Всё это в прошлом, пропал интерес, как ни жаль…
Чтобы согреть, но не душу, а тело, увы…
Страсть и признания канули в Лету давно…
Glück «Знаешь, отвыкла » http://litset.ru/publ/3-1-0-22371

Переписать бы всё заново, только нельзя, как ни жаль…
Тело под пледом согрела бы, душу, увы, не могу…
Та, что «до гроба», взаимная, канула в Лету давно…
Glück «Тоскливое» http://litset.ru/publ/16-1-0-23732

Дублёное

Леди и прочая братия, хватит бездельно глазеть!
Глюкая рифмой раскованной, смело поэтку взъерши,
и сквозь поникшие кустики в устье внедри теплосеть!
В каждой фемине неистова тяга к сугреву души…

Только бедняжке захочется чувствам придать куража,
и окуная волосики в Лету, сморить старый дуб,
как появляется дикая томная фря – «какнижаль»,
с бледно-сиреневым хоботом , нежно гундося про дубль.

Следом – вторая проказница с пышным пушком над губой,
лезет на полюс сознания, шепчет щетину скобля:
«Щас обогрею, хорошая. Знает феллини любой,
в Тоске – жемчужине оперы не обойтись без дублЯ!»

Или без дУбля ? Ты вслушайся в этот пленительный звук,
в нём ощутимо нуждаются фильмы, дрим-тим и поэт,
расшевели обывателя, жаля в отросший курдюк,
С персеверацией-матерью смело внедряйся в куплет!

над Кальварией* чинная тишь,
лишь вороны про карму картавят
и хрипят на последней октаве,
их крестами давно не смутишь.

Кальку памяти словом кропя,
проплывают любимые лица,
и хотя не умею молиться,
но сегодня молюсь за тебя
и за тех, кто внизу – за каймой
безвоздушной густеющей сини,
где на вырост тела мы носили,
а теперь возвратились домой.

здесь прозрачного неба слюда
никогда не мутнеет от вдоха,
только как бы вам ни было плохо,
поминая единого Бога,
не спешите, родные, сюда…
здесь безлунный рассеянный свет
мельтешит словно хвостик овечий,
только он относительно вечен
тёплых губ, что сказали «привет».

Кальвария* - самое старое кладбище Минска

Беспечно таяли в глазах
мускат и спелая корица,
мы не могли наговориться,
и обвивала нас лоза
несмелых взглядов и касаний,
а белокожие тела
в квадратах чёрного стекла,
вихлялись в жарком ритме «Sunny».
«В чужие сани не садись»,-
по рельсе бил киберлиозно,
спеша в разлив на масле постном,
и вёз двух безголовых к звёздам
Трамвай желания – садист.

Мы завтра отправимся в космос,
«Дворянки», не вешать носы!
Со Стрелкой над шариком в год високосный
Обгоним земные часы.

Не стоит под блохами киснуть,
Безродным сменить имена,
Оставлены в прошлом Альбина с Маркизой,
А Родина всё же одна.

Проложим межзвёздную трассу
В края, где планеты парят,
Пускай отдохнёт человеческий разум –
Проказник и младшенький брат.

Нас Главный напутствует в космос,
Волнуется, ясно ежу,
Сегодня за Палыча я беспокоюсь,
И руку украдкой лижу.

Про Лайку сказал очень сухо:
"На зов Гончих Псов подалась..."
Вот только не надо чесать мне за ухом,
Чтоб падали звёзды из глаз.

Сто тысяч прости, я не плачу,
И хватит смолить, Королёв!
Вернёмся, споём про такую удачу,
А ныне простимся без слов.

На синьке подоблачный росчерк…
Мы - первые лишь потому,
Что людям бывает значительно проще
На сильных испытывать тьму.

С авоськой ринулась в потёмки
Чужой души…Сгущалась мгла.
Бычки белели на скатёрке.
Река молочная текла.

С хвостом разоблачённой тёлки
Бродил волчок навеселе.
Хлебал сгущёнку князь Потёмкин,
Семь вёрст нарезав киселей.

А мимо пролетали пчёлки,
Как тигры в новенькой броне,
И я за ними на метёлке
Неслась со ступой «Кабернэ».

От турбулентости полёта
В ушах свистела новизна.
Ой, бабы, Мастера охота!
А что поделаешь…Весна.

29.03.2012

Бывают люди, что носят солнце в сердечной сумке, как божий дар.
Наружу вольной стихией рвётся живичный шуточный скипидар,
который с душек сдирает лаки, снобизм и глянец, махру тоски,
ведь счастье – это не «глюк» and «lucky», а свет, когда не видать ни зги.
Наврать с три короба разве диво, сплетая в строчки подкожный жгут,
когда в туманностях перспектива, то новых баек с надеждой ждут.
Летя сквозь время, года и страны, все фантазёры юны душой,
Прослыть мечтателем, даже странным, грешок то в сущности небольшой.
С Луны Мюнхгаузен словно «вьюнош», шлёт «либе-дих» и цветущий куст,
И нежно кличет тебя Бог(юн)ей – Ир(юн)ей , в общем, вошёл во вкус.
Прими розарий его с волненьем, ведь кустик выращен на груди.

Ну, здравствуй, Солнце, и с Днём Рожденья! Любви и радости впереди!:-)

Добро пожаловать к имениннице!

Ночь – мерцающий обсидиан.
Старый месяц, дрожа скоморошно,
Как заслуженный мастер и эротоман,
Тает в зарослях звёздной морошки.

Осыпаются маковки звёзд
В зазеркалье купальской купели,
Разгоняя подкожный авитаминоз
У сирен и синюшных офелий.

Облетают надежд лепестки.
Лунный свет гладит розовый мрамор,
И призывно алеют тугие соски,
Выбирай между левым и правым.

Бело тело белугой ревёт
Без тебя на пуховой постели.
Как ты мог, Леопольд, не вскопать огород,
А заснуть с громким храпом под телек.

Всё равно разбужу я тебя,
Где бы ни был и что бы ни делал,
На метле утащу, невзначай теребя,
Проводник оголённого тела.

То ли явь, то ли сон наяву,
То ли шанс без единого шанса,
Сколько вёсен и лет я тобою живу
На звезде, не описанной НАСА.

Ночь – мерцающий обсидиан
В наконечниках сломанных копий.
Спят усталые таксы и мопсы диан,
Спят огурчики с хреном в укропе.

05.07.2015

А с утра мурлыкал как котёнок,
С тенора, сбиваясь на дискант,
Поцелую я тебя спросонок,
Мой родной сердечный оккупант.

«Твой голос»
http://www.stihi.ru/2011/07/21/5397
*****************************************
Самопародия

Ты с рожденья в удареньях - дока,
С дискантом ударился в вокал.
Полигаммный изверг, как жестоко
Ты из глотки гаммы извергал.

Но ля-мурром, нежный инквизитор,
Ты нарушил девичий покой.
Запылав, я стала ждать визита,
Поплыли туманы над рекой.

Крепость сердца я сдала охотно,
Губы не почуяли засад,
Ты вошёл, подобно Бегемоту
В жизнь мою, родной маркиз де Сад.

Все коты –ваганты, и в азарте
Ты весну предугадав зимой,
Смех и слёзы песенкою барда
Вышиб, вышибала милый мой.

17.02.2016

Туман – молочный барс с подпалинами смога
По-царски возлежал у сонюшки- реки,
Каёмку серебра лениво лапой трогал
И слушал, как «скворчат» с утра березняки.

Рассвет на пятачке из разноцветной смальты
Лил солнечный коктейль на заспанную «скво»,
Та ныла, что «вигвам» прохладней, чем на Мальте,
И даже меньше, чем скворечник под Москвой.

Взъерошенный солист - неистовый «шаляпин»
Призывно запускал веснянку в небеса,
А ведь в чужом (к)раю казалось, что прошляпил
И голос, и судьбу, и потерялся сам.

Эх, память – фармазон, цыганский пёстрый веер,
Ей за песок в часах - оплата по рублю,
Отмыть бы добела, чтоб стала поновее,
Да только в этой я по-прежнему люблю.

Девять плюс один
А.Котельников «Девять плюс один»

В куб(Р)ике гостиной кофе пью по-венски,
Вдруг ко мне влетает …вовсе не болид,
Судя по фигуре, нет, не Лобачевский,
Судя по одёжке, нет, и не Эвклид.

Подмигнул: «Не ждали», явно по-татарски,
Вздрогнула кукушка, выдав петуха,
На восставшей шёрстке «персиянки» Таськи
Сбилась с ног и с толку старая блоха.

Я когда рисую, то сгущаю краски,
Чтобы на Куяльник был похож лиман.
Глянула на профиль? Нет, не Остроградский,
Как насчёт «обреза»? Нет, не Перельман.

Сердце собиралось к левой пятке мчаться,
Неужели это - сам Пуанкаре?
Но зачем тревожить милых домочадцев?
Прусаки и те вон - «там на Ангаре».

Дождь в платочки жести по карнизам хлюпал,
«Гость такой хороший!»- выдал третий глаз,
В мокрой водолазке –нет, не Боголюбов,
Спутал все пределы - нет, не Вейерштрасс.

Ночью-вуалеткой накрывает город,
Гостю для сугреву капаю кагор.
Судя по гитаре, нет, не Колмогоров,
Судя по штанинам, нет, не Пифагор.

Серебристым сбитнем полон звёздный ковшик.
Ужин вместе с жизнью входит в колею.
Таська выражает мнение за кошек:
Девять «обожаю» плюс одно «люблю».

Ты прости за то, что мысли убегают,
Снова "по мотивам" мой дивертисмент,
Измерять поэта можно в попугаях:
Девять попугаев и один поэт.

21.10.2013

Зима в угоду поднебесию,
повесу Зисси пригласив,
спеша из повитух на пенсию,
взболтала блинных дней суспензию.
Циклон был ветрен и плаксив.

Пелёнки улиц накрахмалила,
в сугробах полных молока,
ой, гули-гулиньки, мой маленький,
возник агуша-март из марева,
беспутным вёснам - сын полка.

Машины -сахарные домики
таращили глазуньи фар,
линяя в дебрях экономики,
стояли заспаны и хроменьки,
врастая брюхом в тротуар.

А раскрасневшиеся дворники,
честя вселенский раскардаш
и гадство в зимописях хроники,
наперевес с лопатой родненькой,
отважно шли на абордаж.

01.03.2016

Сны приходили невпопад,
как служки двух господ гольдони…
Ты гладил гривки жеребят,
берущих лакомство с ладони.
Каурый с пятнышком на лбу,
в глазах азартный норов пряча,
всем видом выражал мольбу
губ шелковистых и горячих.
Минутный дождь стучал: «забудь»,
сплетались донник и любисток,
к тебе указывая путь,
и небо становилось чистым.
И вновь казалось - счастье в том,
чтоб обжигаться чайным взглядом,
не видеть сложного в простом,
и не выдумывать преграды.
Справляться с завистью богов,
не каркать сольно или стайно,
и между тёплых берегов
хранить тебя в себе, как тайну,
что станет завязью стихов.

24.12.2015

http://www.stihi.ru/2013/05/23/7718
А.Котельников «Крестьянка Клара»
**********************************

Вскроют вены временам по всей строгости,
Святый Боже, вырви нам ген жестокости.
Хлынет в дальние моря правда-вымысел,
И кривая дикаря вряд ли вынесет.

Отчего занозой в нас он топорщится?
Жив, курилка, рыбий глаз с бледной рожицей,
Забубенный троглодит и «раскольников»
На слезах чужих обид ест рассольники.

Не давать ему обед - тема та ещё,
И впадали в той борьбе сотоварищи:
Кто - в немилость, а кто - в раж, да в истерики,
Выходили кто - в тираж, кто - в Америке.

Языками на кострах тлеют новости,
сатанеет в клетках страх - узник совести.
Зашиваемся от дел и от беленькой,
и находим свой предел, там, где велено.

Тихо спят на дне души звёзды-свастика
В алой спаленке левши - головастика.
Два дракона-малыша пьют молозиво,
От Адольфа малый шаг до Иосифа.

Каждый мыслью обогрет, что он – Избранный,
Что другие - вторчермет, дым над избами.
Пена – слава, солод - кровь, ум - брожение,
Создаёт тирана вновь окружение.

Хоть соломку подстели, бездна – ватою,
Черноротый сателлит бесноватому.

Если твой тиранозавр - плод мичуринцев,
Не корми его – он сам окочурится.

Забреду на погост недосказанных фраз,
Где фатальных ошибок петляет дорожка.
Подкрадётся по темени тень-верхолаз,
Словно угольно-чёрная гибкая кошка.

Ты хватаешь её, клич победный издав,
Криком «Эврика»! «Стой!», разбудив Архимеда,
А в руках – пустота вместо лап и хвоста.
С нею - дырка от бублика в жизненном кредо.

Так рискни - обнули счётчик личных обид,
Ведь должна где-то быть милосердная эра,
Даже если учёным котярой разбит,
И слепые котята скребутся по нервам.

Из потёмок души на ходу холостом
С добрым словом-паролем шагни за порожек,
Пусть с чеширской улыбкой растает фантом
"Бегемотов" твоих и моих чёрных кошек.

12.02.12

Блажен, кто верит в массовку миссий и новый уровень - «аз воздам», от своры мыслей бескомпромиссен, слывёт безбожником твой Адам.
Божки от власти ему покажут святое место в игре на жизнь, наварят куш на солдатской каше, а ты на юшке из слёз ершись.

Расстелен алый килим над шаром, шаланды мечут кефаль на кон. Укрыт снегами Килиманджаро небритый ёжик. Куда, фалькон?! Ты мог уехать, мой сивогривый, в Европу, в Штаты, да хоть в Мали, но как бежать, если вся в разрывах больная кожа родной земли?
Реву постыдно, реву по-бабски и прижимаюсь к седой щеке. Мне жизни нет без твоих побасок при каждом вечном временщике.

Но атеистов в бою не густо, из кровоточащих облаков свинцовый ливень приводит в чувство орбиты чьих-то пустых белков. Слепые бельма разбитых окон, фонтанка крови по сапогам, и ты, который не верил в Бога, готов молиться любым богам.

«Да, были люди…Вот в наше время»,- слетает мантра с усталых уст, а трубадуры гарцуют в Бремен в поход за славой кончитты вурст. Вскрывает ножиком перочинным твою подкорку больная мысль, а может в том, чтобы стать мужчиной на поле боя, есть высший смысл?
А может, это такая кара за сбои в памяти, за корысть, в налитых кровью глазах и харях – цена свободы? И нечем крыть…

Блажен, кто верит в массовку миссий и новый уровень - «аз воздам»,
Адам не то, чтоб бескомпромиссен, но не склонялся к чужим задам.

23.07.2015

Ты сидишь у монитора
В самой середине марта,
За окном аккорд метели,
Ев циклон и спелый дождь,
Снова в «ящике» - Пандора
И чесотка бонапартов,
У меня истома в теле,
Ты-мой первобытный вождь.

Мне не скрыться от веснушек,
От земного притяженья,
От телесного дурмана,
От привязанности душ,
Несомненно, было б лучше,
Не меняя выраженья,
Оторваться от экрана,
Всласть наяривая туш.

Под проценты вечных вёсен
Время в банке не возьмёшь, но
Воскресаю без причастий,
Раз лисёнок – рыжий враль
От рожденья светоносен,
Не воскреснуть невозможно,
В посветлевшем небе счастье -
Венценосный мой журавль.

Неужели это глупо,
В час, когда весь мир рискует,
Подпевать скворцу-бродяге
И чеширскому коту,
Думать о тебе, мой любый,
Влившись в гущу городскую,
Крылья на любовной тяге
Поправляя на лету?

21.03.2014

Медовой ночью в форточку войду, следы и звёзды путая искусно, от близости к тебе разгорячусь я, побуду только миг на поводу без повода родившегося чувства. Оно напоминает мне птенца – пушистый канареечный комочек, который слепо воду пьёт с лица и склёвывает мякоть пухлых мочек. Немыслимо держать себя в руках, когда кипит нутро котовье в гневе.
Впадает в омут млечная река, пока из душ коктейль готовят в небе.

Ещё одна в семействе «маргарит», увы, «лимоно лизы» слишком много…Мой славный Мастер, рукопись горит в поленьях «не да винченных» предлогов.
А есть ли смысл придумывать предлог, ныряя в ниагары звёздных речек, чтоб рыжий клоун Август в камелёк «люблю» бросал на тысячах наречий.

Вот объясни, зачем козе баян…расстроенный, поддержанный к тому же, имеющий значительный изъян - адамово ребро чужого мужа. Плывут века с оттенком серебра, и строчки тонут в лунном кашемире, неужто я - из жаркого ребра вот этого - единственного в мире?
Среди тимьяна, зарослей гвоздик, на розовой груди альпийской горки, и на бумажных крыльях в молодик «люблютик» прорастает камнеломкой.

Одно спасенье - литеры столбя, пустить клочки эмоций в стихомолку, искать по закоулочкам себя, и пропадать в твоих стихах подолгу.

Ну, вот и всё…упал с души балласт. Миг затянулся с грацией корсета. Ещё вернусь наверное не раз без повода и на исходе лета.

20.08.2014

Вся, как ромовая баба,
Сверху снежная глазурь,
По сугробам и ухабам
Свой «люблюз» тебе несу.
«Снежное»
http://www.stihi.ru/2012/12/17/6125
******************************************
По долинам и по взгорьям
шлёпал пончиков отряд,
чтобы зиму объегорить,
рассыпая ненагляд.

Следом топали хот-доги,
расстегаи, кренделя,
колобки с большой дороги,
обожалами сверля.

Разбухали закромансы,
плюшки пели плю-шансон,
и кряхтя избытком массы,
гордо шёл наполеон.

В симпатехно кулебяка
обнимала куличи,
одуревшие от мака,
тёрлись спинкой калачи.

Замерла на водной глади
стая белых лебедих,
пышки, блинчики, оладьи
танцевали «liebe dich».

Я в тебе души не чая,
песнь про тесто разовью,
и опять начну сначала
обожоперу свою.

17.02.2016

Стоит в троллейбусе мужичонка,
Помятый жизнью стрючок-брюнет,
Жаль, толерантность сидит в печёнках,
Но плюнуть хочется – мочи нет.

Татушка-свастика на предплечье.
Сакральный символ и Беларусь…
Ты помнишь, скольких отправил в печи
Здесь Янов, Яковов, Фань, Марусь?

Большой лиловый тарантул замер.
Ошибка юности? РНЕ?
Куда он едет, стрельнув глазами,
Сбивать в фаланги других парней?

Осталось выпить денатурата
За толерантность к идеям зла,
За дуче, фюрера и микадо
на лбах, седалищах и мослах.

А мне блюсти бы законы жанра,
Играть в бирюльки, воспеть добро,
Покуда свастика мягким шанкром
Умы молодчиков заберёт.

Осколки солнца алеют в лужах.
Червей-вопросов сорока ест.
И где-то Богу сегодня служит
Набивший в прошлом нацистский крест.

На чувстве гнева не экономят.
В катушку сердца впилась игла.
Жаль, толерантность в моём геноме,
Хотела плюнуть, но не смогла.

22.09.2015

Альфа Большого Пса-
Сириус по утрам ,
В сердце включив пульсар,
Знак подаёт: «Пора».

Горький осенний дым
Выдохну в облака…
Может, увидишь ты,
В небе бежит строка.

Солнце – усталый лев
Ласков и рыжеглаз.
Бабьего лета блеф.
Медь облетевших фраз.

Ветви шальных берёз
Тянутся к гриве льва.
Золото копит Крёз,
Я для тебя - слова.

Можно в союзе слов
Вечно искать предлог
И распинать любовь,
Если она - есть Бог.

Правда, душа-стигмат
Лёгкости не сулит,
Если другой распят,
А у тебя болит.

Можно раздать долги,
В клетки загнать печаль,
Только себе не лги,
Если сказал: «Прощай».

Можно пойти в Тибет,
Ближе там небеса…
Пусть улыбнётся вслед
Альфа Большого Пса.

7.10.2012

Глебу Котельникову – изобретателю ранцевого парашюта

Алого ската в глазищах смарагдовых
Прячет черныш - котофей.
«Юля, поручик, мы искренне рады вам!»
На авиаторов пялится радуга,
Дамы, мальцы и мундиры парадные,
Шпики и пара скуфей.

На Комендантское поле рассеяно
Киноварь льют небеса.
Катится «бочкой» светило осеннее.
Воздухоплаваньем грезит Рассея, но
Между служивыми и ротозеями
Ангел, попавший впросак.

Луч прорезает закатными бликами
Толщу восторженных орд,
Но не расходится люд, поелику миг
Полон азарта и греется вскриками,
Ведь по велению князя великого,
Публике светит рекорд.

Взлёт…и машина не вынесла прессинга.
Лётной души нагота.
Падает куколка, падает весело.
Радужку крепом зрачков занавесила,
«Жмуррик» - выводит поклонница Гнесиных-
Морда седого кота.

Месяц дрожит серебристыми рожками-
Тьму одурачивший шут.
Звёздами падают слёзы-горошины.
Шепчет поручик: «Послушай, хорошая,
Русским орлам, в поднебесье заброшенным,
Сделаю я парашют…»

Лётчики белой и красной империи,
Дождь ли в груди моросил,
Или вкатили под сердце безверие
Власть предержащие с их фанаберией,
В петлях судьбы вы отвагой измерили
Небо родимой Руси.

22.12.2014

Томился ряд унылых спин
у зебры перехода,
профундо-ветер выл: «не спииим»
под ливневую коду.
Шёл дождь - задира и бахвал
до площади Свободы,
он лица улиц штриховал,
присваивая коды.
В саванне парочка зебрят
весёлых и упрямых,
неслась штрих-кодами пестря,
в тельняшках «мэйд ин мама».
Чтоб человеков обласкать,
как баловней природы,
и нам вчера на пропуска
наклеили штрих-коды.
Но мы с тобою шли без слов,
беременные светом,
на зонтик тучу наколов,
в глазах хранили лето.
Как будто пара моряков
плыла по водной глади,
и полосатый рыжий кот
нам в спину муррр-меладил.

Наверно где-то солгала
В лукавой вязи строк,
И неприступен, как скала,
Белеющий листок.
И в настроении дрянном
Без пары звонких рифм.
Ворчит сердито: «Не дано»
Седой косматый гриф.

Наверно где-то солгала,
Вот подвожу итог.
А, может, вышел по делам
Суфлёр –дежурный бог.
И развалился раз-два-три
Словесный винегрет.
Пишу сонет, но хоть умри
Рожаю только бред.

Наверно где-то солгала,
Не важно: «пО лбу- в лоб».
И отражают зеркала
Бесчувственный сугроб.
А Бог, сославшись на дела,
Затянет туже нить,
Оставив в ящике стола
Умение любить.

03.02.2013

http://www.stihi.ru/2014/11/23/5227
А.Котельников « Нестаринный романс»
**********************************
(не столько пародия, сколько подражание)

Ах, маскарад!? В груди раздалось: «ёк-ёк-ёк»!
Накрылась искренность манто из леопарда,
Вы, сударь, бредите, но Бред - не ваш конёк,
А я лелею в ноябреднях Леонардо.

Нет, не ди Каприо, мне душу обжигал,
А тот, который точно знал мадоннам цену -
Да Винчи или на худой конец Шагал,
Вот перед кем я закачу глаза и сцену.

Ах, как бывает расчудесно на Балу…
И как уютно на его медвежьей шкуре,
Во всём нутре предощущая кабалу,
Прильнуть к прожжённой поэтической натуре.

Но Вы осмелились другую предпочесть.
Открытым пламенем горю от возмущенья,
Ведь это я – мечта поэта, Ваша Честь!
А Вы…противный! Вам, бесспорно, нет прощенья!

Пока под ложечкой вальсируют шмели,
Обет покорства отменяется с обедом.
Ваш корм и карма: Голлливуд, фаст-фуд, Джоли,
И не надейтесь на пожарскую котлету.

Устроим зимний бал без масок под сосной,
Забудем всех: и Беранже и даже Вольфа,
Но если в мыслях Вы сегодня не со мной,
Танцуйте, милый, вместе с клюшкою от гольфа.

30.11.2014

"Не уважаем свою обитель, о катаклизмах везде пищим - планета стонет в перитоните, вскрывая вызревшие свищи"
Ирина Савинова
Секрет Панакеи

************************************************************************
Мы – гуманоиды варим кашу, а бедный шарик от нас тошнит, то у земельки - утробный кашель, то прыщ на попе, то целлюлит. На сладкий финик в кармане фиги, на яйца всмятку - крутой ПЕ-ЖО. Мы вместо книги читаем «Вики», в чести - не честь, а фетиш мошон.
Привычны свинка с большой дороги, святая рожа пупа земли.
Ты думал, губят планету боги? Куда опасней кроты-нули!
Грибы-союзы с рядами членов, разносят споры и писк нулей, метеоризмы по всей вселенной, но нашу жальче, она ж дряхлей. Богатства Геи на нуль умножат, припишут игреки всем иксам, но ты граффити освоил тоже, и на заборах писал и сам.

Итак, в анамнезе – порча терры, разрыв экватора, третий сглаз, и тремор заячьих губ премьеров, и гонорейтинг писучих масс.

Да, мы – телки в колесе Сансары, но дуба хочется забодать. От горя вымерли динозавры, а сколько мяса могли бы дать. Любви и нежности терре дайте, рептильим фермам – тройное ДА! Один несущийся птеродактиль прокормит целые города. Идея фикс и восторг телячий - хороший способ увлечь задир. Мы в кожу птеро[му]дактилячью обуем этот безумный мир.
Чтоб каждый «хомо» не грыз, как Тайсон, соседу ухо, а был бы сыт, и мир не пучило от контрастов, где овцы волку сдают косых.
Да, будь хоть негром, мой старый гремлин, но в этот раз не признать нельзя, что облажалось, как лекарь, Время, Вконтакте - лайки, эрзац-друзья.
В эфире вьются намётом утки, «атас», бабульки, спасай, донжон! Осенний сплин разгоняют шутки, спасает юмор, а не должОн.
Вот я, к примеру, капусту квашу, сменила Вольво на лисапед, люблю планету-праматерь нашу, а Панакеи всё нет и нет…

Под старым клёном сегодня танцы. И всё проходит – вожди, дожди.
Не улучшать этот мир пытайся, по Гиппократу – «не навреди!»
Чтоб детским смехом дома звенели,чтоб мирным небом встречал прибой.
Раскрой секреты Полишинеля: «Бери шинель и пошли домой!»

Маме

Из расхристанной хаты звучит патефон.
Облака - "на ножах" с подгоревшим омлетом.
Физкультурник-сосед поутру оживлён,
Нас беззлобно шугает:«Детёныши, вон».
Мы с подружкой несёмся вприпрыжку, а следом
Колокольчиком - алый шифон.

Это платьице батя привёз из Москвы,
Так наверно пристало ходить большевичкам.
Ленин с ордена зыркнул поверх головы.
Опасаюсь теперь за тончайшие швы,
Мне намного привычней сатин или ситчик,
Я поэтому с платьем на «Вы».

«Неужели дружок не милей кинолент?» -
Бублик с порванным ухом взирает понуро,
Не виляет хвостом на горячий привет.
Оставляем страдальцу мосол на обед,
Заедая пломбиром воскресное утро,
Едем с Тайкой на «Танкер Дербент».

Балагурит Меркурьев – сорвиголова.
Темнота молодёжь на ряды нанизала,
Но и тут вскоре солнце вступает в права,
Убираю вспотевшую чёлку со лба.
Мы выходим из детства, из мирного зала…
Репродуктор чеканит слова.

Мы бежим по домам, веря в близость побед,
По Советской, по хмурой людской круговерти.
Распадается наш полудетский дуэт,
А назавтра исчезнут дома и сосед,
Всё бомбёжка сотрёт красным ластиком смерти.
В небе свастика-ёж разогрет…

Ничего… поломаем фашисту хребет.
Неужели ВОЙ-НА? Холодеют ладони,
А на Свислочи так раскалён парапет,
Что озноб – это просто навязчивый бред.
Красной строчкой врезается в память, не тонет
под
воронкою
танкер Дербент.

12.01.2014

Когда ещё летали в космос восходы, миры, и прогресс,
и сахарок топорщил космы причёсок «юный ирокез»,
мы с Колькой прядки выстригая, бодались словно Чук и Гек,
и нас ветвистыми рогами любил поддеть двадцатый век.
Тем летом на заросшей даче индейцам не пришлось дремать,
в лесочке «тузик» напортачил, приняв за грелку ёжью мать.
Пройдя акупунктуру носа, наш колли Вилли Штоф визжал,
Колян орал : «Партайгеноссе! Собака! Гад, не тронь ежат!»
У Вилли мы ежат отбили, потом отбили мамы нас,
я поклялась есть чахобили, но ирокез во мне угас.
Зато благодаря задире, (не раз он рвал папье-маше),
пришлось выращивать в квартире молочных нежных малышей.
Когда набивши брюшки туго, они кончали свой обед,
за каждым пухленьким хитрюгой тянулся вдаль зелёный след.
А помню,"SOS" на батарее в авоське – «ёжиковорот»,
и дружный писк:«Спаси скорее!» клубка запутанных острот.
Да кто же вам внушил, ребята, что любопытство не порок?
Застряли в сетке двадцать пяток и глупых мордочек пяток.
С оскалом юного корсара, от возбуждения дрожа,
Я всю авоську искромсала, на волю выпустив ежат...

В туман идут ежами годы , в авоськах жизненных верчусь,
но чувство маленькой свободы – одно из самых главных чувств.

Отставную козу капуцин в поднебесье постриг,
Бюсты улиц прикрыв комбидрессами чистого пуха,
И хотя белоснежные слепни жужжали над ухом,
Облакам улыбался высокий небритый старик.

Может, он заговаривал горечь, что год приобрёл,
Чтобы день не сочился тяжёлыми гроздьями гнева,
И шута королю предпочла в сотый раз королева,
и вернулся к орлице в гнездо настоящий орёл.

Заморозка нужна на открытые раны земли,
И колючий снежок – лишь всевышняя анестезия.
Настоящих людей не заставишь беречься насильно,
Святый Боже, спаси и храни их вблизи и вдали.

Ледовитых персон огибает твой личный гольфстрим,
Сохраняя озёра тепла и присутствие духа,
Если жизнь – это пропасть, в которой мы стоим друг друга,
То любовь – это мостик над бездной. На том и стоим.

Наступай(не на грабли), родной «альма-муттер» - примат,
Верю в то, что ты будешь умней и добрее барана.
Не прикроешься Библией, Торой, Талмудом, Кораном…
Чтобы стать человеком, придётся зарыть автомат.

Притёрлись дни – костяшки домино, немой голец - игрец не хуже прочих, а нота-жизнь в кантате ля-минор на рупь дороже и на миг короче. Пока кэп немо ладит батискаф, белугой жизнь ревёт: «не виновата!», переходя с дисконта на дискант классически поставленного мата.
Морские волки жёлтых субмарин, вы знали толк в стихах и поросятах, как жаль, что не открыли «замирин» в шести-семи и прочая десятых.

Мизгирь – к письму ...
Дойдя до точки ру, строчу как швец, как будто кто-то просит. По лозам вен вливаюсь в "хванчкару" созревшими «за здравие» и «прозит».

Ответа жду на "как дела, родной?", и от своей настырности неловко. Серебряною денежкой на дно уходит неизвестная подлодка.
Она врастает брюхом в донный ил с безумною надеждою вернуться. Из зёрен слов, что ты не проронил, растут стихи - летающие блюдца. Звеня «тень-тень», посудины дрожат, опутанные нитями тумана, а буковки-команды салажат на палубе не носят «наримана». И всё бы ничего глядеть на них от золотой каёмки до рассвета, вдыхать одно молчанье на двоих, но мне, увы, отказано и в этом.

И стискивая в пальцах тишину до хруста, словно стилус Каллиопа, за скользкие рога хватаю гну- болезную надежду-антилопу.

Ничья вина, что чудо не сбылось, китёнка - счастье выплесну немея, плыви, малыш, держи земную ось, и не зачахнет лунная камея. Прости за рвань подоблачной канвы, за небеса заштопанные втуне, слова не те, мотивы не новы, и боль не зашептать мне, как ведунье.

Не смей сдаваться, слышишь, белый Кит, на радость загребущего планктона, Господь тебя спаси и сохрани среди страстей кровавых и картонных.

Когда слова – твой бог и абсолют, то лишние – обуза для поэта, но тем, кого я помню и люблю, сегодня лишний раз твержу об этом.

22.01.15

Сказка

В государстве Лимонако правил хитрый Филимон,
много ел и спал, однако, ныл, как выжатый лимон.
Вечерами с кислой миной старый царь ходил в народ,
прославляя витамины («С» и «кто их разберёт»).
Как-то раз, вздыхая тяжко, волосат и желтогруд,
вышел в свет в трусах в обтяжку, и пропал ядрёный фрукт.
Молодая лимонашка, вся омытая в росе,
прокатилась мимо стражи с бонбоньеркой монпасье.
Встрепенувшийся правитель(в просторечьи – «лимонарх»)
лишь успел промолвить свите: «Хороша, чертовка! Ах!»

С этой проклятой минуты стал несчастный сам не свой.
«Вит, Аминь!» читал надутый, бился в стену головой.
Перед сном покушав кашки, почитав Лимонтескье,
он мечтал о лимонашке, и её большом соске.
И когда ходил до ветра, помнил чудный аромат,
В Филимоне сохла цедра сто пятнадцать дней подряд,
Отливал иссиня-чёрным золотистый царский бок,
потешался каждый ёрник, и забыл лимонный бог.

Ошарашенный лимонник расцветал среди лачуг.
Царь залез на подоконник и кричал: «Озолочу!
За пикантные эскизы - обещаю Куршавель,
за портрет Лимоно Лизы - мандариновый портфель!
Не проявите смекалку, осветлив мой лимонад,
вызов соковыжималок обеспечу всем подряд!»

Кличут фрукты Охламона(это Лайма младший сын),
поломавший полутонной попой не одни весы.
А теперь он с фисгармонью, соблюдает пост и честь,
если скажут: «Надо, Моня», то всегда ответит: «есть».
От природы мягкотелый, цейса взяв за объектив,
тот отправился на дело без излишних инвектив.

Словно ниндзя, он по леске ночью влез в лимонастырь.
С громким визгом: «черти лезут» Монка шлёпнулась в кусты.
Отряхнула грудь и шею, покатилась за лесок.
Охламон упал за нею... и в воронку хлынул сок.
Утонуло Лимонако. Как в народе говорят,
Филимон удрал в Монако...Ведь не тонет…всё подряд.

Будь ты толстый или тонкий, не гоняйся за лимонкой.

04.01.2016

Несытой утробой вздымается чёрная гать,
Сжимаю свой крест в подагрических пальцах. Не спится,
И мечутся мысли: «Пора тебя, поп, расстригать.
Два сына на фронте...а завтра страстная седмица».

Эх, долюшка… в тридцать девятом не сжал кулаки,
Хоть знал назубок все деяния власти Советов,
За веру одним – чугунок соловецкой ухи,
Другим же - свинцовых примочек «на долгие лета».

По серой дороге вползала колонна - змея,
Неся на гадючьем хвосте «европейский порядок»,
Но думал ли я, что бесплодною станет земля
От выжженных храмов и хат на крови «немаўляток».*

Сгоняли людей, как скотину… Пылал образок.
Заставили деда плясать под губную гармошку.
И гнали прикладами в спину в притихший лесок
Большую семью безобидного мельника Мойши.

Уже целый год пребываю в отряде Коржа,
Дай, Господи, силы не сдаться, когда подустану.
Работы хватает, то бабам приспичит рожать,
То тризны служу, то зову прихожан в партизаны.

Вчера баба Зося пришла из деревни просить
Отпеть убиенного в схватке сынка-полицая.
Скрипела телега по краешку Белой Руси,
Обкусанный месяц кривился, меня порицая.

Над телом стою под охраною пары стрелков,
Качается небо в глазах онемевшего люда.
«Не будет покоя убийце детей, стариков.
Анафема, вечный позор и презренье иудам!»

Несытой утробой вздымается чёрная гать,
В отряде Коржа – пополнение...из полицаев.
Спит батюшка…
«Знаешь, а впору его награждать?!»
Но взгляд комиссара подчёркнуто непроницаем.

12.05.2014

P.S.
Протоиерей Александр Фёдорович Романушко, настоятель церкви села Мало-Плотницкое Логишинского района Пинской области, служил в Пинском партизанском соединении с лета 1942 по лето 1944 года. Неоднократно участвовал в боевых и разведывательных операциях. Награждён медалью «Партизану Отечественной войны» I степени.

*«немаўляток» (бел.) - младенцев

С разбитых краёв небосвода
Наливка из алых смород
Неясную степень свободы
Вливала в разодранный рот.

Рассеялся звёздный горошек
И белых смород благодать,
Где силился ломаный грошик
Себя подороже продать.

Сжимались неспетые дали
В тисках ледяной бахромы,
Напрасно любимого ждали
Тугие от страсти холмы.

Блистал блендамедной ухмылкой
Дарёный троянский Пегас,
И падали звёзды-обмылки,
Верёвочка тихо вилась.

А сердце искало нелепо,
Где прав от ворот поворот,
Стекала с безлунного неба
Наливка из чёрных смород.

Я для тебя не значу ничего - очередная «лайка-белка-стрелка». Фондю разлито в лунную тарелку, сгущается черничник ночи, но… спокойно, как-нибудь переживу, в дремучем сне в обнимку с пухлой думкой. Пройдём по краю с медвежонком Умкой галактики, распоротой по шву. Под носом у созвездия Змеи, встречая непричёсанных медведей, я лапы им пожму: «Привет, соседи!» и вспомню обитателей земли.

А о тебе забуду на века, ни мимики, ни голоса, ни слова, ни городского хриплого шансона, ни первого последнего звонка. Сочится недоказанной виной контузия «не надо оправданий», и словеса нестройными рядами в разодранной чадре бредут за мной.

Из-под ресниц – нежданные дожди, как водится, синоптики - не в теме. "Ревелку" оставляя в чёрном теле, взрываю небо тысячей шутих. Стучит солёной дробью «блю-блю-блю», спят наливные яблочки мишеней, подбитый градус наших отношений стремится к абсолютному нулю.
Быть может, прав, дедуля-политрук, как жаль, что я не женщина востока, и промолчать могу тогда лишь только, когда во власти губ твоих и рук.

Растает странный сон при свете дня. Шепнёт прощально сплетница - селена, что ты - и есть та правда во вселенной, которая под сердцем у меня.

17.06.2013

Здравствуй, мой…поцелованный в темечко Богом художник.
Здравствуй, мой… проводник по осколочным рифмам в груди.
Здравствуй… Бьются в окно, прорываясь сквозь время «хот-дожек»,
Плавники алых звёзд, застревая в ячейках гардин.

Извини, что пишу второпях беспокойные письма,
Отправляя их в топку чистильщицы клавиши «Del».
Память-ёжик пыхтит на пути к родничку: «торопись», но
Утекают мальками слова в чёрно морюшко дел.

Мир болеет войной. Берегам неизвестен фарватер,
Если свет маяков поглотила безумная мгла.
Только кажется мне - это именно я виновата,
В том, что звёзды отцов от манкуртов спасти не смогла.

Тут кричи-не кричи, словно юнга, застрявший на вантах,
Но слова не звенят, а на нижнем регистре хрипят,
Людям-фишкам из мутной воды полигона НевАДа,
Севастопольский вальс не стереть из генома рыбят.

Ты за них помолись, я поставлю свечу за здоровье,
А себя каждый день за несметность грехов не кори,
Если множатся бесы, залившие детскою кровью
Дружбы Вечный огонь и сердечную память внутри.

Я простые слова, как младенец пустышку, мусолю,
Из открытых корней извлекая твой внутренний свет
И щемящую нежность под пудом несъеденной соли,

Мой родной, настоящий, ранимый, любимый поэт.

05.05.2015

Целуют омут вольные стрижи.
«Васятка, ты откуда, чёрт служивый!?»
На правой кисти - из бинтов крыжи.
«Достало всё: война и терпежи.
Алеська, будь со мной, покуда живы».
«Небось,в избе уютней, чем во ржи».
Хозяин – белый высохший грибок,
легенды-сказки знает назубок.
«Пусти, отец...не виделись полгода…»
С киота строго смотрит русский Бог,
пока японский парится в Киото.
«Входите, что зазря топтать порог».

За переплётом душ, времён и тел
следили жадно ходики-сексоты,
подранок-старшина не свиристел,
а мёдом наполнял тугие соты,
пока боезапас не оскудел.
А поутру в сметанной пелене
ныряет солнце в озеро близ тала.
Божится бледный дед: «Конец - войне!
Старинная икона заблистала.
Теперь, ребятки, ждите повитух…»
Чтоб примирить и наших и не наших,
отмытый Бог напряг глаза и слух,
и «паре голубков» послал тройняшек.
Война досрочно испустила дух.

Василий, коренаст и невелик,
спешил к своим, в усы улыбку спрятав,
кто луковкой очистил божий лик,
отлично знал художник-реставратор.
Всё вышло так, как говорил старик…

Желтеют памяти страницы, стыдлив листок календаря,
раз нет у прошлого границы, плыву без визы втихаря
таким макаром в гавань детства, куда он не гонял телят,
и где мальчишки по соседству из веток шпаги мастерят.

"Айда, Танюха, к старой башне! Что мамка скажет - ерунда,
не бойся, там совсем не страшно, зато в ушах свистит. Айда!"
Наперебой Витёк с Серёжкой зовут меня на штурм вершин,
а протестующая кошка в молочный втиснута кувшин.

Пылит краюха городская, стекло...обломки кирпича,
бежим, ступеньки пропуская и многоного топоча.
Слепит глаза наседка - солнце: «Куда? Оставьте эту блажь».
Не «поп на курице несётся», а наш отважный экипаж.

Серёжка поправляет брюки (малец дотошен в мелочах),
шажок...и вскинутые руки, как крылья в солнечных лучах.
Мы с Витькой думаем недолго, кому из нас вторым сигать,
рука, пропахшая карболкой, за шкирки космонавтов – хвать.

Эх, тётя Алла, тётя Алла, не вспоминайте нашу мать,
зачем кричать на три квартала, и ухо детское ломать?
За что - конвой для нас с Сережкой и однокомнатный Гулаг?
За что - лишение "морожка", и пыль, протёртая, в углах?
....................................................
Серёжка прыгнул на рассвете, он был отчаянный смельчак,
в Афгане в восемьдесят третьем его душманы измельчат.
Витёк - сегодня газосварщик, походка - «в море корабли»,
и вечно ищущий обрящет чекушку хоть из-под земли.
.....................................................
Опять заходишь в гавань детства, где оживают миражи,
и жаль немного, если честно, того, что ты не совершил.

Желтеют памяти страницы, краснеет лист календаря.
Осталась где-то за границей улыбка цвета янтаря.

12.05.2013

Витёк ушёл сегодня ночью
За горизонт – в страну утрат,
Как будто прыгнул в одиночку…
Прощай, мой старый друг и брат...

18.07.2015

Лети сквозь время, белый голубок,
к войну остановившей Лисистрате,
туда, где в море греет голый бок
наш тёплый ушлый шарик-колобок,
пока метут хвостами лисы страсти.

Готовые облаять зеркала,
как доблестный ши-цу в китайской притче,
идём по рекам выжженным дотла
в края, где колосится корень зла,
от слов благих до чёртовых куличек.

Но если выдыхая мух и блях,
ты собственным оскалом не встревожен,
не разглядишь, как между благ и плах
уже идёт на марсовых полях
охота на лисичек, ведьм и ёжек.

Одна из них - по имени Любовь,
(хоть срок у бабы без году неделя)
вздымает дерзко маки куполов,
а спорщики Малевич и Рублёв
на смежные квадраты душу делят.

Простоволоса огненная страсть,
ей не впервой среди отпетых грешниц
платить за всё, отдаться и украсть,
погибнуть на кресте, взлететь и пасть,
обжить бойницы брошенных скворешен.

Лети сквозь время, пёстрый голубок,
не оставляя перьев чёрным клушам,
Сон совести воистину глубок…
Сопят ван Гог Магог Дали и Бог,
но кто-то же из них великодушен.

Ушёл в себя, но обещал вернуться... в умытый вешним дождиком четверг...

Седобородый шнауцер Конфуций, дрожа как самый распоследний цуцик, глядел в окно из-под набрякших век. Он верил - обещаний ждут три года, сбоило сердце, но который век от неба ждал не манны, а всего-то, когда вернётся тёплая погода, и с нею самый главный человек.

Надеясь, что ты всё-таки услышишь, перехожу с дисканта на фальцет, а надо бы октавою пониже, пик Данте проскочить на горных лыжах с улыбкой на натянутом лице. Не лезть как джинн в пузатую бутылку, взглянув в твои бессонные глаза, а ощутить немеющим затылком и джазом растревоженных поджилок, о чём подумал, только не сказал.

Я не могу тебя так просто бросить, как мячик, жребий или бумеранг, пусть рыжая кокетка леди-осень в своём предощущеньи голых дёсен разбрасывает ворохи бумаг.
Да только кто же верит жёлтой прессе, она соврёт - не дорого возьмёт, а без тебя мир высушен и пресен, как маг, забывший коды детских песен, и где искать с авоськой лунный мёд.

А ты - во мне и мой, ну, как иначе, когда бренчишь на струнах изнутри, и память не уступит, хоть умри, хоть заливай и нелюбовью три: по хорде или родничку тем паче.

Когда себя внутри себя отыщешь, то рядом и меня глоток найдёшь,
Притащит в лапах радужный котище
стихи
и солнце,
и жемчужный
дождь.

Эта ночь – чернобурка-лиса,
Шубку с проседью скинув проворно,
Виноградные звёзды-глаза
Устремила на лунку рокфора.
Серебристые тропы виска
Прохожу и вдыхаю твой запах,
А на сердце такая тоска,
Что оно засбоило внезапно.

Ты прости, если что-то не так,
если в слове - полыни избыток,
Если правда ушла за пятак
От просроченных истин к избитым,
Чтобы снежной простынке листа
Подсердечные тайны доверить.
«Я люблю тя», - поёт береста,
Не сгорев в «догороховой» эре.

Наваждение? Брысь, отвяжись!
Свитки, буквы, стихи - в чёрный ящик!
«Я люблю», - упирается жизнь,
Подгоняя «мотор» в настоящем.
Утром росным и в звёздной ночи
Тягу сердца не переупрямить,
«Я люблю тя», - зацикленный чип
Перегреет грядущую память.