь, Евгения таяла сердцем и с умилением осознавала: всё поправимо. Конечно, точно разгадать события, повлиявшие на воображение ребёнка, пока невозможно... может быть, со временем что-то прояснится - но самое главное - с её девочкой не произошло ничего ужасного, а последствия потрясения снимет профессиональная терапия, несколько сеансов которой Вика очень рекомендует.
- Вы возьмётесь, Вика? - с надеждой заглянула Женя в глаза приятельнице. Та рассмеялась и в ответ дружески похлопала её по руке:
- Мы всё на "Вы"... Может, на "ты" перейдём, раз нам предстоит вместе работать? - и живо пояснила, - да-да! Родители тоже будут работать, помогать мне, и я объясню, как. Женя! - Викин голос вдохновенно зазвенел, - каждодневный контакт с ребёнком, постепенное, но целенаправленное влияние - великая вещь, поверь мне!
Женя уловила вкус топлёного молока на языке и Моцарта в ушах - так уютно и беспечно стало! Вика просто бесценный человек!
- И ещё... Женя! - с подъёмом продолжал приятный голос, - нужны новые яркие впечатления. Нужно вытеснить! Понимаешь? Вытеснить! Это элементарно! Это эффект трамвая. Нужно ходить в увеселительные парки, в театры, что-то запоминающееся, познавательное, образное! То, что Геле близко, интересно, что её увлечёт... Я заметила, она очень неравнодушна к творчеству дедушки. Вы не пробовали как-то приобщать её?..
- Вика, но что она может в этом возрасте? Только рисовать... лепить... Папина область - это же технически сложно.
- А просто смотреть... наслаждаться этим прекрасным искусством!
- А... это - да... но ведь она и так видит...
- Но этого мало! Захар Кузьмич, конечно, удивительный талант, но есть же и другие... пусть этот мир откроется девочке разными гранями! Надо водить! Музеи, выставки! И, кроме того... всё же твой папа использует, в основном, поделочные камни...
- Ну, не бриллианты же, - улыбнулась Женя.
- А они существуют! - перебила собеседница. - Ты представляешь, какое разительное отличие материала?! И как это подействует на детские чувства! Нет, я всё понимаю, - успокаивающе подняла она ладонь при виде быстро заморгавших жениных ресниц, - у Захара Кузьмича минералы обыграны великолепно: так выразительно, так благородно! Динамика форм, законченность линий... Я всё это вижу. Но ведь есть ещё примеры, с иным подходом.
Женя опять заморгала:
- Ты что же - предлагаешь?..
- Да. - Кивнула Вика. - Наш незыблемый Алмазный Фонд. И это действительно громадное удовольствие! Я бы сама с радостью воспользовалась поводом ещё раз посетить! Если хочешь, я могу сводить туда Гелю.
Женя смутилась:
- Ну, это не очень удобно - пусть с ней дедушка сходит...
Вика всплеснула руками:
- "Удобно"... Какая чепуха! Если я говорю "удовольствие", то при чём здесь "удобно"? Ну, давайте вместе сходим, чтоб всем было удобно!

*

- Ох, суета сует! - вздохнул дедушка, - где только не были! Третьяковка - отстояли! Консерватория - отсидели! С малолеткой-то! Изъёрзалась вся, только буфет и спасал... А в Алмазный так и не дошли. Я ведь с ней три раза собирался. И каждый - что-то случалось. Однажды, помню, температура с утра, другой случай - по дороге в лужу приспичило, ну, и черпнула сапогом, пришлось домой бежать... а потом... что там ещё-то, Лина?
Ангелина покраснела и насупилась.
- М-да, - пробормотал дедушка, - вот как будто что не пускает. Бывает, что нет пути!
- Ну, теперь вот - вам явно выпал случай, - объявила Женя, - обстоятельства подталкивают, и надо сделать четвёртую попытку. Договорились - завтра к десяти, Боровицкие соскучились, Оружейная заждалась, Кремль радостно приветствует! И надо, пап, всё металлическое дома оставить, чтоб проблем не было.
- А каменное можно? - с надеждой спросила Геля.
- А ты - что же? - догадался дедушка, - гранат хочешь нацепить?
Внучка глянула умоляюще.
- Ты добалуешься! - нахмурился Захар Кузьмич. - Что за причуда такую вещь из дома выносить! Рано или поздно шнурок оборвётся - рвать волосы же будем!
- Деда... - всхлипнула Ангелина.
- Неужели ты сама не понимаешь?
- Де... он так просил меня...
- Кто просил?
- Камушек... наш зелёненький, - нос хлюпнул совсем мокро.
- Ох, - устало пробормотал дед, - сказочница ты наша!
- Нет, правда, де! Он так ко мне прижался! Даже потёплел! Я так и догадалась, что ему тоже хочется...
- Лина! Чтобы в последний раз!
- Ладно! - выкрикнула внучка и запрыгала по комнате на одной ножке.

*

Утро началось замечательно. В окна ярко сияло зимнее солнце, и кристаллики снега на карнизах в доме напротив так и вспыхивали в зависимости от поворота гелиной головы, то одними гранями, то другими - отчего получались разноцветными. Свой, домашний, Алмазный Фонд. А тот, настоящий - он-то какой?
Сон слетел, как откинутое одеяло. Ангелина собралась стремительно, как никогда в школу не собиралась. Уже через полчаса они с дедушкой печатали двойную вереницу следов по свежевыпавшей пороше. Стёпа, как всегда, грёб и грёб себе широкой лопатой и привычно отозвался на их шаги:
- Привет, Ангелочек! Куда-то полетел! Вижу, не в школу. Здравствуйте, Захар Кузьмич.
- Здравствуй, Степан. Нет, не в школу. У нас грандиозные планы.
- Мы с дедушкой в Алмазный Фонд идём! - торжественно сообщила Лина, округлив глаза.
- Да, Стёпа. Мероприятие - на которое мы собирались, представь, год. Как ни грустно. Но - решили всё отложить и сегодня уж - осуществить.
Стёпа остановился, опёршись на лопату, с усмешкой головой покачал:
- Фонд - дело, конечно, серьёзное, только смотри, Ангелочек, двоек потом не нахватай.
- Не нахватаю: я уроки-то сделаю! А про Фонд - дедушка в школе договорился. Учительница говорит, я должна буду сообщение сделать, какие такие алмазы.
- А, ну раз так... - неторопливо пробасил Стёпа и, отложив лопату, взялся за лом. Тут же полетели во все стороны ледяные осколки. Краше всяких алмазов!

"А в самом деле, - впервые задумалась Лина и сразу же спросила дедушку, - какие такие алмазы?"
- Алмазы? - немного рассеянно переспросил дедушка, - ну, что тебе сказать? Алмаз, - он чуть задумался, - алмаз – это кимберлит… - ах, да… - спохватился тут же, - ты не знаешь, что такое кимберлит?
Внучка покрутила головой, утопленной в пушистой шапке:
- Не, не знаю.
- Ну… кимберлит, - помедлив, изрёк дед, - это кристаллический углерод... Углерод знаешь?
- Не, не знаю, - тряхнула шапкой внучка. Дедушка со вздохом погладил бороду:
- Видишь ли… как бы тебе объяснить, - пробормотал смущённо, - углерод… это что-то вроде воздуха…
- А! – радостно подпрыгнув, догадалась Лина, - это от воздуха алмазы такие прозрачные?! Их из воздуха делают?
- Ну, что ты! – взволновался дед, - алмаз, как и все минералы, из глубин земли! Миллиарды лет! Тогда и ящеров-то ещё не было – вот как давно! Образовался при огромном давлении и страшной жаре. Из магмы.
- Углерод был в магме? – на всякий случай спросила Геля.
- Да. И от давления и жары стал не воздухом, а кристаллом. Ну, вот лёд, глянь, Степан наколол, - указал дедушка рукавицей в сторону сверкающей груды возле дома, – лёд же тоже кристалл, но это вода замёрзла. А алмаз – спёкся…

Беседуя, они пересекли двор.
У самых ворот Геля оглянулась. Степан стоял, задумавшись, а глаза были устремлены им вслед. Хотя, конечно, он их не видел. По двору там и сям вспыхивали бриллианты.

1 часть

Коришма стоила не так дорого, как могла бы позже, к 16-ти годам, возрасту, в котором пребывают боги, когда тело становится роскошным и чувственным, а от сиянья глаз впору ослепнуть. Хотя глаза у неё и в те годы сияли. У неё были необыкновенные глаза. Не только в Индии - по всему миру не встретишь!
Вот луч солнца пронизывает морскую волну, гималайская вершина вспыхивает осколком льда пред рассветом - вот какие глаза! И имя под стать. Коришма - значит "необыкновенное чудо". Потому и купил её евнух шахского гарема, сведущий о вкусах господина. Из ветхой хижины она попала в блистающие покои, с витыми лестницами, сбегающими в купальни, со множеством невесомых башенок где-то в вышине, и всё это можно было видеть из-за узорных решёток её клетки.
Её учили танцам и музыке, и постепенно, день за днём отходила прочь печаль вечной разлуки с близкими: отцу невозможно бы прокормить их большое семейство, разве она не понимала!
Она росла, совершенствуя мастерство и становясь всё прекрасней, но час, когда шах мог бы плениться ею, так и не настал.
Настал другой. Она взошла в ясный круг под синим прозрачным сводом покоев, о которых не догадывалась прежде, и о которых знал во дворце лишь один человек...

На закате жизни шах Джахан из династии Моголов глядел на мир из той же решётчатой клетки, где когда-то пребывала Коришма, и ему давно уже не принадлежали ни дворец его, ни знаменитые алмазы, такой, например, как "Великий Могол", история которого в дальнейшем темна и запутана.
Шах умер и, если верить в индуистскую реинкарнацию, возможно, возродился спустя какое-то время раджей, водоносом, а то и слоном, ибо, как и прочим смертным, ему были причины кусать локти и просыпаться по ночам в холодном поту.
Но девушка Коришма, по тем же законам, не могла бы воплотиться ни рыбкой, ни птичкой, ни царевной. Даже спустя три века.

А века несутся с грохотом и стоном, и рушатся твердыни государства, валятся троны, рассеиваются народы. И лишь звёзды над миром остаются холодны и бесстрастны. А где-то в тяжких глубинах таятся иные звёзды. И светятся потусторонним блеском… Звёзды земли.

Звёзды земли
В глуби расцвели,
Лучистыми лепестками
Раскрыли очи,
Любая хочет
Ожить, от рожденья камень.

Пал звездопад!
И павшие спят.
Не надо их мир отверзать.
Прозрачную синь
Огонь испросил
Ему приоткрыть глаза…

Говорят, у каждого своя звезда. Говорят, звёзды, как люди. Впрочем, это суеверие.

*

Далеко-далеко от Индии, в современной Москве жил-был дедушка. Очень добрый дедушка.
И внучку звал он Линой.
А мама с папой - Гелей.
А дворник Степан приветствовал каждое утро: "Здорово, ангелочек!" По утрам у них с Ангелиной было общее дело: он долбил лёд, а она неслась в школу, во второй класс. И поскальзывалась, и семенила ногами - и наконец, с облегчением выбравшись на расчищенную Степаном дорожку, уверенно шла дальше. Так что выходило - не она, а он - Ангел: хранитель.
Хранитель широко и рассеянно улыбался и махал вслед громадной ручищей. Но небольшие серые глаза на живой физиономии оставались неподвижны и устремлены всегда прямо перед собой: Стёпа ими не пользовался.

Пред тем, как скрыться в подворотне, Лина мельком оглядывалась на родное окно и быстро кивала дедушке. Прошли времена! В этом году дедушка провожал её только так. Выглядывая в окно. Она же не какая-нибудь первоклашка, которую родители водят за ручку! Подругу Маришку же не водят! Геля стойко и самоотверженно добивалась этого права, лила слёзы и доказывала близость школы и в миллиметрах на карте, и в пара-шагах по тротуару – и, в конце концов, дедушка со вздохом согласился. И вот теперь внучка, одна-одинёшенька, радостно и гордо шла по улице.

Шла, а вокруг тесно нависали лепные фронтоны старой Москвы. Удивительна и таинственна эта старая Москва, если вникнуть. Если войти внутрь каждого дома и попытаться в нём что-то понять. Например, найти квартиру под номером шесть, где живёт Флавий Флегонтович, сухонький лысый пенсионер, что с семи утра уже занимается своим здоровьем, вот и сейчас бежит трусцой по заснеженному двору в одной майке. Вы что думаете? Зайдёте в подъезд и так прямо по порядку и просчитаете квартиры? №1, №2 - и так до шестой? Ха! А её там нет! Там последний этаж, всё обрывается на пятой! Там, за широким проёмом в стене, раскрывается длиннющий коридор - и пред вашим взором никакой не №6! А № 39. Потому что это уже другой дом. И по этому коридору можно обойти его весь и выйти на другую улицу. А квартира №6 далеко-далеко отсюда. За углом, в узком тёмном закутке, при проходе в смежный, маленький двор. Там горит вечерами одинокий фонарь, и очень здорово в прятки прятаться. Зато, грех жаловаться, после 6-ой квартиры честно идут 7-я и 8-я. А вот потом - извините! Потом 21-я. Ничего не поделаешь: Москва не сразу строилась! Москва - загадка!
Сколько таких загадок в ближайших домах! И дворник Стёпа начальствует над ними над всеми и знает все подъезды, все квартиры, все выступы и кирпичи. Только ничего этого он не видит.

Дедушка говорил, что слепые от рождения часто не уступают зрячим в сноровке. Вроде бы, природа, ограничивая их в одном чувстве, награждает сверх меры в других четырёх. А может, и того больше: есть же, вот, говорят, шестое чувство. Интуиция.
Лина часто пыталась представить себе эту интуицию и, расставив руки, ходила по комнате с закрытыми глазами. Мебель сразу начинала вести себя как-то странно: стол передвигался, диван уезжал невесть куда, а стулья, наоборот, норовили попасться на пути и подставляли ножку. И вообще - это было очень тоскливо - жить с закрытыми глазами. Как только Стёпа терпит?!
А Стёпа, вроде, и не страдал. Чистит себе снег да посвистывает. У него свистеть хорошо получалось. Любую песню! Дедушка говорит, Стёпа музыкальный, разве что учиться не довелось. И вообще одарённый. Лёгким характером, например. Здоровьем. А ещё могучим телосложением. Прям, как Пётр Первый, пятаки гнёт! За всё берётся - и всё получается. Никогда аварийку не вызывает: всё сам. С ним даже домуправ ругался: "Ты, говорит, меня под суд подведёшь! Ты ж слепой, я ж не имею права тебя на крышу посылать!" Так Стёпа крышу чистит, когда начальство не видит: а что ж ей, в сосульках ломаться? А рухнет на кого?! Жди этих работничков!
Дедушка со Стёпой иногда беседует: сядут на лавочку - и о жизни, о жизни. Или ещё о чём. О минералах, например. Хотя Стёпа, понятно, минералы никогда не видел. И всё ж....
Вот осколок льда, скажем - и хрусталя, если сравнить. Как они? Дедушка даже приносил дворнику кусок хрусталя, из своих материалов. И потом сказал папе за ужином: "Как интересно мыслит человек!" Только папе всегда не до хрусталей, сам до хруста работает, до хрипа и скрипа. В суставах, лёгких и мозгах. Так он сам шутит. Потому Геля его совсем не видит. Да и маму, пожалуй. И сколько помнит - всегда с ней возился дедушка.

А дедушка у Лины художник был и увлекался ювелирным искусством. Цветные камни, их блеск, игра, причудливые сложные переливы и сочетания.
Целыми днями дедушка с февкой работал: ваял-паял. К его рабочей доске Ангелине подходить строго-настрого запрещалось - и она не подходила, она всё же девочка послушная. Только издалека смотрела. Очень нравилось.
Смотрела-смотрела - да кое-что заметила. Вот что.

Каждый вечер перед закатом на карниз окна в дедушкиной комнате садилась ворона. Одна и та же. Геля порядком за ней понаблюдала и убедилась: та самая! Так же топорщится одно перо, та же глубокая царапина на клюве. И главное - взгляд! Черносливовый пристальный взгляд! Ну, прямо буравящий какой-то взгляд! Такой, что, как говорят, в кость лезет. У других ворон на улице Ангелина ничего подобного не встречала. Скачут и скачут себе, хлебную корку долбят.

Сначала Лина отмечала появление вороны с любопытством, потом с удивлением, потом опасливо. И однажды вдруг испугалась.

- Дедушка, - зашептала, прячась деду за спину - и к спине щекой прижалась, - а чего она всё смотрит?
Тот только посмеялся:
- Ты чего, глупышка? Это ж ворона! Они любят блестящие вещи. Надо просто ящик закрывать, когда из комнаты уходим. Я потом сетку в форточку вставлю.

И верно - через день вставил. Ворона по-прежнему торчала за стеклом. И Лине не нравилась. Хотя бы тем, что этот глухой провал зрачка был направлен вовсе не на дедушку и его ящик, не на ослепительную февку - а на Лину. И это было непонятно, тревожно.
- Что ей надо? Ведь ящик закрыт.
- Вороны - птицы умные. Ждёт! Понимает, что откроем. Надеется стащить.
- А что она на меня смотрит?
Дедушка поглядел на внучку и улыбнулся:
- Так ты же кулон нацепила!
- Ой!
Лина прыснула со смеху. Вот так-так! И впрямь глупые страхи! Этот кулон - он так ей нравился! Потому что - он, конечно, очень красивый, как и все дедушкины вещи, и Геля сразу вдохновенно цепляла его на шею, едва приходила из школы - но этого мало. Главное - он сделан из чёрного граната. Вот оно как!
Даже Маришка знает, хоть у неё нет дедушки-художника - гранаты-то красные! А этот - не такой какой-то. Чёрный! И даже не окончательно чёрный. Как раз на конце он постепенно переходит в тёмно-зелёный. Почти как надкрылье тех изумрудно-переливающихся жуков, которые летом попадаются в сирени. Вот какой! И так и мерцает! Таинственно-таинственно! И где-то из чёрной глубины прорывается скрытый красный огонь! Просто сказка!

- Дедушка, - попросила Лина, умильно наклонив голову, - а можно я его завтра в школу возьму?
- Как это - в школу? - нахмурился дед, и восьмилетка жалобно заглянула деду в глаза:
- Я честно-честно не потеряю! Я на шею под платье надену! Я никому... только Маришке покажу! Она не верит, что бывают такие гранаты!

Внучка канючила так трогательно, в милых светло-зелёных глазах бродили волны таких обильных слёз, а белокурые кудряшки подрагивали так беззащитно - что дедушкино сердце не выдержало, он только обречённо махнул рукой:
- Ладно! Пропадёт - граната больше не будет. Надеюсь, ты это понимаешь.

Таким образом, будоражащий юное воображение гранат на Гелином животе пронёсся мимо дворника, выбрался на улицу и прибыл во второй "А" в целости-сохранности.
Спрятавшись между завалами курток и пальто в раздевалке, две девчонки долго шептались и выхватывали друг у друга этот заточённый в камне пламень.

- Дай-дай-дай-дай-дай!
- Хватит, не тяни!
- Вот он какой, этот гранат!
- Маленький северный олень.
- Да ну тебя! Вечно ты...
- Такой гранат называется "уваровит", но этот ещё и с красным... смотри...
- Вижу... только не очень видно... погоди ты, дай ещё на свет...
- Ну, поглядела? Щас звонок.
- Успеем! Дай померить!
- Ну, нет! Я дедушке обещала не снимать!

Так что всё было нормально. Поглотив отпущенную на сегодня дозу знаний, Ангелина простилась с Маришкой уже сложившимся ритуалом - хлопаньем ладоши в ладоши: вместе, друг с другом, крест-накрест, опять вместе: "Сим-сим-сим-сим шёл по улице Максим..." - и благополучно дотопала до родного дома.
Степан, стоя на крыше, со свойственным ему сочетанием силы и изящества сбивал сосульки с жёлоба.
- А! - весело крикнул он, - ангелочек летит! Осторожно там обойди, ленточкой, вон, обвязал!
И Степан подколол очередную сосульку.
"Как он их нащупывает?! - в очередной раз изумилась Геля, - ладно бы - лёд внизу, коли да коли себе - но там, на верхотуре-то!

Квартира, где жила Ангелина, находилась весьма далеко от подъезда, в который она вошла. Конечно, можно было пройти ещё одну улицу и углубиться в сумрак лестниц чёрного хода, там путь по лабиринтам домов короче. Но там, того гляди, попадётся этот дурак Лёшка, которому придётся врезать рюкзаком, отчего стремглав нестить вверх по лестнице, и Лина чёрным ходом не ходила.
Поднявшись на третий этаж, она ступила во мрак громадного коридора. Мрак - потому что по обеим сторонам никакие не окна, а плотно закрытые двери квартир, а лампочки горели тускло и неверно - и все были по 15 ватт: экономия. А коридор высокий и широкий, как это бывает в старых домах, и пол паркетный и скрипучий - от него всегда пахнет ушедшими веками. Так дедушка определил. И Геля соглашалась: так пахнут вещи в чулане, мамонт в музее, допотопные буфеты дряхлых бабушек. По-восковому душно и затхло.
Уже сто лет этим коридором ходят люди. Больше ста! А стены незаметно наблюдают, и потолок летит над головой, весь такой высокомерный и насмешливый, этому до людей и дела нет, он даже вниз не взглянет. Геля шла, подняв голову - где он там, потолок? - но разглядеть почти ничего не получалось - лампочки выхватывали пространство только посерёдке, их на потолок не хватало.
И всё-таки это было родное пространство. Прежде, когда они с дедушкой возвращались домой - особенно в такую пору, как нынче - вьюги, мороз и мокрый снег в лицо оставались позади, а здесь было тепло, сухо и тихо, и долгое приближение к уютной квартире - когда ты постепенно оттаиваешь, и так же постепенно начинаешь расстёгиваться, на ходу трясёшь головой, чтобы сбить капли обильно потёкших сосулек на выбившихся из-под шапки прядках волос, а шапку стаскиваешь прочь - только продлевало удовольствие. Потому Геля спокойно ходила тут одна, и никогда ни тени страха в сердце не закрадывалось. А сейчас - закралось.
Совершенно точно! Геля даже удивилась, на миг отпихнув страх: что это вдруг с ней? Ей - страшно! Потрясающе! Но почему?!
Может, потому, что только что, по пути, Маришка, делая ужасные глаза, замогильным шёпотом рассказала ей сказку про красную руку. А потом ещё про синюю. А потом про зелёную. Во всех трёх ничего не подозревающая девочка едва доживала до ночи. А ночью...
Конечно, сейчас не ночь - но вокруг так темно! А коридор сейчас завернёт за угол! А если из-за угла... Лине стало холодно, и слегка закружилась голова. Из-за угла... Но ведь за угол - так или иначе - всё ж придётся завернуть. НАДО!
Ангелина придержала дыхание, напряглась и, разом выдохнув, шагнула за угол.

Сперва ничего не случилось. И даже страха не стало. Она просто смотрела перед собой и видела дальний конец коридора, и углубление в стене, где, она знала, дверь её квартиры. Осталось-то каких-нибудь десятка два шагов! И лампочка здесь яркая горела. Стена была хорошо освещена, бояться нечего!
Но Геля замерла, вытаращив глаза. Глаза явно подводили её. Происходило невероятное! В глубокой тишине знакомая освещённая стена вся содрогнулась, пошла волной - и вдруг стремительно поехала на неё. Глазам можно верить, можно не верить - но независимо от этого, когда на тебя несётся четырёхметровая стена, и расстояние считанные мгновенья резко сокращается - ты вольно-невольно отпрянешь назад! Даже если ты cамо бесстрашие, и всякие суеверные глупости не для тебя.
Лина попятилась и, взвизгнув, рванулась обратно. И тут же всем туловищем ударилась о несокрушимую вертикальную плоскость. Откуда та взялась, думать было некогда. Нужно было бежать! Вот только - некуда. Девочка спиной оказалась прижатой к твёрдой поверхности, а стена всё наезжала на неё, всё ближе и ближе. Вот уже коснулась вытянутых в попытках защититься рук. Вот руки вынуждены податься назад, вот опуститься. Голова - притиснуться затылком, потом повернуться набок, чтоб уберечь лицо - и всё равно ощутить, как крашенная масляной краской, с неуклюжей надписью "Лина", что втихаря от взрослых старательно выведена фломастером во времена изучения букв, такая СВОЯ стена - неотвратимо надавливает щёку, ключицу, грудь, живот, и вот уже не можешь вздохнуть, и крик делается хриплым, всё слабее, дыхание мельчает, дёргается, буксует - и теперь ты понимаешь, как умирают люди.
Остатки сил потратились на угасающее: "Дедааа!"

А потом всё внезапно остановилось. Геля словно повисла вне времени. Ни жизни, ни смерти. Стиснута, распластана - однако сознание не меркнет. Воздух, пульсируя, ещё проникает в лёгкие. И ты понимаешь, какое это блаженство - дышать. Дышать и жить. Как хорошо жить! Только бы эта стена ни на миллиметр не двинула дальше.
"Не надо, - попросила Ангелина про себя: даже прошептать не удавалось, - я не буду больше писать на стенах! А когда вырасту, покрашу тебя розовой краской! Не надо".
"Не надо", - повторило эхо где-то над головой. А голова зажата, так что шею больно. И в голову совершенно некстати, без всякой паники, вступает догадка: "Наверно, так бывает при землетрясении". И ещё чуднее соображение: "Меня могут откопать! Спасатели!" А потом осеняет: "Наконец-то легко дышится!" А следом ещё: "А стены-то - нет!"
Страшно поверить - но нет стены! Вот, рукой щупаю: нет! И рука шевелится. И не давит щёку. И не больно шею. И можно кричать сколько хочешь! Хоть во всё горло! "Дедушкааа!"

- Да ты что, маленькая?! - услышала она дедушкин голос и сообразила, что давным-давно у дедушки на руках, и дедушка несёт её в распахнутую дверь комнаты, и рукав рубашки его совершенно мокрый. И она тычется в этот рукав и ревёт, громко-громко: "Дедушкааа!"
- Что ты, что ты... - гладит по голове дедушка, и голос у него испуганный, - что с тобой случилось?
- Деда! - сквозь слёзы твердит Лина, - стены! Деда! Стены давят! Деда! Я боюсь!
- Ну, ну, успокойся, мы разберёмся, что там стены натворили, - растерянно бормочет дед, и старается придать твёрдости голосу (и Лина улавливает и понимает, что старается), - мы это так не оставим! Что это за стены у нас такие?! Ты подробней-то скажи, что там со стенами!
- Деда... чуть не раздавили... - и рассказала. Всё ещё дрожа, хлюпая носом и слов не находя. Как сумела. Дедушка только затылок почесал:
- М-да... дела...
Помедлив, осторожно спросил:
- Линочка, а не могло это показаться тебе? Ты испугалась, сказок наслушалась. Иногда бывает, что человек верит своим фантазиям.
И тогда девочка горько заплакала, и это были уже другие слёзы, где сразу исчез испуг, а вырвалось одно отчаянье:
- Ты мне не веришь!

Что и говорить. Поверить было трудно. Проверить невозможно.
Поздно вечером, уже в постели, Геля слышала тихие голоса из другой комнаты. Удручённые дедушкины интонации, сдавленные всхлипывания мамы, гневный папин рокот:
- Как вы могли, Захар Кузьмич, пойти на поводу у ребёнка?! Одну... в этом диком коридоре... да ещё ваш гранат! Кто-то мог узнать, ведь явная попытка! Напугали до полусмерти, сильнейший стресс!
- Дмитрий, но нельзя же вечно опекать... она внимательная, аккуратная, умная девочка...
- Папа, ты слишком мягкий... и беспечный! Боже мой! Ну, что же делать?! Ведь горячечный бред! Жутко же - на полном серьёзе слушать про эти стены! Но что-то же воздействовало на неё! Обследовать?.. Нанести девочке ещё одну душевную травму?.. Но, явно же, надо к специалисту!
- Женечка, ты успокойся, страшное позади, остальное перемелется... конечно, я больше не отпущу её одну...

"Как хорошо! - подумала Лина, сразу же почувствовав: уютно в кроватке, и хочется спать. - Мне теперь тАк это нужно: чтобы дедушка всегда был рядом".

На следующий день мама Женя самоотверженно взяла отгул и отправилась в психологическую консультацию, о которой прочитала в интернете.

*

- Ты, Блистание! Взойди в ясный круг под синим прозрачным сводом пред Пламенем и воззри в глаза его, дабы взглянуть в мои!
- Я, Блистание, и вот я ступаю в ясный круг под синим прозрачным сводом пред Пламенем и пью от взгляда его, и насыщается дух мой, и множатся силы, и я вижу тебя, и я говорю с тобой, ты, Светозарное! Я тут, ибо приложило ладонь к одной из дверей, и закрыло мир за собой, и ничто не вошло мне вслед. Да возсияет Пламя вo хрупкости своей! Итак, я слушаю!
- Я, Светозарное - и вот, я пребываю в ожидании и надежде, и взываю к Пламени, да простит нам ошибку... когда оно возможно... Блистание, мы оба виноваты. И ты, и я - найти должны решенье. Мы допустили промах, и теперь закрытый мир немного приоткрылся. Нам портят замыслы. Не так, чтоб очень... но неожиданно, тем и досадно. Мы оба позабыли: средь людей - пусть редко - но бывает это свойство... особая способность... уловить её - особый труд и напряженье, а так же боль - как языки огня - бывало, обожгут на миг - и стихнут. Но надо было не жалеть себя. Наш труд - он чересчур великолепен! Сверхграндиозен! Умопомрачает искусство, всё же - окупает совершенство.
- Я знаю, Светозарное, я знаю! Теперь, себя не пожалев, склонимся пред Пламенем! О Пламя! Помоги нам!

Жизни экзамен. Чего уж об этом?
Кто про экзамен не знает?
Вроде, весна и зелёное лето,
Луг или чаща лесная.

Солнце сквозь кроны, и всё интересно,
Воздух росистый-смолистый,
Старые дупла - пичугам скворечник,
Спрятанный в ветках и листьях.

Только живи! Рассыпай перезвоны,
Мир прославляя грядущий,
Радуйся полю и рощам зелёным,
Настежь распахивай душу.

И отгуляешь. И встанет навстречу
Чёрный базальтовый замок,
Где не ступала нога человечья -
Там и последний экзамен.

И в неизвестность, впотьмах и на ощупь,
Без трафаретов-шпаргалок.
И на неверных камнях поскользнёшься,
Слаб, обездолен и жалок.

Мы за... мы заняты!
У нас экзамены.
Такие заверты:
Учи всё заново.

Кляни-ка лень свою,
Тварь бесполезную,
Ходи по лезвию
Стопою резвою.

И всё, что знал когда -
Тащи скорей сюда,
Сложи в сто три ряда -
Глядишь, и выгода.

Глядишь, и вспомнишь что
Башкой, как решето,
И на ряды, все сто,
Весь интеллект настрой.

Коль стоек этот страж -
Тогда подпрыгнешь аж:
"Ах-ах, какой пассаж!" -
Когда экзамен сдашь.

Я экзамены ненавижу.
Ненавижу от аз до ижиц.
Ненавидел всегда-всегда.
Для меня экзамен - беда.

Помню муки, в дрожанье руки,
Жалкий голос, который хрюкал,
Блеял, крякал бесчеловечно
Перед мастером дел заплечных.

Вдавлен в память тот образ с тех пор.
Он стоит, опершись на топор.
И холодный безжалостный взгляд
Руки сразу скрутил мне назад.

Голова как пустой котёл.
Позабыл, что знал и прочёл
В предыдущие дни и ночи -
И звенит, гудит и грохочет.

Вообще, голова не моя.
И стою тут как-будто не я.
Это кто-то блеет и хрюкает,
Угнетённый насмерть наукою.

В нашей местности всё больше облака.
Из низин в лазури неба всплыл туман.
Он слоится, как тяжёлые тома,
Виснет грузным краем каждого листка.

В этих светлых книгах мудрость бытия,
Что сокрыл от нас, не досказал Господь,
То, над чем бессильна человечья плоть,
То, чего прочесть и выразить нельзя.

Но шутя листает ветер фолиант,
В пух и перья рвёт страницы – что ему!
Уж такой удел счастливый ветру дан –
Знать без книг непостижимое уму…

(к картине В.И.Сурикова "Взятие снежного городка")

Лошадка каряя
Вразбег ударила
Копытом кованым, взлетела ввысь,
Как будто с крыльями.
Снег разом взрыли мы
Да лихо прыгнули - поберегись!

Глядят красавицы.
Другим на зависть вы,
А мне лишь браво шапку набекрень -
Там за излучиной -
Какая лучшая,
Фиалка зимняя или сирень.

Не будет спрошена,
Вся запорошена
Крупою снежной, вьюгой да пургой,
А мы с лошадкою
Помашем шапкою
За взгляд зелёный-карий-голубой.

На болотах ряска - изумруд.
Глубь болота - вспомнишь об агате.
А в болотах люди тонут-мрут,
И на них поверх мостятся гати.

И пускают танки, и скорей -
Некогда вытаскивать помёрших.
И всего за тридцать с лишним дней
Вышли к рубежу, на Витебск-Оршу.

Там погиб наш родственник. Иван.
Молодец, с талантом, славный, ладный.
А рогоз цветёт - цвети, не вянь.
А вода - вода черна, прохладна.

Клюв могучий у тукана.
Вообще, тукан - он странный.
Весь какой-то он не птичий.
Словно дятел, клювом тычет,

По деревьям ловко скачет -
Ну, а как прожить иначе?
Вот, на лапах - постарался -
Отрастил четыре пальца.

И по веткам обезьяной
Лазит - ищет пропитанье,
Фрукты всякие. Летает
Тяжело. Туканы в стаю

Собираются и в оба
Смотрят - подойди, попробуй.
Так своим бананом-клювом
Долбанут, что мило-любо.

Он пером корректен слишком -
Чёрный с белою манишкой,
И живёт себе на юге,
Верен преданной супруге.

Потому что моногамен.
Шумен, с кряком-криком-гамом.
К сожаленью, не поэт.
Клюв большой, а песен нет.

Заложив перо за ухо,
Филин на дубу заухал:
Мол, не пишется, увы.
Сколько музу на просил я,
Напрягаю через силу
Мощь двуухой головы.

И в ответ ему сорока:
"Я настрекотала скоком
Сколько умного весьма,
А дубы и ёлки:"Плохо, -
Говорят, - дурацкий стрёкот,
Ни таланта, ни ума!"

И ворона загрустила:
"Сочиняю с жаром, с пылом
Мощный полнозвучный "кар"!
А дубы стоят дубами,
Словно дробь на барабане
Выдаю, а не вокал!"

Жалко. Жалко бедных птичек,
Всяк с упрёком палец тычет
В немочь их пернатых тел,
Мол, поют себе не очень -
И проблемой озабочен,
Соловей тут засвистел.

И зашёлся, и защёлкал,
Трель нежней и мягче шёлка,
Ярче, звонче хрусталя:
"Поддержу-ка птичье имя,
Знайте все, что за певцы мы,
Мне ль за честь не постоять!"

От греческого «мелан» - мел
Быть чёрным обречённый.
Но мел, как мел – невинно бел,
А уголь чертит чёрным.

Ах, мел каков! Цветных мелков
Богатство тешит сердце!
Весенних флор калейдоскоп!
А уголь – чёрным чертит.

Стать радугою мел сумел –
Цвет чёрный в роли пугал.
Жужжит свирепо чёрный шмель,
И чёрным чертит уголь!

Мел светел, весел – в радость нам,
Смех флейты и валторны.
Как угол, уголь прям-упрям,
И уголь чертит чёрным!

Кровь – красная руда,
Кровь – красное вино,
Закат багровый и глухая полночь,
И чёрная вода,
И траурный венок
Собою полихромный ряд дополнят.

Пусть белый свет не люб,
А под ногами глубь,
Над головой ни звёзд, ни зорь, ни радуг –
Есть нежность красных роз,
И добрый чёрный пёс,
И, может, руку тот пожмёт, кто рядом.

В окна дунул свежий ветер –
Прочь унёс обрывки снов.
Как же в окна солнце светит
Апельсиново-красно!

Абрикосово – морковно –
Золотистая струя –
Каждый луч, и хочет словно
Мир наполнить по края.

Что касаться истин старых -
Если солнцу, ветру рад –
Каждый день тебе подарок,
Каждый день – открытый клад.

Заклубится под ногами
Миллиардами зубцов
Бриллиантовое пламя –
Просто пыль, в конце концов.

И опустится в ладони,
Подогнув древесный лист,
Плод земной – и в них утонет,
Весь прохладно – бархатист.

Пусть прозрачно и хрустально
Отзвенит мгновенье дня –
Радость радугою станет
Многоцветно для меня.

Снизойдёт закатный пурпур
И фиалковая ночь –
Жизни ликований бурных
Всем смертям не превозмочь.

Из прежде завоёванных широт
Пятнистой рысью прыгнула – напала
На землю осень. Каплями опала
Гудроновые глади вод сечёт.

И ржав – железа окись – путь лесной,
Мерцает, словно чешуя дракона,
Шуршащею шершавою листвой –
Оттенка сердолика и циркона.

Ах, осень! Цвет изюма и пшена,
Созревшей кукурузы, дыни, груши!
Ты к холодам становишься бледна –
Линяешь волком, шерсть о сучья трущим.

Но – прелесть графики предзимних линий –
В изысканности белого павлина…

21 января 1924 г.

Ленин умер. Нынче сто лет.
Искры высек и пламя.
Ленин умер, и мавзолей
Символ его и память.

Там и лежит, ссохшийся весь.
Или то, что осталось.
Ленин умер. Был человек.
И вызывает жалость.

А ведь толпы к одру текли.
На морозе стояли,
Шапки снявши, а там вдали
Искреннее сияло.

Звёзды, звёзды. Сто лет назад.
Кто стоял - тех уж нету,
Верующих: лишь поднажать -
Перевернём планету.

Ах, планета! Крутись-крутись.
Что ей людские дрязги?
Мало ль переплывало Стикс
В ней организмов разных?

Скрипели в доме половицы –
Не ступишь на пол,
А дом, готовый развалиться,
Стонал и плакал.

А за окном шумели сосны,
Шурша по крыше
То жалобно, то гневно, грозно -
А кто-то слышал.

Потом стремглав подсел к роялю,
Весь рассыпался
По чутким клавишам – мелькали
Сухие пальцы.

Вминались пальцы вглубь рояля,
Туда, где сердце
Рояльное – и выжимали
До боли зверской.

Оно рыдало и кричало,
Оно вопило –
Удары клавиш ли, меча ли,
Удар рапиры.

Фортепиано изрыгало
Потоки лавы,
Творя пожарища и гари,
Базальты плавя.

И затопляли океаны
Остатки суши
Под рокоты фортепиано –
Мир Божий слушал,

И мир гремел и бился в корчах,
В дыханья сбоях,
И содрогаясь и топорщась
От этой боли,

И заходился весь в крещендо,
Срывался с кручи.
Тот, кто играл – о, как же щедро
Умел он мучить!

Тот, кто упал к ногам рояля,
Бледней всё более.
И в этой боли умирал он –
Не мог без боли.

Снег и снег. Он сыплет-сыплет.
Лес засыпал до вершин.
Хорошо медведю: сытый,
До апреля спать решил.

А волкам - волкам не спится.
Холод-голод, в брюхе стон.
Не закажешь суши-пиццы,
Лес и лес со всех сторон.

И принюхиваясь, волки
Чуют: где-то жизнь идёт.
До деревни бег недолгий.
Тёплый хлев и сонный скот.

Люди спят, и лопоухи
Псы, ветха солома крыш,
И дыра в соломе люком -
Спрыгнешь, уши навостришь.

Вот они. Дрожат и блеют.
Злобный шорох, жадный блеск,
Зубы серого злодея,
Что про вашу душу влез.

Кровь горячая. За горло
Цап ближайшую овцу,
И на спину, на закорках
Мясо жаркое несу.

Волчье племя не зевает,
Рвёт кусками налету.
Жаль, мала овца худая,
Но годится на еду.

Мужики с огнём проснулись,
Нас, волков, и след простыл.
Жалко, что овцу одну лишь
Позволяет волчий стиль.

Из лесов, из лесов
Прилетают девять сов.

Только вечер бровь насупил -
Выбираются из дупел.
Не слыхать, не видать,
Как они летят сюда,

К человечьему жилищу,
И наверно, что-то ищут.
Что-то ждут, что-то ждут
По деревьям там и тут.

Всё темнее неба серость,
По ветвям они расселись,
И зовут, и зовут -
Снег пушистый гасит звук.

А из леса, а из леса
Что-то катится и лезет,
Что-то снег, топчет снег -
Нет, не зверь, не человек.

Что-то ходит возле дома,
То ли вьюга с плачем-стоном,
То ли зла-тяжела
Сила тёмная пришла.

И всю ночь горят сквозь иней
Восемнадцать глаз совиных,
Глядь в окно, глядь в окно,
А в окне темным-темно.

И до самого рассвета
Силуэты, как скелеты
У дубов, у берёз -
Не разглядывай их, брось.

За окном беды немало -
Перекрестимся устало,
А от сов, хоть трёхсот,
Милосердный Бог спасёт.

Королева снежная, ледяная фея –
Или некий образ, связанный с зимой,
Приглашает в замок свой заиндевелый –
Как узор морозный по стеклу покой.

А в покоях солнце по гранёным окнам
Сыплет – издробляет искрами кристалл.
За окном сугробы и мороз жестокий,
Но зеркальным залам всё ж комфорт пристал.

Может, здесь не знают прелести камина –
Но почти не мёрзнешь, и кругом цветы.
По хрустальным вазам лилии невинно
Лепестки раскрыли и, как снег, чисты.

Обнимает ноги ворс ковров глубоких,
И плывёт хозяйка – вся окружена
Облаком вуали. Серебристый локон,
Тонкий белый профиль, вьюгой кружева.

Кружевная скатерть, кружевные шторы,
А в окне сосулек непролазный лес.
И сосулек звону звонкий голос вторит:
«Ах, к столу извольте!». И улыбки блеск.

Угостит мороженым. А в прозрачных креманках
Еле отличается от стекла желе.
Да, еда прохладная. К зимнему-то времени
Варева горячего нечего жалеть!

А она с улыбкою: «Вам борщей наваристых?
Но не сочетаются с хрусталём борщи.
Вот в графинах градусы для тепла – пожалуйста!
Рислинг и шампанское гейзером плещи!»

В хрустали искристые бьёт струя игристая,
Хрупкости и льдистости не ломая склад,
Гости угощаются заливным и рислингом
И с невольным ужасом на окно глядят.

Летают бабочки среди ромашек,
Среди левкоев, примул и календул,
А вдалеке сачок на палке машет…
О бабочках слагаются легенды:

Красавиц, с горькой долей незнакомых,
Подстерегают злыдни-тролли-гномы!
А те доверчивы, а мир прекрасен –
Но бабочек подвёл в недобрый час он!

Коварный марлевый сачок, с усмешкой
Пленяя нежных лёгких фей, не мешкал:
Подсёк беспечных – и конец летален.
Луг не цветёт, и феи не летают!

Притащили волоком
Под микитки колокол.
Сколько килограммов?
Впишется в регамент?

Да. Легко и весело
Грамотно подвесили.
И влилась в удары
Жажда гонорара.

Жажда горорара!
Кто нам, парни, пара?
Лихо грянем, парни,
В инструмент ударный?

Получилось сразу
Что-то вроде джаза.
Непохоже, скажете?
Это ж только кажется.

Нет, да вы послушайте?
Вы слыхали лучше-то?
Зала громыхала,
Полная накала?

Чистота звучаний -
Душу так и тянет,
Стонут резонансы-
Танцы-контрдансы.

Ах, легко и весело
Человечье месиво
Пляшет что угодно
В праздник новогодний.

За что люблю декабрь? За ожиданье,
За мрак таинственный предновогодья.
Мир будто изначальный, первозданный,
Без солнца – первый день творенья вроде.

И мы, забившись в тишину и темень,
Лес древний ощущая полусонно,
Душой невольно пребываем с теми,
Кто был до нас, кто жил во время оно.

Тьма! Снежная декабрьская вьюга
Следы заносит – прошлое заносит.
Младенец и старик заветной ночью
В какой-то миг увидятся друг с другом.

И дед отступит. Дед в миры иные
Уйдёт, где счёт у времени обратный.
В декабрь сонный вижу эти сны я –
Как встретились они, создав обряд нам.

Преемственность мы соблюдаем строго,
В домах стоят наряженные ёлки.
Декабрь велит готовиться в дорогу.
Декабрь – крайний. И такой недолгий.

Новогодний лес заахал:
У Снегурки новый хахаль,
Новый-новый-молодой,
А постылого метлой.

Где метла? У снежной бабы,
Подобрела баба кабы -
Вникла в снежные дела
Да метлу бы отдала.

Да всего-то ненадолго,
Чисто по веленью долга,
По затылку без затей -
И расстанемся затем.

А Снегурка так и тает,
Потому что молодая.
Ей всего за сотню лет -
Тип Островским был воспет.

Правда, несколько иначе -
Лель девчонку озадачил,
Вот с тех пор она и плачет.
Получи, коварный, сдачи.

У коварных маски-сказки,
У коварных ласки-глазки.
У коварных сладко-грустны
Песни бойкие под гусли.

Кто же этот молодой,
Что нарушил ей покой,
Кто растаясь ей велел -
Да, небось, всё тот же Лель.

Тот же Лель, проныра юркий.
Тот же Лель - держись,Снегурка!
В оборону, чтобы Лели
Вдруг тебя не одолели!

Баба снежная тоскует:
"Жалко дурочку такую,
Охраню, слезу утру":
- Ну-ка, девка! На, метлу!

Опалы, все оттенки янтаря,
Рубины, а порой и до граната –
Горит восход, трубит закат - заря!
Зарёванной души гремит кантата…

Средь бури буден всё ж награда есть:
Нас больше часа тешит ежедневно,
Доводит до экстаза, трепет нервы
Заря – безумная краса небес!

Пусть день развёрнут, отработан, скатан –
Но, пережив восход, мы ждём заката.
Как, пережив весну, и осень ждём мы,
Лишь с паузой - полночно-полудённой…

Кручу на пальце медальон,
А дай, в порошу брошу!
А медальон - кто был влюблён,
Дарил, но это в прошлом.

Склонился город надо мной,
Ему в ответ поклон я.
Метёт позёмкой озорной
Снежок, в меня влюблённый.

Зима, зима! И вот пришла.
Аукнется, лишь кликни.
Пушистым снегом хороша,
Чутка к моим молитвам.

Прошу, засыпь ты белый свет
Таким пушистым снегом,
Чтоб я могла зарыться в снег:
От прошлого не бегать.

Пусть, по пятам гонясь, следы
Мои оно не сыщет.
Ах, снег-снежок! Любые ты
Следы легко засыплешь.

Клофелинщица Таня
Томным голосом тянет,
Ароматами юга дыша,
С каждым градусом краше:
"Мне налейте, папаша -
И давайте-ка на брудершафт".

Был мужчина покруче
Америго Веспуччи.
Да, крутой, но крути-не крути,
Круто льстивая львица
Изловчилась обвиться
И прильнуть к богатырской груди.

Он очнулся наутро,
Припорошенный пудрой
Молодых новогодних снегов.
И ни Таню, ни тыщи
Без трусов не разыщешь
В придорожном леске в Новый год.

Холод-холод-холодрыга,
Чтобы не замёрзнуть, прыгай,
Быстро, весело и живо,
Разгоняя кровь по жилам.

Или бегай. Вальс старинный
Потанцуй, как балерина.
Вальс - не нервы успокоить.
Вальс - энергия и скорость.

Есть ещё другие танцы:
Скок-поскок, присядьте-встаньте.
Там-тарам-там, там-тарам-там,
Ночью, днём и по утрам ты.

Не сутулься, зябко пыжась,
А давай-вставай на лыжи,
Надевай коньки - и ходу
От морозной от погоды.

Будешь славно тренирован -
Пригодится, час неровен.
Русский дух, как повелось,
Закаляется в мороз.

Зимовала зимы Зина
В Занзибаре и Зимбабве.
Это невообразимо -
Зебры, пальмы, баобабы.

Не снега, не льды, а море,
И прибои пляжы лижут,
И волна, подбросив, моет
Водные шальные лыжи.

То Заир, а то Замбези,
Где трубят слоновьи тонны,
А из джунглей так и лезут
То удавы, то питоны.

Заглушит цеце жужжанья
Бархат бабочек безмолвный,
И покинуть как-то жалко
Сад эдемский добровольно.

Прилетело лётом лето.
Прилетая из Марокко,
Зина в старых сандалетах
Полет свёклу и морковку.

И бельё полощет в речке -
Тихой речке безымянной.
Год считала дни до встречи
С речкой, полем, детством, мамой.

Поле, пляж, болота, балки -
Белизна, белым-бело.
Снег валИт - всё вяло-валко
Завалило-занесло.

Тихо-тихо, неподвижно,
Так, что медленней нельзя,
Снег засыпал дом, и вишню,
И фонарного ферзя.

Рыхлый пух песцовых шапок
Вырастает на глазах.
Кажется, с дорожки шаг - и
Белых рук последний взмах.

И утонешь в снежном пухе.
Вглубь, версту и за верстой -
Будешь ты безмолвно, глухо
Падать, словно снег густой.

Потеряешь очертанья,
Превратишься в морок-сон,
И забудет имя "Таня"
Мир, в дремоту погружён.

Одиссея привязали к мачте.
«Крепче привяжите, братцы, крепче.
Не такой уж и крутой я мачо,
И с сиренами пугает встреча».

Развернули паруса ахейцы,
Правят руль и воздымают вёсла.
И у каждого тревожно сердце,
И залиты щедро уши воском.

Мореходы ничего не слышат –
Как сирены ласково щебечут.
Слишком ласковы и нежны слишком
Серенад сиреневые речи:

«Погляди, ахей, наш остров зелен,
И струят сирени ароматы.
Приходи! От счастья и веселья
Позабудешь о морских трудах ты!»

И поют, поют сирены-девы,
И волна толкает – так и просит
Посетить блаженные уделы
И ступить на вожделенный остров.

И взревел Улисс в свирепом раже:
«Отпустите! Я клянусь богами,
Тот, кто мне верёвки не развяжет –
Враг навеки мерзкий и поганый!

Нет! – завыл, забился, – заклинаю
Пеплом и развалинами Трои,
С лобызаньем каждому сандалий,
Прах от стоп лобзаньями покрою –

Кто-нибудь – разрежьте эти путы!
Я на корабле, как в клетке, заперт!
Не замедлю корабельный путь вам -
Не раздумывая, прыгну за борт!»

Но гребцы не слышат. Гонят судно,
Обуянные желаньем острым –
И к богам взывая: де, спасут нас –
Миновать скорей проклятый остров.

Боги заступились: мимо, мимо,
Всех сирен изрядно озадачив,
Прочь ахейцы шли неутомимо.
Долго Одиссей, крича и плача,

Колотился головой о мачту.
Но потом затих. Всё возвратилось
На круги своя. А всё иначе
Быть могло. Далёко от идиллий.

Поселилась бы тоска навеки:
Есть такая тварь, чтоб в сердце впиться –
И загрызла насмерть человека,
Одиссея, жертву любопытства.

— Вот какую рыбину сумел я
Нынче зацепить! — сказал Емеля, -

И неважно, щука ли, сазан -
Не поддамся стонам и слезам,

А потребую: жить хочешь вольно -
Впредь мои желания исполни!

Ну, сазан! Клянись!" — "Окстись, Емеля!
Сказок начитался? Что ты мелешь?!

Я простая рыба", — молвит кротко.
"Ах, ты так?! Пойдёшь на сковородку!"

Испугалась рыба, и с испугу
Врать давай: "Пойду к тебе я в слуги!

Лишь скажи:"По щучьему веленью",
Если двинуть языком не лень" — и

Всё, поверь, исполнится в ту пору!
Отпусти меня, Емеля, в прорубь!"

И мужик поддался уговорам,
Обещаньям — и сидит с тех пор он

С удочкой у проруби — и жаждет
Миг возмездия. Придёт однажды...

А у ёлки ресницы зелёные,
Шляпа словно из пуха лебяжьего,
Набекрень элегантно заломана -
Чтобы, значит, мороз поухаживал.

А мороз кавалер ослепительный,
Щёголь, так каблуками и щёлкает:
- Вы прекрасны, но всё ж на любителя.
Извините, уж слишком вы колкая.

- Ах, мороз! - усмехнулась смолистая, -
Как мне зимняя стужа наскучила!
Может, я и покрылась бы листьями,
Но морозы такие трескучие!

Чайник долго орал и свистел на плите.
Да, минут и пятнадцать, и двадцать.
Он - ещё бы немного - и мог улететь,
А ещё бы немного - взорваться.

Он старался. Он долг свой привык исполнять,
Знал своё на земле назначенье.
Не продлит ни один костолом и палач
Простодушным созданьям мученья.

Каюсь,чайник! Тебя мы до блеска натрём,
Благодарной заботой окружим.
Ты на свинку похож. А ещё, хоботком,
На слонёнка - такой неуклюжий.

Мы на белую скатерть поставим тебя -
Чайник с телосложением тяжким.
И фырча ты, и носом слоновьим трубя,
Кипяток разливаешь по чашкам.

Разве только кактус сдуру не засох:
Солнце.
Страус зарывает голову в песок
Сонно.

Спи, кудрявый страус, разве средь Австралий
Плохо?
Пропесочь горячим, резво бы удрали
Блохи.

Нет, ты не от страха: да тебе ль бояться?
Выше
Никого такого, чтоб зубами клацал
Хищно.

В огненной пустыне, что почти без кочек,
Дружба.
Перья завитые – вот зачем грохочут
Ружья.

У дорог в песчаных кочках
Тьмы ромашек шелестят,
Издают сухой восточный
Горьковатый аромат.

Где земля нагрета солнцем,
Мелких солнц играет рой.
Терпкий запах вслед несётся,
Как заденешь их ногой.

Над лугами солнце пышет,
Душно-густ жары покров.
Не расскажешь, не опишешь
Благовония лугов.

Вниз в овраги, вверх по склонам,
Заглушив полынь и сныть -
Их, наверно, миллионы,
Миллиарды, может быть,

Жёлто-белых, неказистых,
(И пройтись по ним не жаль),
Хрупких и почти без листьев -
Но впитавших солнца жар.

Солнца жар вбирая тяжкий,
Облик солнечный - растут.
Потому и нет ромашки
Лучше средства от простуд.

Цветики-ромашечки,
Белые рубашечки.
Глазки пучат жёлтые –
Мимо-мимо шёл бы ты.

Что лугами топчешься –
Мнёшь цветное общество?
А шагал бы скромненько
По тропинке ровненькой.

Что, ромашки, ропщите?
К вам в бочаг идти – начхав.
Я хожу по тропочке
В новеньких ботиночках.

В глубине зеркал
Твой анфас мелькал,
Профиль.
Взмах руки - и сто
Штук портрет-авто:
Профи.

Росчерки виляй
Крошевом угля –
Нос. Рот.
Карандаш ретив,
Линия летит
Остро.

Пой, как до-ми-соль.
Быстрый глаз мозоль,
Фидий.
Задарма модель.
Тут всего-то дел –
Видеть.

Как японцу, кисть
В краску опустить –
Дальше
По бумаге кисть
Старый добрый твист
Пляшет.

Из глуби зеркал
Зрит оригинал
Душу.
Зеркала не врут,
И пруди хоть пруд
Туши.

Кто в зеркале? Уверен ты, что ты?
И не отводит взор мне, сбоку зрящей,
Оптический эффект, что гнёт и прячет
Доподлинного облика следы?

Смотрю я на тебя – да, ты похож.
А может, просто бес глаза отводит.
Ты, за стеклом – как ты в реале, вроде.
Но бесовых проделок не поймёшь.

Я вижу так – а ну, как видишь ты
Иначе. И себя предполагаешь
Совсем другим. А ну, как я другая?
Мы слишком грешны, хоть на нас кресты.

А подлинный наш образ, нашу суть
Увидит кто-нибудь когда-нибудь?

Николай Гумилев

Носорог

Видишь, мчатся обезьяны
С диким криком на лианы,
Что свисают низко, низко,
Слышишь шорох многих ног?
Это значит - близко, близко
От твоей лесной поляны
Разъяренный носорог.

Видишь общее смятенье,
Слышишь топот? Нет сомненья,
Если даже буйвол сонный
Отступает глубже в грязь.
Но, в нездешнее влюбленный,
Не ищи себе спасенья,
Убегая и таясь.

Подними высоко руки
С песней счастья и разлуки,
Взоры в розовых туманах
Мысль далеко уведут,
И из стран обетованных
Нам незримые фелуки
За тобою приплывут.
............................................

Пародии:

Обезьяны на лианах

Что с пародией, Татьяна?
Видишь, мчатся обезьяны.
Напиши, как корчат рожи,
Издевательски хвостом
Перед рогом носорожьим
Машут с криком хулиганьим –
И стремглав наверх потом.

Обезьяны на лианах
В безопасной зоне явно:
Пусть ужасный и свирепый –
Носорог туда не вхож.
Он в досаде чешет репу
И ворчит, возможно: «Ладно,
С дураков чего возьмёшь?

Лезть за ними – чести много».
Но бывают носороги
Не философы, и с ними
Лучше в дрязги не вступать.
А возьмёт и рог подымет,
И зацепит вас за ногу,
И за хвост зубами – хвать?

Чтоб вели себя приличней.
Или просто жертву ищет:
Надо раздраженье сбавить,
Надо стресс куда-то деть.
Обезьянкины забавы
Носорожьей злобе пища –
Не мастак собой владеть.

И тогда… подумать страшно,
Чем придётся ошарашить
Легкомысленных туристов:
В джунгли ломятся, аж треск,
За экзотикой на приступ
И дурацким словом «рашен»
Вводят носорога в стресс.

Носорожье

Низко, низко, близко, близко,
Высекая рогом искры,
Всех бодает, всех валяет
И неистово орёт –
И топорщится и злится,
Рвётся вытоптать поляны
Разъяренный носорог.

Может, солнцем перегрелся,
И не выдержало сердце –
Африканский жаркий климат –
Он кого не доведёт?
И просолит, и проперчит,
И порою так заклинит,
Что орёшь, разинув рот.

Гость к нам несколько нежданный.
Взором в розовых туманах
Про незримые фелюки,
Глядя в розовую даль,
Ты фантазии баюкал,
Размечтавшись на поляне –
Носорога ты не ждал.

Носорог тебя застукал?
Подними высоко руки
Взоры в розовых туманах
Тоже – тоже подними –
И хватайся за лианы,
И скорее вверх от злюки,
Или белый свет не мил?

В нездешнее влюбленный

Если ты влюбился в глюки
Про незримые фелуки,
То сиди спокойно дома –
Не ходи в дремучий лес.
Африканскому густому
Лесу явно не до скуки –
Полон всяческих чудес.

Видишь общее смятенье,
Силуэт зловещей тени?
Вот и чудо подвалило,
И теперь не до фелук.
Крокодилы и горилы,
Или кто ещё почтенней –
И всегда внезапно, вдруг.

Да, тебе не будет скушно,
Даже если ты невкусный,
Африканские уделы
Развлекают, мочи нет.
Носороги, львы, пантеры
И аборигены Куша
Не из клики приверед.

Подними высоко руки
С песней счастья и разлуки –
Вот и розовое счастье,
Прёт и прёт со всех сторон,
Ибо в африканской чаще
Чаще розовые глюки,
Раз в нездешнее влюблён.

Ах, блины-блины-блины –
Девки тощие полны!

Пусть за Масленицу станут
Девки, как блины в сметане!

Молока да масла лей –
Будут девки веселей!

Отъедайся, молодая –
В пост потом поголодаем:

Уж грозит издалека
Строгим стуком кулака.

Ишь, как солнышко взыграло!
Да к утру мороз удалый

Свой порядок наведёт –
Наворотит коркой лёд.

Раз на лето рот разинул –
Провожай щедрее зиму,

Чтобы год не вышел пуст –
Не скупись для алых уст!

Масленица как по маслу!
Гул-гулянье не погасло!

Ради радости радей –
Отсчитай по пальцам дней.

Запрягай лошадок в сани –
От щедрот прокатим с вами,

Нет, не в тягость, а слегка –
По последним по снегам!

В визгом-лязгом грохнул пляс –
Масленица удалась:

«Ах, быстра-проста-пестра я,
Огне-рыжая!»

Ждём гостей - от нашего застолья
Хватит радости ещё на сто лет!

А прохладный глиняный кувшин
Не измеришь в высоту и вширь.

Не измеришь в глубину: не видно.
Мрак пурпурный – винный и невинный.

Пригуби – и заплетутся ноги.
Пригубил кувшин, признаться, многих.

Но на праздник – только дружба с ним.
Празднично его опорожним.

И в пустой кувшин стучать, как в бубен,
Будем, разгоняя скуку буден.

И звончей, и веселей ударь-ка
Под кудрявой виноградной аркой.

Чтобы мы сердечно, генацвале,
Ели-пили, пели-танцевали.

"C кем, Натали, танцевала ты котильон?"
Зыбко лучились по залам созвездья свеч…
"Жорж не сконфужен нимало – но он влюблён.
Ах, сражён наповал… жадно ищет встреч!

Как это, Азинька, странно… всё шепчет он,
Что, де, амурами ранен, мне раз по сто.
Нынче мне поутру рано приснился сон…
Что-то такое… право, не помню что…

Ах, как влечёт она в вальсе, его рука!
Стебель тюльпановый – талия, ветер – вальс!
Знаешь ли, всё рисовался – а я строга.
Я так строга с ним стала – что даже жаль…

Дерзок… всё шутит… нельзя же! Под вальс ругал
Этих поэтов, что вяжут не лавры – терн…
Азинька, наиизящнейший мадригал
Муж намарал Вельяшевой… или Керн…"

– Почтальон-почтальон,
Сколько писем?! – Да вагон!
Разбирайте, граждане,
По конверту каждому!

– Почтальон-почтальон!
Та, в которую влюблён,
Мне ответ прислала ли?
Хоть записку малую?!

– Мальчик-мальчик, нынче почта
Ненадёжна и непрочна,
Писем возят по три пуда,
То обронят, то забудут,

Да и барышня чернила,
Может быть, не раздобыла,
А бывает – эка жалось –
У неё перо сломалось…

Напиши мне пейзаж в бирюзовых тонах,
В лабиринты оттенков влезь.
То ли леса холодной печали стена,
То ли радостный моря всплеск,

Где зеркальные искры в зелёной воде,
Цвет в глуби - малахит-агат,
Где таятся придонные рыбы - и где
Раки раковины хранят.

А в лесах - а в лесах , в самой чаще глухой -
Зелень-синь, как морская глубь,
Тот же сумрак агатовый, тот же покой -
Малахитовым тварям люб.

Средь стволов они бродят - и ждут, и ждут.
И внимателен зоркий глаз,
Словно светится в кущах листвы изумруд
И туманно блестит топаз.

Ты, сомнения полон, не видишь порой
Сам себя - а они глядят.
Знаешь - мысли не скроешь от них ни одной,
Всё пронзит изумрудный взгляд.

Пусть глядят изумрудно - а ты их пиши,
Ты им тоже в глаза гляди,
И постигнешь ты мудрость глубин и вершин,
То, зачем родились людьми.

Хороша еда - лебеда.
Недурна и сныть иногда.
По высокой по траве
Хрупай клевер да щавель
У реки и возле пруда.

На купальский солнцеворот.
По лесам малина пойдёт.
Во смолистом во бору,
В сенокосную жару
Земляника слаще, чем мёд.

А потом полезут грибы,
От травы и листьев рябы,
Влажный август, частый дождь,
И сентябрь позовёшь,
Оборвать рябинный рубин.

Вот и всё. И круг завершён.
В октябре капусту сечём.
Будем есть её зимой
До крапивы молодой,
Наградит апрель нас борщом.

А крапива зла-молода,
Лезет из-под хрупкого льда.
Ей ли в Божий мир не лезть,
Где раздолье, поле, лес,
Нам ли пропадать-голодать?

Почему в Монголии
Не растёт магнолия?
Почему Монголия
Лишь равнина голая?

Лишь трава зелёная
Устилает лоно ей,
Устилает-стелется,
Ни куста, ни деревца.

Никакой магнолии.
Прямо-таки – ноль её.

Далеко за сопками
Плещет море топкое,
Расстоянья сотнями
Километров сотканы.

Или даже тысячей,
Носом к носу тычутся,
Тычутся, свиваясь в жгут,
И бегут-бегут-бегут.

Лошади да овцы –
Нет магнолий вовсе.
Нет равнины площе, где
Овцы или лошади.

Юрты где с монголками,
А они иголками
Чтут искусство высшее
Виртуозной вышивки.

Войлоки катают
Краше Ала-Тау:
От овец на войлок
Шерсти, шерсти сколько!

Хороша Монголия.
Скачем вольной волею
На конях, а кони –
Ветер не догонит!

Велика Монголия.
Да куда вам более?
Только вот в Монголии
Не растёт магнолия.

Ну, не может расти!
Вот о чём этот стих.

День рожденья у Володи.
Годы - и куда уходят?! -
Повернуть бы время вспять!
Помню день, когда Володе
Исполнялось двадцать пять.

День рожденья у Володи.
И естественно всё, вроде:
Что ж хотите - жизнь идёт.
Жизнь полна своих мелодий
И поёт за годом год.

Песни-песни! Этот звук-то -
Как восьмой десяток стукнул -
Не заметишь в суете.
Год за семьдесят - преступно
Не замедлит улететь.

А пускай летит, Володя!
При любой живём погоде,
И в грозу, и в снегопад,
И в ехидстве злых пародий,
Кто угоден, не угоден -
Не грусти: пускай летят!

День рожденья у Володи.
Да пребудет век в полёте,
Поднимай бокал - и тост,
Не доставив дани оде -
Тост о том, как мы Володю
Любим - краток он и прост.

Вы почто, колокола, раззвонились?
В небесах облака стадом сгрудились.
В деревах соловьи больше гнёзд не вьют.

Злые чёрные сны вспоминаются.
Злые чёрные сны - среди бела дня.
Злые чёрные сны, как стена, стоят.
Ой, горе-горе-горе, горе горькое!

Уступила врагу сила Званова.
Посекла её сила Гназдова.

Оросила кряж родовых дерев,
Полила дождём из калёных стрел.
В белой роще берёзы погнутые -
По берёзам верёвки покручены.
А по вольному полю порублена
Да потоптана рать богатырская.

- Что притихли, примолкли, ребятушки?!
Али вражея мука смутила вас?!
Бросьте маяться да печалиться.
А о том, молодцы мои, вспомните,
Как в далёкие годы по Гназдовым
Крепям Званова сила ударила!
Как крушила да жгла наши вотчины!
Как ломалась-глумилась над слабыми!
Как рубила наотмашь да с посвистом!
Нынче вы, молодцы, победители!
Вот пускай перед вами и стелятся!
Перед вами, пред Гназдами грозными,
Перед вашею силой удачливой!

- Верно, верно, отец наш и храбрый вождь!
Верно, верно, Борята, Узнамов сын!
Мы тебе, как родителю, преданы!
Мы тебе, как старшОму, доверились!
Земли вражьи отныне под Гназдами,
Под удачливыми да добычливыми!
Нет окрест головы выше Гназдовой!
Нет десницы окрест крепче Гназдовой!
Нет клинка окрест Гназдова острей!
Метче-легче - стрелы, тяжелей - стопы!
Уж пройдёмся мы Званскими хатами!
Гей, ребята! Хватай, что не схватано!

- Погуляйте, ребятки, побалуйтесь!
А которые биты да рублены -
Пусть отмаются да покаются,
Отдадут пред крестом свой последний вздох.
Опосля приберём, похороним их
По-честнОму, с молебном да литией.
Мы воздвигнем из камня прибрежного
Церковь белую, пятиглавую,
Златоверхую, со святым крестом,
На высоком холме, при слиянии рек.
Иерея мы пригласим к себе.
Будет наша земля христианскою.
И да будет так - если я сказал,
Или я - не Борята, Узнамов сын!

- Гей, Борято-старшОй! Ты пройдись-поглядись!
Каково воздвигается храмина,
Да на радость для христианина!
Возлетела - аж лебедь белая!
Как высокая шея точёная -
Кажна башенка! Золочёная
Сверху маковка - царственный венец!
Православный крест отлит-выкован!
Да колокола скоро загудят!
Не щадим дешёвых работничков
Из поганого племени Званова!
Все полягут, видать, возле белых стен.
Возле белых стен церкви Божией.

- Ну, а ты, Потворо-красавица -
Ты пойдёшь со мной в церковь Божию,
Когда крест по-над куполом вздыбится,
Язык колоколу приторочится,
Иерей отслужит заутреню?

-Ой, ты, знатен меж богатырских веж,
Молодец Борято, Узнамов сын!
Я пойду поутру в церковь Божию
В хороводе девиц неповенчаных.

- А со мною, Потворо-красавица,
Пред святым алтарём на цветной ковёр
Встанешь пОутру ты с витой свечой
И со мною кольцом обручишься?

- Ой, ты, сИлен вождь, Гназдам старший брат,
Богатырь Борято, Узнамов сын!
Не видать тебе Потворы-красавицы
В храме Божьем с тобой обручённую!

- Ты почто же, Потворо-красавица,
Отворот-поворот указала мне?
Али замужем за Борятою
Будешь бедною да незнатною?
Али замужем за Борятою
Чей-ничей взгляд узришь непочтительный?
Али замужем за Борятою
Ты боишься золовки неласковой?
Будет всё у тебя - вот те крест святой! -
Лучше-слаще всего, что есть Гназдово!
А уж Гназды - народ балованный
И черпнули казны свыше всяких мер!

- Мне не надобно, Борято, Узнамов сын,
Ни венца, ни кольца от тебя, молодца!
Мне не надобно ни славы, ни богатой казны,
Если слава-казна от твоих щедрот.

- Что же надо тебе, Потворушко?

- Ах, на что тебе знать, Узнамов сын?

- Сын Узнамов я - так и знать хочу,
Что же мне для Потворы неласковой
Раздобыть-изловить, чем расщедриться,
Чтобы стала Потвора мне, молодцу,
Улыбаться, как майское солнышко!

- То, что нужно Потворе неласковой,
Тебе, мОлодцу, и не снилося!
То, что нужно Потворе неласковой,
Не сыскать с огнём, не иссечь кремнём!
Ан - добудь-ка ты жара сердечного
И любви беззаветной-неистовой!
Чтоб звенела струною гуслярною!
Чтоб сверкала точёною саблею!
Чтоб взлетала под облако соколом!
Чтобы сердце пленяла ретивое!

- Несусветное что-то городишь ты,
Красна девица долгокосая.
Да на чтож тебе взлёты соколии?
Да на чтож тебе сабли сверкание?
Да на чтож тебе звоны гуслярные,
Если я, Гназд Борята, Узнамов сын,
Пред тобой с головой непокрытою,
Преклонивши колени, как раб, стою -
Я, Борята, над Гназдами нАбольший?!
Чтож с Борятой творишь ты, Потворушко?
ЗеленЫм вином голову кружишь.
Вьюном-хмелем вокруг заплетаешься.
Словно цепью, скованный накрепко -
Сам себе неволен-невластен я.
Сам себе постыл, аж невмоготу!
Сильных рук не ведаю силушки.
Резвых ног не чувствую поступи.

Я, Потворо, тебя в соболЯ заверну,
С похребетьем блестящим, как шёлковым -
А шелков раздобуду из тех краёв,
Из которых купцы к нам везут товар
Ох! Причудливый! Ох! Диковинный!
Хочешь - весь скуплю!- и к твоим ногам
Рукой щедрою свалю с грохотом!?
Хочешь - в степь рвану, захвачу в полон
Для тебя невольников тысячу!?
Золотые косы плетёные -
Обовью тебе рдяными лентами!
Золотые кудри кручёные -
Я украшу венцом с самоцветами!
Ясны очи твои лазурные
Буду радовать-веселить всю жизнь
Я подарками безотказными!
Лишь устами своими медовыми -
Уважь!- молви мне слово любезное!

- Исполать тебе, знатен муж-богатырь!
Исполать тебе, воин добычливый!
Красно слово твоё, но богатства все
Ты оставь своим полюбовницам!
Мне не надобно злата жаркого -
В злато сердце твоё заковано!

- Где же - сердце в злато заковано?
Ты прилежней взгляни, красна девица!
Посмотри на грудь богатырскую,
Проведи перстами прохладными!
Жарко дышит грудь, падает волной
И высоким валом вздымается!
Приложи ладонь - аль не слышишь ты? -
Гулко бьётся сердце ретивое -
Для тебя, Потворо жестокая!

- Правда.... Сердце твоё гулким стоном бьёт!
Также бьёт и в гневе, как в радости.
Аль ты сердишься, добрый молодец?!
Грозной сталью очи наполнились.

- Что скрывать? Могу и разгневаться
Так же жарко я, как тебя желать!
А разгневаюсь - не взыщи тогда! -
Уж такого я наворочаю!
Не дай Бог! когда разузнаю я,
Что сыскался змей юркий, ласковый,
Что добыл тебе звоны гуслярные,
Что иссёк сверканье точёное,
Что взлетел сокОлом под облако -
Блажи девичьей потакаючи!

- Вышел в двери старшой.... Ох, и топнул ногой!
Ох, и лют да сердит! Ох, и зверем глядит!
Что же будешь ты делать, Потворушко?
Как же ты отвратишь тучу грозною?!
Устоять ли тонкой былиночке
На дороге у ветра у буйного?!

- Ох, сестрицы мои любезные!
Ох, подружки мои пригожие!
Ничего я не знаю, девушки.
Знаю только, что не могу ступить
В Божью церковь невестой Борятовой.

- Ну, коль так - оставайся в девушках.
Видно, нет для тебя судьбы иной.

- Видно, мне оставаться в девушках.
Постригаться Великим постригом
Во святой монастырь черницею,
Потому как старцами сказано,
Потому как отцами завещано:
Нет другой судьбы, как ни в монастырь,
Православным девицам невенчанным.
Алы ленты выплету я из кос,
Распущу волну золотых кудрей.
Упадут они чуть ни дО полу
Шёлком блещущим по белЫм плечам.
Обкарнают монашенки-старицы,
Обстригут их рукою недрогнувшей
И покроют мою головушку
Чёрным платом на веки вечные.
Вам же, девушки, хороводы водить,
Выбирать женихов, любить суженых!
Вам же, девушки, долю женскую
На своих плечах тащить пО веку.
И никто не знает, какой судьбе
СтОит радоваться-печалиться.

*

Кому судьба - жита молотьба...
Кому судьба - с сумою ходьба...
Кому судьба - натянутый лук...
Кому судьба - чёрный клобук.

*

- Молодцы мои, Гназды храбрые!
Не наскучило ли безделие?!
Не тоскует ли сердце ратное
По булату весёлому-звонкому?!
А ну! Просится в поле вольное,
В степь широкую разгулятися?!
Проскакать по дальним урочищам,
Поиграть секирой да палицей,
Попытать, не скрылась ли Званова
Смрадь по норам где недобитая?!
А ну! может, спряталась полозом,
А ну! где свернулась гадюкою,
А ну! вёрткою медянИцею
Затаилася - ищет нам гибели?!
Не добьём змею подколодную -
Так схоронится, скопит силушки
Да в недобрый час вдруг как вздёрнется!
Встрянет пикою из густой травы!
А ну, Гназды, ребятки бедовые!
О зелёный да рыхлый камень-млат
Вы точите мечи булатные!
Теребячи крыло журавое,
Оперяйте стрелы калёные!
Расплескайте речные заводи,
Скакунов каурых купаючи!
Истопчите поля да пажити,
Скакунов буланых седлаючи!
Искрошите холмы копытами,
Вороных да гнедых уздаючи!
Гей, мои сокола удАлые!
Гназды буйные да весёлые!
Вам забавы лихие на сердце -
Мне же на сердце - тоска смертная...

***

- Ой, ты, славен муж, грозен батюшка,
Богатырь Борята, Узнамов сын!
Погуляли мы, Гназды, пО свету,
По урочищам дальним нехоженым.
По чащобам сырым, валежникам -
Лисьи норы да волчьи логова.
В тёмных борах, ветрами сломанных -
Лишь куницы по веткам прыгают.
А в дремучих лесах свороченных-
Лишь один хозяин - медведь космат.
Званы - те, что в живых осталися -
Все в колодках, на Гназдов горбятся,
Да и тех иссчесть - хватит пары рук.

***

- Что так в бор меня тянет, девушки?
Что так манит, влечёт неудержно?
Может статься, впредь не увидеть мне
Бора ягодного-малинного...

- Ой, не впору, Потворо милая,
По малину ходить с лукошками!
Впору дома сидеть за прялкою
Да приданое нарабатывать!

- Ах, на что приданое, девушки?
Мне бы в лес тропою нехоженой
Уйти накрепко, неоглядливо,
По поляны по земляничные...

- Ой, не впору, Потворо-девица,
Землянику сбирать лукошками!
Впору дома сидеть за прялкою.
Как приличествует в девичестве!

- Ах, не скажут худой напраслины,
Коли впредь судьба - власяница мне...
А на речке вода - не шелОхнется,
Над водой нависла смородина...

- Ой, не впору, Потворо-жАлушка,
Рвать смородину на крутом юру!
Потому как - вдруг не удержишься,
Соскользнёшь да в омут окунешься...

- А и то.... Окунуться, девушки,
В омут тихий, во глубь недвижную,
Оборваться с душистой смородины
Былоб сладко - когдаб нечаянно!
А пойду-ка я в церковь Божию,
Исповедаюсь перед Господом,
А потом - пока безгреховная -
Поброжу себе по смородине...
Вы прощайте, девицы милые!
Может, свидимся. А не свидимся -
Я на том светУ, в золотом светУ
Стану кажду ждать, со крестом встречать.

- Прощай, ласковая подруженька!
Прощай, ясочка-златовласочка!
Широко плетётся смородина...
Далеко гладь речная раскинута...
Ах, ушла Потворушка, девушки!
Не сумели мы удержать её...

***

- Ой, бел клён-явОр на горе-ярЕ
Зацветает...
А Господь Христос все грехи берет -
Отпускает...
Ой, калины цвет аще снег цветет
В чистом поле...
Богородица за наш грешный свет
Бога молит...
Ой, березы сок вострый нож иссёк,
Аж исходит...
Светлый ангел крыл вольный взмах раскрыл,
В Рай проводит...

***

- Это что же за голос ласковый
Выплетает такую песенку,
Что от звука её печального
Стало вольно мне, стало весело?
Расхотелось поостеречься мне,
Схорониться да в чаще спрятаться...
Захотелось навстречу выбежать,
Распахнуть ладони доверчиво...
Красна девица! Обернись ко мне!
Поделись своею кручиною!
Может, оба мы - белки битые,
Зайцы, во поле псами травлены?

- Это что же за голос ласковый
Говорит слова незатейливо,
А как будто играет на гусельках,
На звончАтых на гуслях яровчатых?
Расхотелось мне рвать смородину
На крутом яру по-над омутом...
Захотелось к нему навстчечу мне
Побежать и на шею кинуться!
Добрый молодец! Ты откуда здесь?
И почто никогда не встречался мне?
Али Гназд простой - али царь лесной?
Али - воин из рода чуждого?

- Обернулась... Господь-заступник мой!
Ты творишь чудеса великие!
Красотой такой награждаешь мир,
Дабы Божия слава умножилась!
Кабы знал - не смел слова вымолвить.
А посмел - прости, красна девица!
Видно, Бог велел обратиться мне...
А тебе велел - обернутися...

- Кто же ты, скажи, добрый молодец?!
Из какого ты роду-племени?
Ты почто по лесам скрываешься?
Ты почто от людей хоронишься?

-Хоронюсь-таюсь, красна девица,
Потому как не стало силы нам,
Званам бедным, в бою порубленным.
Не сдержали мы рода Гназдова.
Полегли могучие воины,
Без защиты сирот оставили,
Матерей да вдов на мучение.
Я рубился с Борятой-нАбольшим,
И посёк он меня секирою.
Думал - насмерть, и добивать не стал.
Бросил, дальше в бой устремляючись.
Душу в благодать Господу отдать,
Только вдруг гляжу - я живой ещё...
Даром враг скосил! Много дней без сил
Я лежал в лесу - смерть не забрала.
Не набрёл медведь.
Не учуял волк.
Даже лисы-то не унюхали.
Потом - кость срослась, раны зажили,
Вот - хожу почти не хромаючи.
А потом - смотрю - силушка пришла,
Вдруг сама собой и вернулася.
Нынче я - один, себе господин.
Лишь тебе, девица, доверился.
Я честнОго отца Достовраты сын
И меж Званами звался Звенятою.
А крещён накануне Масленой
В честь святого пустынника Зевина.
Если вдруг помру, иль убьют меня -
Помяни тогда в церкви Божией!

- Не страшись меня, добрый молодец!
Хоть умру - Звеняту не выдам я!

- Мысли не было у меня такой!
Как посмею, краса ненаглядная?!
Али я не вижу в твоих глазах
Состраданья да ласки приветливой?
Али я не ведаю, что творит
Красоту Господь - только добрую!
Как зовут тебя, краса-дЕвица?
Как тебя поминать и молиться мне?
Цветом, радугою ли, звездой какой
Зовут лучшее Бога творение?

- А Потворою, добрый молодец!
Знай, Звенято-зван, Достовраты сын,
Что крещён накануне Масленой
В честь святого пустынника Зевина.
А Потворою отец-мать зовут,
А крестили меня Потамией.
Если вдруг помру, иль убьют меня -
Помяни тогда в церкви Божией!

- Если вдруг умрёшь - так и я умру,
Помянуть тебя не успеючи.
Помянут тебя отец с матерью,
Я же - за тобой - в Ад и в Рай пойду.
Ты, Потворо, знай: для одной тебя
Сохранил мне Бог жизнь в лихом бою.
А иначе мне для чего она -
Когда Званово племя порублено?
Ты, Потворо, знай: для одной тебя
Я храню в груди пламя жгучее,
Пламя страшное - никому его
Не сыскать с огнём, не иссечь кремнём!
Я - добыл тебе жара сердечного
И любви беззаветной-неистовой!
И звенеть ей струною гуслярною!
И сверкать ей точёною саблею!
И взлетать ей под облако соколом!
И пленять твоё сердце ретивое!

- Вот как ты сказал, Достовратов сын,
И кудрями тряхнул светло-русыми.
Вот как ты сказал, Достовратов сын,
Соколиные очи вперяючи.
Вот как ты сказал, Достовратов сын,
Средь душистой незрелой смородины.
Если так сказал - слово угадал -
Мы с тобой по гроб неразлучные!
А за гробом - там уж не нам решать.
А за гробом - суд Божий праведный.
Если ж Бог меня раньше приберёт -
И за гробом дождусь Звана милого.

*

Как у права бережка
Топь-рутина...
Никнет ясень,
Собой красен,
От кручины...

А при левом бережку
Нет причала...
Вся медвяна,
Липа вянет
От печали...

А по стрежню, по стремню,
Посерёдке
Вихри-вьюги
Крутят струги,
Губят лодки.

*

- Ах, девушки-подруженьки!
Потворушка вернулася!
Потворушка вернулася -
Вся, как заря, румяная!
Вся смехом рассыпается
И песнями заходится!
В руках работа спорится!
Звенят мониста яркие!
Весь день, как пташка, носится,
Весёлая, шумливая!
Загадок-шуток прИгоршни
Бросает во все стороны!
- Ах, девушки-подруженьки!
Потворушка-печальница
Наш хоровод потешила
Смешными прибаутками!
С платочком белым вышитым
Выплясывала с лихостью,
Вся дробью заходилася
Да цокотом затейливым!
Уж как была охочею
Сапожками выстукивать,
ЗвончАтыми подковками -
Народу в утешение!
И вот что с нею сталося,
Об этом только шёпотом...
Нет-нет, а только выпадет
Свободная минуточка -
Так убегает крадучись
В душистую смородину...
- Ах, девушки-подруженьки...
Как будто подменили нам
На колкую задорную
Игольчатую ёлочку
Плакучую берёзоньку,
Послушницу унылую...
А ну, как леший шутками
Смущает души слабые...
А ну, как вместо девушки
Явилась стынь чащобная...
А ну, как из монашенки
Враг рода человечьего
Слепил её подобие,
Да только не крещённое...
- Спаси нас, сила крестная
От всяких козней демонских!
Спаси и сохрани, Господь,
От беса-искусителя!
И то сказать - несвойственно
Той, что в обитель Божию
Своею волей вздумала
Идти - бродить в смородине...
На что она, смородина?
Цветенье духовитое?
Незрелые - и те ещё
Не заложила ягоды!

*

Вы почто, колокола, раззвонились?
В небесах облака стадом сгрудились.
В деревах соловьи больше гнёзд не вьют.

Злые чёрные сны вспоминаются.
Злые чёрные сны - среди бела дня.
Злые чёрные сны, как стена, стоят.
Ой, горе-горе-горе, горе горькое!

Вы, почто, колокола, раззвонилися?
Почто гул стоит по-над крепостью?
Почто гул плывёт во все стороны?
Вечерня-заутреня служится.
Вечерня-заутреня строгая.
ЧестнАя обедня велика.
Звонит-содрогается колокол.

- Нынче ночью в церкви Божьей
Отчего горели окна?
- Нынче ночью в церкви Божьей
Батюшка служил с кажденьем.
- Нынче ночью в церкви Божьей
Отчего сияли свечи?
- Нынче ночью в церкви Божьей
Тайное велось венчанье.
- Нынче ночью в церкви Божьей
Кто венчался самокрутом?
- Нынче ночью в церкви Божьей
Добрый молодец с невестой
Распрекрасной обвенчались,
Перед Господом обеты
Взяли в верности до гроба,
Дали клятвы до могилы.
Их лихая поджидала
За околицею тройка,
И когда рассвет занялся -
След простыл молодожёнов.
- Вот оно какое дело...
- Не преминет им расправа...

*

- Гназды доблестные! Гнёзда
Вы оставьте для охоты!
Нет... не тура, не оленя
Гнать лесами предстоит.

Гназды! Вспомните - бывало ль,
Чтобы под рукой Боряты,
Хоть бы раз вы проиграли
В играх ратных и лихих?!

Чтобы хоть когда удача
Не сопутствовала Гназдам?
Чтобы хоть когда победа
Не украсила шелом?

- Нет, Борято, сын Узнамов,
Славный вождь! С тех пор, покуда
Ты главенствуешь над нами,
Нам удача в руки шла!

- Нет, Борято, сын Узнамов,
Под твоей рукою грозной
Нам везенье улыбалось,
И судьба нас берегла!

Под твоей рукой, Борято,
Мы и впредь охотно станем
Исполнять твои приказы
И ходить с тобой в поход!

- Под моей рукою, Гназды,
Будет вам и впредь везенье!
Потому - коней седлайте
И скачите во всю мочь.

Вы - на юг, а вы - на север,
Вы - на запад, вы - на солнце
Восходящее - ни медлить
Нам нельзя, ни проволочь!

Надо, чтобы в наши сети
Дичь залётная попалась,
Надо, чтобы наши копья
Поразили вепря в грудь!

Сам я двинусь вот по этой,
По полуденной дороге,
Ибо чувствую я нюхом,
Сердцем раненым в крови,

Всею кожей под бронёю,
Опытным и верным слухом -
Там, по этой по дороге -
Тройка лёгкая летит!

Но - куда б ни ускакали -
От Боряты не спасутся!
Но - куда б ни направляли -
Вечно вслед - моё копьё!

- Гей! Коней седлаем, Гназды!
Послужить старшому нужно!
Потому - в руках Боряты
Наши стрелы и мечи!

*

Любо-любушка-Потворо,
Сизокрылая голубка!
Полетим с тобой далече,
В синезёрные края!

Родовую землю Званов
Покорённых мы оставим.
Станем у чужих народов
Мы пристанища искать.

Любо-любушка-Потворо,
Сизокрылая голубка!
Верь - и счастье, и удача
В жизни нас не обойдут!

Верь - и счастье, и удача
Нам с улыбкою протянут
И участия, и дружбы
Две надёжные руки!

- Ладо-ладушко-ладОшка,
Чья ладонь верней и крепче
Закалённого булата
И звенящих лёгких стрел!

Ладо-ладушко-ладОшка,
Сизокрылый голубь милый!
Мы на воле! Будь что будет -
Будем вместе мы навек!

Белый свет нам станет домом,
Станет солнце - тёплой печкой,
Луг медвяный и росистый -
И постелью, и столом.

А когда угаснет солнце,
Упадёт за бор колючий -
Нас костра согреет жарче
Пламень слившихся сердец!

Лишь бы вместе - остальное
Всё пустое, и не стоит
Ни печалиться о прошлом,
Ни о будущем тужить.

- Любо-любушка-Потворо,
Сизокрылая голубка!
Зван Звенята смел и ловок
И нигде не пропадёт!

Для жены своей любимой
Поусердствует Звенята!
Поработает Звенята
Хоть сохою, хоть мечом.

За спиной его широкой
Некого тебе бояться!
За могучими плечами -
Не страшись лихой беды!

Гей, весёлые лошадки!
Рвитесь прочь горячей рысью!
Буйным ветром проноситесь
Без путей и без дорог!

Любо правою рукою
Направлять лихую тройку,
Обнимать рукою левой
Раскрасавицу-жену!

- Ладо-ладушко-Звенято!
Там, на севере клубится
Пыль над лесом. Не осядет
Всё никак, не упадёт.

- Любо-любушка-Потворо,
Сизокрылая голубка!
Ничего не бойся - кони
Наши резвы и сильны!

- Ладо-ладушко-Звенято,
Сизокрылый голубь милый,
Дивен Бог - а мне не страшно
Умереть твоей женой!

- Любо-любушка-Потворо,
Сизокрылая голубка!
Не страшись! Я в тёмном лесе
Знаю хитрую тропу

Заповедную. Лишь волки
Знают тропы эти. Лисы,
Может, знают. Мне когда-то
Тайну передал отец.

Вон... за тёмный лес зубчатый
Лишь зайдём - там можно будет
Нам вздохнуть легко-свободно,
Вольно крылья распрямить.

Там укроемся. Лошадок
Спрячем крепко и надёжно.
А когда беда минует -
В путь отправимся опять.

Злая свора не отыщет
Троп загадочных и чудных.
Троп, что издревле у Званов
Знали только старики.

Гей, лошадки! Торопитесь!
Выручайте голубяток!
Ну, сердешные, скорее!
Будет время отдохнуть.

*

- Вон... гляди... по краю леса,
На высокий кряж взлетает -
Скоро скроется из виду
Тройка лёгкая коней!

Как нам быть? Тройным захватом,
Перехлёстом, перескоком,
Перебегом, перелётом -
Надо их остановить!

Надо - значит, остановим!
Али мы - не племя Гназдов,
Ни в бою не превзойдённых,
Ни в ловитве на волков?

Гей! Тенёта заплетайте
И накидывайте сети!
С полунОчи заходите!
Отрезайте с полуднЯ!

Не уйти им, не укрыться!
Да куда им тут деваться?!
Обскакали, обогнали,
Обложили их кругом!

Гдеж они? Смыкайте сети,
Цепью жадною раскиньтесь!
Цепью хваткою и злою
Лес нехоженый пройдём!

- Что, собачее отродье!
Упустили супостата?
- Нет! Свидетель - солнце в небе!
Упустить мы не могли!

Нет, Борято, сын Узнамов,
Тут неведомое что-то!
Были здесь - и вдруг исчезли,
Вдруг распались средь листвы!

По-собачьи - это верно -
Мы за ними след держали.
И - уж точно - по-собачьи
Были чутки и верны.

Ты, Борято, сын Узнамов,
Не кляни, не упрекай нас -
Мы с тобой - Христовы братья,
А не волки и не псы.

- Полно, полно.... Не в забаву
Эта псовая охота.
Псы - вернее! Псов спускайте!-
Эти спуску не дадут!

- Ой, Борято, сын Узнамов,
Я твой брат меньшой. Узнама,
Твоего отца такой же
Сын, как ты. Послушай, брат!

Погоди! Сперва подумай -
Сам о том не пожалеешь?
Сам не будешь злое горе
Заливать хмельным вином?

Лиходея-супостата
Наказать примерно стоит -
Ан, красавицу Потвору
Гназдам жалко погубить!

- Красота девИчья - горе
Для измученного сердца.
Хоть вовек её не видеть!
Отродясь её не знать!

- Красота девИчья - гордость
Рода Гназдова. Такую
Красоту прославят в песнях,
Будут славить-величать!

Вспомни, как она с поклоном
Крест перстами сотворяет!
Как идёт она, ступает!
Белой лебедью плывёт!

А как взглянет, как очами
Голубыми обласкает!
Да за взгляд её заплатишь
Не рублём, а всей душой!

- Замолчи, мой брат родимый.
Головы твоей не трону...
Но другому... не родному -
Этой боли не прошу!

Ну-ка! Что терять Боряте?
Попытаю супостата!
Эй, соколик! Али трусишь -
Вострый меч со мной скрестить?!

Выходи! Что затаился?!
Покрасуйся пред женою!
Покрасуйся напоследок -
Напрочь голову снесу!

Кто ты есть? Какого рода
Молодцы трусливых зайцев
Переплюнули, кротами
Затаились под землёй?!

Чей, бишь, род, едва завидя
Крепость брани славных Гназдов,
Юрким полозом ныряет
В норы тайные свои?!

Что боишься?! Отсидеться,
Чай, готов в поганой яме -
Лишь бы доблести Боряты
На себе не испытать?!

Ан - тебе не отсидеться!
Псы некормленые рвутся,
И звериную их ярость
Не удержат железА!

Ан - костры взметают Гназды!
Заструятся низким палом,
Побегут широким кругом
Беспощадные дымы!

Выходи! - тебя зову я
На достойный поединок!
Вот с единого замаха
Пополам перерублю!

- Ну, прости-прощай, голубка!
За меня молись, надейся:
Бог не выдаст! Бог услышит
Сердца чистого мольбу.

- Господи! Спаси-помилуй!
Господи! Твоею силой!
Не оставь нас, Боже правый!
Защити его, Господь!

*

- Гназды, гляньте! Вон! - ребятки!
Вон! Колышется осина...
Вон! Орешина тряхнулась...
Вышел... вроде, незнаком...

Нет! Не Гназд - вестимо сразу!
Нет! Чужой! Его почуешь
Всем нутром! Едва увидишь -
Тянется к мечу рука!

- Да... не наш... но мне, Боряте,
Сыну славного Узнама,
Этот воин попадался...
Где-то сталкивался с ним...

Вот и снова повстречались.
Интересно мир устроен.
Недобитые в могилах
Не желают почивать!

Эй! Ответь народу Гназдов -
Кто ты и какого рода -
Прежде, чем переселишься
Наконец-то в мир иной...

Что молчишь? Язык к гортани
Вдруг прилип? Не совладаешь
С ним никак? Поди, со страху -
Все слова порастерял?

- Я словами не бросаюсь,
Сын Узнамов. Ан, узнаешь
Остриё не языка ты -
А булатного меча...

Расступитесь, дети Гназдов!
Дайте место сыну Звана -
Было где бы размахнуться
Молодецкому плечу!

- Как же мы, ребята-Гназды,
Голубка не доглядели...?
Как случилось: слёту сбитый,
Он поднялся на крыло?!

- Ничего! Когда видали,
Чтобы коршун в поднебесьи
Не побил какую птицу,
Не прервал её полёт?

- Поглядим же, расступившись,
Соколиную охоту!
Ястребиный лёт надёжен,
Крепко кречета крыло!

***

- А ведь сизый голубочек
Коршуну не уступает...
Гляньте, братцы, как заходит,
Как увёртлив и сметлив!

- Оба выдержаны, твёрды...
Оба - чётки, осторожны...
Оба воина - отважны,
Оба ратника - равны...

- Что-то будет, братцы-други...
Чем-то кончится сраженье?
Как-то сложится браненье,
И чего тут ожидать?!

- Звон да грохот...! - Стук да топот!
- Пред очами всё мельканье!
- Так и сыпятся удары!
- Так и лязгают мечи!

- Меч о меч! - Опять скрестили!
- Оба разом отпрыгнУли!
- Оба разом сбились снова!
- Вновь запела сталь о сталь!

- Завизжало-загремело
Вновь железо о железо!
- Вон - отброшены друг другом -
В драку ринулись опять!

- Ни один не уступает!
- Ничего пока не скажешь!
- Поглядим себе в сторонке.
Всё ж старшОму мы не псы.

***

- Эвон - гляньте-ка, ребята!
Молодцы покуда живы -
А уж коршун в поднебесьи
Режет плавные круги.

Вот смекалистая птица!
ЗагодЯ добычу чует.
Ан - высматривает зорко,
Кто сегодня не жилец.

А слыхали вы, ребята,
Это старое поверье:
Коршун кружит - выбирает...
Глаз на витязя кладёт.

И кого себе присмотрит
Глазом жёлтым, неподвижным -
Хоть не знай тот поражений -
Сложит голову в бою.

И ни доблесть, и ни ловкость
И сноровка не помогут -
Если коршун с поднебесья
Заглянул тебе в лицо.

- Ну-ка! - стрелочку калёну -
Дай! - всажу я этой птушке...
Нечего летать кругами
Да поживу выбирать!

- Этим не шути, родимый!
Высоко летает коршун.
Только зря стрелу потратишь -
А судьбы не избежать.

***

- ЛЮбый - любОй
Голубь голубой.
Светлая песня -
Голубь небесный.

Похорон горше -
Встречь ему коршун.
В клёкоте-гаме
Кружит кругами.

Так и кружится
Тёмная птица,
А голубь светлый
Подхвачен ветром!

Подхвачен ветром
В молитве верной,
В молитве строгой -
Посланцем Бога.

***

- Что приключИлось там, братцы любезные?
- А что приклЮчится в сече безжалостной?
Что ожидаешь в ней - то и случается.
Станет один-един ниже на голову.

- Ох, до чего пылит... сразу не разберёшь...
Братцы! Никак, упал?! Сбит с головы шелом!
- Что на шелом глядеть? Глянь - на кольчугу ты...
Глянь - посередь груди рана кровавая...

- Ну, и лихой удар! Надо же - как разнёс
Кольца железные на обе стороны!
Надо же! Не помог ни кузнецов талан,
Ни заговоры кузнецкие тайные...

- Только, ребятушки... вы посмотрите-ка!
Вон! Разогнулся кто! ПлЕчишки распрямил...
Вон! Об росу-траву вытер кровавый меч...
Это не наш, не Гназд... Зван недорубленный!

***

- Всё мы ждали -
Но едва ли
Ожидали мы такого!
Что подранок
Станет враном -
Цепью гназдовой окован!
Невозможно, невозможно!
Званы, что пощады слёзно
Умоляли без броней
Под копытами коней -
Видно, впредь ещё нагрянут!
Ловки Званы
На обманы!
Обхитрили Званы Гназдов!
Али Гназды не горазды?!

***

- Кончен бой... и враг повержен....
Он лежит в траве кровавой...
Мутен взгляд... из чёрной раны
Алая бежит струя...

Жизнь уходит с каждой каплей...
Жизнь упрямо покидает
Тело воина, и пальцы
Землю истово скребут...

Натворил на белом свете
Этот витязь зла немало...
Откипел на свете этом -
Успокоится на том...

Пусть над ним кружится коршун...
Пусть крылами замедляет
Свой полёт - он не за мясом -
За душою прилетел...

Кто ты, коршун ненасытный?
Кто сковал твой клюв железный?
Кто твои отладил когти -
Рвать кольчугу на груди?

Отчего ты взглядом острым
Выбрал витязя Боряту?
Чем тебе пришлось по нраву
Душу Гназда унести?

- Погоди! Я жив покуда!
Тяжко хриплое дыханье...
Кровь ударами клокочет -
Бьёт, как вешние ключи...

Всею щедростью дарую
Матушке-земле напиться
Мёду пенного - какого
Нет желанней и хмельней.

Припади устами, мати!
Принимай же! Твой Борята!
Боже правый! Не отрини
Душу грешную мою...

Только... дай мне слово молвить...
Извлекать из тела душу
Погоди... ещё осталась
Мне забота на земле...

Зван! Приблизься! Не робеешь...
Подошёл... Оно - конечно...
Что робеть? Боряте силы
Для удара не собрать...

Слышишь? Зван! Ты не пробьёшься
Через цепи грозных Гназдов...
Слышишь? Зван! Тебе не скрыться
И жены не увести!

Ты меня немного позже
Отойдёшь в страну иную...
Кем тогда друг другу станем?
Вновь врагами? Хоть и враг -

Слышишь, Зван?! Помилосердствуй!
И тебе оно зачтётся -
Милосердие Боряте,
Вековечному врагу...

Слышишь, Зван?! Не иерея -
Приведи свою супругу...
Перед тем, как мир покинуть -
Дай взглянуть последний раз...

Видит Бог - прошу немного...
Видит Бог - прошу о многом...
Больше, тяжелей, чем сможет
Унести с собой душа...

Всё ещё не утихает
Сердце страстное, всё тлеет,
Прорывается наружу
Непогашенный огонь...

Пусть своей рукой Потвора
Очи мёртвые закроет...
Чтоб у ног её Боряте
Испустить последний вздох...

Пусть придёт... за миг единый
Взгляда скорбного Потворы,
За глоток её печали,
За касание руки -

Я прощу тебя, Звенято,
Званов сын. Пусть племя Гназдов
Примирится с родом Званов -
И забудет о вражде.

Гназды! Слышите?! Простите -
Коль кого я чем обидел...
Много натворил неправды,
Чёрной злобой исходя...

Ухожу! Но если что-то
Значил Гназдам сын Узнамов -
Звана с миром отпустите...
Коршун выбрал не его...

- Коршун-коршун!
Смерти корчи!
Глазом жёлтый -
Что так зол ты?
Прыгни сбоку...
Выклюнь око...

*

- Что делить с тобой, с умирающим,
Богатырь Борято, Узнамов сын?!
Ослепил тебя твой безумный гнев...
Страсть да лютость сплелись во един клубок...

Излечиться от этой пагубы
Довелось тебе пред кончиною...
Знать, пристало цену великою
Заплатить за это прозрение...

Отойди ж - прощён - и пред Богом встань.
Может, я за тобой последую,
Зван Звенята, крещённый Зевием...
Подойди, жена моя милая!

- Гляньте, братцы! Вон откуда
Вышла красная девица!
- Да не дЕвица, а жёнка!
- Да - когда ж успела стать?

Не приставши - не прилегши -
Всю дорогу гнали тройку
И от самого гнездовья
Не замешкались ни миг!

И навряд ли в норах тайных...
Было тут не до ласканий...
Нет! Ясней дневного света -
Что девица - не жена!

Что красавица Потвора,
Убежав с законным мужем -
Пред Борятою не станет
Опускать смущённых глаз....

***

- Ты приблизься, Потворо-красавица...
Ты не бойся меня, ты простись со мной...
Ты меня прости... пожалей о мне...
Хоть сейчас - погляди ты поласковей...

Без такого взгляда - на что мне жизнь?
Без тебя, Потворо - на что мне жизнь?
Я ведь думал, что силой могучею
Всё на свете смогу... ан - не справился...

Я ведь думал - тебя добиваючись -
Устрашу - и ты покоришься мне...
Я ведь думал... чего поминать о том...?
Не жалею, что коршун в глаза взглянул...

Коршун знал, видать - на кого глядел...
Коршун высмотрел - кого надобно...
Я стоял поперёк...я не мог не стоять...
Ну, дай Бог тебе жизни... будь счастлива...

Ухожу... и смерть застит облик твой...
Ухожу... и речь обрывается...
Ты прощай навеки, Потворушка,
Потому что ты не судьба моя...

- Ты печаль, горе-жаль...
Ты мне сердце ужаль!
Ты мне сердце сжал,
Колешь без ножа...

Богатырь Борято Узнамович,
Я касаюсь устами чела твоего...
Я оплАчу тебя, отмолю тебя...
Не забуду тебя... не смогу забыть...

Я тебе по гроб благодарная -
Что в последний миг - вдруг ты добрым стал!
Что твоя душа непритворною
Оказалась - душой христианскою!

Уходи ты спокойно и без тревог...
Что земного случилось - всё кончилось...
Пред тобою теперь же - другой удел...
А что было - считай, словно не было!

На персты мои - склони голову...
Очи стылые - словно олово...
Словно пепел - взгляд твой...
Не нарушу клятву -
Взгляд не отведу...
В Гназдовом роду
Как сбирати рати -
Бьют челом Боряте,
Сыну Узнама -
Под Гназдово знамя,
Добывати славы,
Понесутся лавы.
Тебе ли, Боряте -
Славы не имати?!
Гордый муж достойный...
Как жалобны стоны...!
Персты перейму-ка...
Ох, смертная мука!

- Персты перейми-ка...
Персты - повилика...
Плетутся, ласкают...
Ан - смерть зубы скалит...

Обожди-ка, Потворо... дай силы занять...
Дай мне молвить ещё перед вечным концом...
Али ночи и дни не мечтал я о том,
Чтоб склониться челом на колени твои...

Бог свидетель! А счастье-то выпало мне!
В миг прощальный ласкают Потворы персты...
Как мне жаль удаляться от ласковых рук...
Как не хочется мне разлучаться с тобой...

- Богатырь Борято Узнамович!
Пусть себе душа твоя тешится.
Пусть последний миг веред вечностью
Протечёт для тебя злат-лазорев-ал!

- Погоди-ка, Потворо! Ещё не пришло...
Погоди-ка... тебя наградить я хочу...
Напоследок оставить... на память тебе...
Чтоб меня не забыла во веки веков...

Ты же примешь, Потворо, прощальный мой дар?
Не откажешь склонённому в ноги тебе?
Не отринешь... Взгляни - на запястье браслет...
Постарайся, сними - будет память тебе.

- Богатырь Борято Узнамович!
На руке твоей золотой браслет.
Мне не надобно того золота.
Но - раз ты велишь - я сниму его.

- Торопись же, Потворо! Приблизилась тьма...
Торопись, слово молвить успеть я хочу...
Торопись... потрудись... видишь - ярый рубин...
Точно кровь... так нажми... отведи его прочь.

Что? Тугой! Постарайся, Потворо, ещё ...
Слабы руки красавиц и больно нежны...
Как мне жаль эту нежность... но невмоготу
Мне, Потвору, отныне расстаться с тобой...

- Злат-браслет с руки не снимается...
Ярый камень никак не сдвигается...
Ну-ка - вроде подался капельку!
Ах! Откинулся! А под камнем - шип!

Шип! Шип! Шип! Шип -
Рдяный-охровый!
Вдруг скольнул под ноготь - щип! -
Прямо дО крови...

- Что, краса? Что, душа? Уколола персты?
- Уколола, Борято Узнамович...
- Ну, Потворо, скорее молитву читай..
Всё читай - да держи меня за руку.

Я, Потворо, тебя был покинуть готов -
Но потом... как меня приголубила ты...
Не достанешься ты никому никогда!
Отойдёшь непорочной девицею.

Никому никогда не отдам я тебя -
Пусть хоть коршун мне встречь, и судьба поперёк.
Всё... нет мочи дышать... но тебя подожду...
Через миг ты за мною последуешь.

- Что ты сделал, Борято Узнамович?!
Что за слово сказал несуразное?!
Ах, как болью вдруг всё нутро зажгло!
Зван Звенято! О, Боже! Спаси меня!

- Эй, ребята! Что случилось?!
Гляньте, дёрнулась... упала...
И как горлица в тенётах -
Вдруг забилась на земле!

Вон к ней прыгнул горемыка,
Зван, схватил да унимает.
Экий дурень... что тут схватишь,
Коль она течёт меж рук...

Как гогочащая лебедь
Напоследок песню тянет -
Так и вОпит, так и стонет.
Так и крутится змеёй...

Жалко девку... что-то сделал
Умирающий Борята...
Да теперь с него не спросишь...
А ведь думали - простил...

Нет... не тот Узнамыч воин,
Что спустил бы супостату.
Что же? Мёртвому виднее.
Мёртвого рассудит Бог.

- Горе, горе! Сколько боли!
Умираю я, Звенято!
- Горе, горе! Нет, не бойся...
Я тебя не отпущу!

Любо-любушко-Потворо!
Сизокрылая голубка!
Удержу тебя в ладонях!
Я тебя не отпущу!

Видит Бог, на небе светел!
Голубицу не погубит!
Без тебя погаснет солнце!
Я тебя не отпущу!

Руки крепки у Звеняты,
И пока тебя держу я -
Не уйдёшь ты с бела свету -
Я тебя не отпущу!

Нет, Потворо! Белопёру
Голубицу губит ворон!
Нет, Потворо! Горе, горе...
Зубы острые у хоря.
Горе...
Горе...

- Экий дурень... что бормочет...
А и жалко недотёпу...
Ишь... поверил лиходею...
Отпустил к нему жену...

Экую красу сгубили!
Звану тоже нож меж рёбер!
Если взял такую девку -
То уж рот не разевай!

- Что ж ты сделал, ворог лютый!
Ты почто позвал Потвору!
Не ходи вослед, Потворо!
В ад ему лежит стезя!

Не твоя судьба, Потворо!
Сизокрылая голубка!
Нет! Не может коршун сбитый
Ухватить твоё перо!

Стой, Потворо!
Пусть проторит
Сам тропу своею волей!
Нет, Потворо!
Ад отворен
Для него - ты будь живою!
Горе...
Горе...

- Убивается, бедняга...
Убивайся! Сам виновен!
А бабёнка откричалась.
Ишь, как тихо стало вдруг.

Тихо, тихо...
В поле - лихо...
ВОпит, стонет
Выпь в затоне.
То - не в пору
Белопёрой
Голубицы -
Сердцу биться...
Растрепало
Полем-палом
Средь соломы -
Скошен-сломан-
Перерезан
Дух-железо.
Нету девы.
Мёртво тело.

- Эй, Звенято-Зван!
Отвечай-ка нам...
- Как его ни кличь -
Не услышит он.

Ишь... бормочет всё
Глупые слова...
Мол, не отпущу
Коршуну вослед.

- Что ж обратно звать?
- Так на то и Зван...
Будет звать теперь
До скончанья дней.

Будет маяться,
По лесам блуждать,
Плачем оглашать
Чащи чёрные...

Чащи чёрные,
Зель болотную,
Зелье смертное
Про себя искать...

Может быть, медведь
Улестит его...
Успокоит волк...
Или пардус-рысь...

А старшой-то наш...
Эка - дивен свет!
Я ж... поверил сам!
Думал - он простил...

Сын Узнамов - он
Был могучий вождь...
И ведь прав он был -
Званов истребив...

Как-то поведёт
Нынче родный брат...
Родный брат младшой,
Сын Узнамович...?

Вон - как из рядов
Княжески ступил!
Вон - уста отверз,
Вон - как речь повёл:

- Что случилось, Гназды удАлые -
То не нам судить: судия - Господь.
Жаль красавицу. Такова краса -
Народится ль когда в нашем племени?

Жаль и брата, сына Узнамова,
Богатырь - умел Гназдов в бой водить.
Но удача с нами, и нет окрест
Нынче нам супостата достойного.

Будут Гназды жить, по весне пахать
Землю щедрую да богатую,
Если час придёт - защищать её,
Дабы Гназдово племя умножилось.

Есть одна беда затаённая,
Что невесть чего теперь сделает.
Это Зван сейчас - точно неживой,
ОпослЯ-то вернётся из морока.

Кто там знает, что взбредёт в голову,
Что из мрака заново выбралась.
Что творить начнёт с сердцем раненным.
Всё же Гназдам он враг, поискать каких.

Шатуна оставь по лесам бродить!
Не добей, подранивши, вепря ты!
Кто же в разуме - супротивнику,
Кому жизнь не мила - сохранит её?

Хоть Борята сказывал - отпустить,
Но - ведь явно - чтоб обмануть его...
И уж коль он грех перед смертью взял -
Будет грех не радеть нам о племени!

- Говоришь ты верно, старший!
Обо всём разумно судишь!
Будешь ты вождём над нами
Вместо брата своего!

Справедливо рассудил ты.
Ну-ка, Гназды - дай, окружим
Звана горького - и разом
Это дело разрешим!

Эй, ребята! - Он не слышит!
Даже головы не поднял!
Уж теперь и не поднимет -
Отлетела голова!

Раз и два - и в три удара!
Пусть лежит с женою рядом...
Вместе так и похороним...
Всё же - жалко молодых...

Вон - откуда-то из лесу
Сами вышли их лошадки...
А ведь мы и не узнали,
Где таился он от нас!

Позабыли мы про тайну...
Чересчур поторопились...
Ничего... потом разыщем...
Знаем, где теперь искать...

Подводите-ка буланых!
Экая лихая тройка!
После свадьбы - новобрачных
Повезёшь ты на погост.

Пусть в селе девицы встретят,
Пусть засыпят их цветами.
Мы ж, ребята, домовины
Изготовим всем троим.

Нынче отпоют их в церкви,
Помянут на литургии,
И везде кругом по храму,
Будут свечи оплывать.

А потом ударит гулко
Тяжкий колокол со стоном,
И подхватят тонким плачем
Все другие вперезвон.

Вы почто, колокола, раззвонились?
В небесах облака стадом сгрудились.
В деревах соловьи больше гнёзд не вьют.

Злые чёрные сны вспоминаются.
Злые чёрные сны - среди бела дня.
Злые чёрные сны, как стена, стоят.
Ой, горе-горе-горе, горе горькое!

Уступила врагу сила Званова.
Посекла её сила Гназдова.