Чёрным одуванчиком причёска,
расклешённых джинсов длинноногость,
и глаза горели из-под чёлки,
имя превращая в яркий слоган.
Ей свободу  требовали хором
в разных землях —  близких и далёких.
За неё хотелось с миром спорить,
побеждать и погибать в итоге!
Девушки начёсывали кудри,
шили джинсы из холстов картинных,
крашенных в хрущёвских тесных кухнях,
и бюстгальтер больше не носили.
Музыканты посвящали песни,
комсомольцы продавали диски
Леннона с Лед Зеппелином вместе,
несмотря на КГБ и риски.
И встречали, словно космонавта,
новую левацкую икону,
сильно пострадавшую за правду
и за счастье братьев угнетённых.
Нарекали девочек — Анжела,
в знак любви и верности свободе:

«Полторашку девка отсидела!
Слава Богу, отстояли, вроде!»

Дорогие коллеги! Это стихотворение Александра Редичкина наиболее полно
соответствует моему восприятию предстоящего праздника:)))
***********



Опять, как зомби, несу мимозу -
Не внял Создатель моим словам -
Убейте Клару, убейте Розу -
Потомки скажут "спасибо" вам.
Когда положишь конец кошмару?
Скажи мне, Боже, открой секрет.
Убейте Розу, убейте Клару -
Вот вам базука, вот их портрет.

После первой же сессии — выперли...

— Мам, какой из меня технолог?
Знаешь, я ощущаю химию
не в солях и не в кольцах бензола.

На экзамене долго спрашивал
обалдевший доцент Камолов:
— Как вы здесь оказались, Наташа?
И смогли продержаться так долго?

Я ему  —  про судьбу Вант-Гоффа,
а доцент мне:
—  Вернёмся к теме!

Из закона не помню ни слова —
помню Нобелевскую премию...
Не спасли меня важные сведения
о Вант-Гоффе Якобе Хендрике,
как он всю эту муть исследовал,
руки сжёг себе реагентами.

По второму вопросу — Связи
(ну,  валентные, ясное дело).
Я — быка за рога  сразу:

— Очень прочные связи в целом!
— А какой это тип связи?
— Так ведь сходу и не ответишь,
в Аш-два-О всё чертовски сложно,
как с Монтекки и Капулетти.

— Что с задачей?
— Задача адова!
Но почти решена уже:
суть конфликта — в упрямстве атома
и в бессмертной живой душе.
— Что ж… идите и вы себе с Богом.
И размашисто «неуд» в зачётку.

Жизнь бывает порой жестока…
После сессии выперли к чёрту!

По мотивам и с благодарностью
Уютный стих Murrgarita
http://litset.ru/publ/29-1-0-177

В старых часах тихо движется стрелка,
время давно торопиться отвыкло —
в спешке так много проносится мимо
и не заметишь, как жизнь промелькнула.
Время здесь пахнет корицей и кофе,
мудрыми книгами, лампой зелёной,
клетчатым пледом, мастикой паркетной,
вечером зимним, немного мышами…
Старый профессор листает страницы
и улыбается воспоминаньям,
тем, что крадутся под шорох метели.
Тихо! — Прошепчет мышам экономка, —
ешьте свой сыр и колбасные шкурки,
и не пищите! Профессор наш занят,
он круглосуточно слушает время.
Время — такая надёжная штука.
Мыши кивают — мы знаем, мы знаем…
Время, оно бесконечно, как шарфик,
тот, что вы вяжете спицами ловко.
Мыши, поужинав, мирно уходят,
шёпотом споря о бренном и вечном.
Стоит ли спорить? Ведь всё наше «вечно»
сделано из несерьёзного «бренно».
В доме уютном давно это знают —
в старых часах тихо движется стрелка.

Ночной звонок,
Из трубки —  Умер Вова…
И дальше — плач
и оторопь,
и горе.
Ты рушишься в труху,
ты ищешь слово,
пытаешься нащупать ту опору,
которой нет.
Есть только ночь
в разрыве февраля.
Речитативно,
больно,
безутешно
молотишь чушь,
что  «...пухом пусть земля»,
и «я с тобой, я помогу, конечно!»
Она, рыдая — Нашим позвони...
И всё.

Ты куришь, думая:
«А наши — кто они?
И кто тот Вова?»
В списках адресов
и телефонов,
что ты сохранил,
всплывают имена...
но нету Вов.

Ошиблись.
Чья-то смерть в окне прошла,
шепнув — Не в этот раз.
Не до тебя — дела.

Почему же всё так? Потому, что к исходу зимы,
перемёрзший пейзаж нестерпимо мечтает оттаять
и пролиться ручьями из снежных своих пирамид,
дать надежду котам и вернуть перелётные стаи.
Знает, чувствует - рано. И это ещё не весна.
Но к концу февраля устают и мороз, и метели.
Изменяется воздух, его ширина и длина,
вкус и запах, и цвет невесомых его акварелей.

никогда меня не слушай
из моих шальных речей
можно верить лишь союзам
и предлогам но не всем
и не спрашивай совета
а даю так не бери
это всё в порядке бреда
моего во мне внутри
я ни разу не совпала
с предсказанием дождей
с курсом рупии Непала
с предписанием врачей
с положеньями уставов
с циклом праведного сна
с административным правом

не совпала ни хрена

Крик с заснеженной февральской улицы:
 — Выходи на лыжах! Мы внизу!
Собираюсь, скорострельной пулею,
лыжами цепляясь, вниз несусь.
Там Маринка с братом Олегатором — 
оба-двое — в шубах и пимах,
и на лыжах. Снег мерцает матово,
мы идём кататься за дома.
Горка с самодельными трамплинами — 
тут тебе и джампинг и фристайл!
Падаю, порвав об куст штанину — 
«Да почти не видно! Вылезай!»
Все в снегу. Красны, морозом схвачены
щёки и глаза, как у бесят.
Бездна счастья! Страшная удача — 
в минус тридцать в школу нам нельзя!

Слова и музыка народные эльфийские.

Перевод с Синдарина — Кот Неучёный
*

Последний корабль покидал Эльдамар и слёзы солили волну.

В Бессмертные Земли народ уплывал, покинув родную страну.

Их ждёт в Валиноре судьба без потерь, прекрасная, словно мечта.

О чём же ты плачешь, Исилинаэль? Печали навеки оставь!

Твоя красота затмевает Луну, мы молоды сотни веков,

не мы затевали большую войну — не нам проливать на ней кровь.

Но горестно плачет Исилинаэль о хоббите самом родном,

о том, с кем рассталась навеки теперь и сердце пылает огнём.

Луна проскользнула на купол небес, наметив на море тропу —

Беги, возвращайся, Исилинаэль! Он ждёт тебя на берегу!

По лунной тропе через бездну и страх навстречу друг-другу летят

эльфийская дева Исилинаэль и доблестный хоббит Фростхард.
*
Картинка ассоциация от Селены

Может, где-то чудак, в вечно жарких тропических странах,
очень хочет в Сибирь, с опадающей в осень листвой,
чтоб ходить здесь в ушанке, с зонтом, в сапогах и туманах -
не стесняйся - звони! Я готова меняться с тобой.
Ты такого не видел - здесь сыплется золото с веток,
вперемешку с дождями, и запахом скорых снегов,
а суровые белки меняют расцветку жилетов
с ярко рыжего - в серый, поскольку порядок таков.
Ты, возможно, не знал, что бывает прозрачным, как слёзы,
сероватое небо над чёрной, холодной рекой,
а в притихшей тайге - не верблюды, а местные лоси
и подросшие волки, и множество прочих зверьков.
Но никто не боится, народ - караванами в чащу -
грибников больше сосен. Грибы - это местный банан...

А в ответ тишина. Видно, нет чудаков настоящих.
Если нас не считать. Нас, с Котом у ночного окна.

В небеса голубые, глазастые,
тянут клёны зелёные руки,
даже люди - парят, а не шастают,
даже ветер не с Севера - с Юга.

А моё пестротканое счастье,
в ненадёжном соломенном домике,
выбирает режим "настежь"
с рыжей кошкой на подоконнике.

полечу-ка на небо
чтоб ловить ветер в сито
посчитаю все звёзды

позабуду все требы
и прощу все обиды
скопом братьям и сёстрам

улыбнусь виновато
прошепчу — всё в порядке
будет всем по конфетке

будет кот полосатый
лучшим другом собаке
и вороне на ветке

а потом налетавшись
возвращусь на работу
с леденцами в карманах

крылья спрячу за шкафом
и стряхну для народа
в чай  небесную манну

Я стреляю с двух рук
и с плеча, и навскидку, не целясь.
Попадаю не глядя,
вот только совсем не туда!

Я могла бы сразиться в лесу
с сумасшедшим медведем,
только туфель хрустальных
мне никто не дарил никогда.

Я могла бы блистать на балу
и на тыквах кататься.
Я ведь Золушка, всё же!
Хоть все и зовут Робин Гуд.

Просто старая фея,
случайно запутала сказки...
Робин в туфлях хрустальных,
а я, к сожалению, тут.

Он отменным слыл бретером,
дамы взгляд его ловили
и записывали в книжку,
чтоб похвастаться подружкам -
"Он смотрел с такою страстью
и фактически с мольбою,
на мои в веснушках ушки
и на платье голубое..."
А когда входил он в залу,
где вели красотки списки,
(с кем мазурка, с кем другое),
их сердца стучали быстро,
так, что вальсы с ног сбивались,
остальные кавалеры
лишь досадливо вздыхали.
Но в его замёрзшем сердце,
как звезда светилось имя
и одни глаза блистали.
Да и ушки без веснушек
у прекрасной фэйри были.
А какое было платье -
он и вовсе не запомнил
(вроде не было его).

Был ласков кот, приветлив, не гневлив
и жрал не сильно, не был скупердяем,
не крал, не врал, не ныл и не скулил,
но не кичился этим... чтил хозяев.
Молился на ночь, Библию читал,
на Пасху кушал крашеные яйца.
Был, разумеется, гетеросексуал
и патриот, в отличии от зайца.
Имел жену, котят, соседа пса — 
всех уважал (особенно хозяйку),
он даже разу в тапки не нассал!
Но в Рай попал почивший в бозе зайка.

Завтра встану серым утром ранним,
слова никому не пророня,
запрягу кобылу и уеду
в дальние крутые эбеня.

Обнаружив, станете Вы злиться,
грязно обзываясь и кляня.
А потом, Вам станет, станет жалко!
Но кобылу... точно не меня.

Исповедуюсь, как водится,
чтобы заново грешить,
расскажу тебе, бессонница,
сказку под названьем жизнь.
Нет внимательней и вдумчивей
собеседницы в ночи.
Жаль , она без чувства юмора,
жаль, что слушая - молчит.
Но зато до заговения,
до рассветных петухов,
щедро дарит отпущение
длинным перечням грехов.

А буре быть! И парус рвать. И кораблям тонуть.
Горят и плавятся слова —  Спаси же, кто-нибудь!
А Кто-нибудь устал спасать  и вышел покурить,
забив крепчайший самосад  газетных попурри.
Он столько раз уже спасал и отпускал грехи,
врубал маяк, давал сигнал — Плывите, дураки! 
Смывал кровавые следы на белых облаках
потоками святой воды и матом крыл в сердцах,
курил и думал — Да, к чертям послать бы их давно!
И пусть потоп… и аз воздам… и плевелы с зерном…
Но жалко несмышлёных чад... да рыб, зверей и птиц.
Он бросил самокрутку в ад. И вновь решил — спасти.

и сказала донна Анна -
если вы хотите чая,
то налейте воду с крана
в чёрный чайник (запятая)
и поставьте всё на печку.
как вскипит, так заварите,
заварите и попейте...
а ко мне, прошу, не лезьте -
я сегодня выходная -
я и Кот - мы оба вместе!

Он много повидал за прожитые годы,
рождённый так давно в одной из жарких стран.
Тринадцать языков знал попугай Мефодий, 
на каждом мог сказать, что «попка не дурак».
С хозяином порой, когда тот был под мухой,
любил поговорить о море и ветрах,
послушать про бордель, где «эти потаскухи
украли весь хабар, полученный вчера».
Бывало, замолчат и говорить не надо — 
такая близость душ, что ясно всё без слов.
Мефодий  на плече, хозяин с грустным взглядом — 
списали их давно… двух старых моряков.

Сошлись два ветра в дикой схватке — 
непримиримые враги.
Ломали ветви, рвали шапки,
сносили крыши и мозги...
А в ночь затишье. Стало страшно,
темно, тревожно — что потом?
Дрожал во тьме многоэтажной
притихший город за окном.
С утра —  ноябрь. Без проволочек,
внекалендарная зима
тайком белила город ночью:
кусты, деревья и дома.
Холодным колким первым снегом
укутывала горизонт,
и лисы перестали бегать,
сыры воруя у ворон — 
им, огнедышащим, не место
на строгой графике зимы. 
Пришёл песец. Простой и честный. 
Вот и писец! — кивнули мы.

Он учился неважно.  Пел фальшиво дискантом,
математика — тройки, плюс — ошибки в диктантах,
в Житиях и Канонах путал время и место…
В списке Ангелов светлых был помечен как бездарь.
А когда раздавали выпускные доспехи,
получил Светло-серый специальность — сантехник.
Был отправлен на землю — с глаз долой и навечно,
наблюдать, как мельчает прыткий род человечий,
и писать ежедневно эсэмэски с отчётом:
«Врут, бухают, не верят и воруют без счёта...»
В суперважных заботах про него позабыли —
пусть внизу Светло-серый сам печётся о тыле,
а у нас-то Деянья и Глобальные темы,
и Потоп будет новый для апгрейда системы.
На собрании Рая принят единогласно
вариант «...воду включим — да и смоем всех разом.
Не пошло с населеньем, будем новое делать!»
Дуй назад, Светло-серый, топим через неделю!
Он просил об отсрочке, падал в ноги и плакал,
говорил: «Есть надежда! Рано скручивать клапан!»,
но совали бедняге протоколы с печатью,
типа —  хватит, достали, беспредельщики, мать их…
***
Он сорвал к чёрту крылья и заткнул ими сливы.
Светло-серый поверил — есть у нас перспективы.

...и что-то надо оставлять мышам -
им тяжело, им непосильно там!
у них семья, традиции, уют -
они всегда поблизости живут...
довольствуясь неизмеримо малым,
тем, что от нашей трапезы осталось.
доколе будут бедствовать оне!
мысль эта не даёт покоя мне.
зачем творить препоны-мышеловки,
у них же дети, старики, золовки...
как можно спать и есть, и пить вино,
когда мышам такого не дано!
мы - человеки, мы за них в ответе!
а 42* - есть смысл всего на свете.

42* Дуглас Адамс "Автостопом по галактике"

допущена куча ошибок
и что-то из смертных грехов
но кошки накормлены рыбой
и это - мой главный итог
при полном отсутствии лоций
с фальшивой припиской в порту
дырявый кораблик несётся
как-будто его где-то ждут
потеряны парус и вёсла
бинокль и прогнившая сеть
и пропуск для рая отозван
а он продолжает лететь
душа перетёрлась на сгибах
но вспомни мой ласковый бог
что кошки накормлены рыбой
и это - мой главный итог

Собрались и пошли. Все, кто выжил и смог.
Кто не смог, тот остался покорно.
Уходил караван. Без надежд и дорог.
К смутным целям. С запасом попкорна.
Шли, теряя детей. И любимых котов.
С дерзким лозунгом «К счастью и свету!».
Каждый был поводырь. Переживший плей-офф.
И пророк, налагающий «вето».
Кто отстал на пути - источился. Иссяк.
Значит был он не нужен и вреден.
Выживает сильнейший. Всегда было так.
На несущейся в пропасть планете.
Через пару веков или пару эпох,
Слой культурный нарос у обочин.
Видно стало, что тот, кто вчера здесь издох —
Был слабак. И своими замочен.
И кричал промежуточный вождь-поводырь
Про победу над тьмой и врагами.
Но Земля содрогнулась.
Стряхнув их, как пыль.
Ничего не оставив на память.
*

написано сюда: Беспредел - 7, 2-й паратур

Как минимум очень не вовремя, как максимум — небезопасно,
и просто затея бредовая — лететь в Тридевятое царство.
Купив витаминок и крекеры, засунув в рюкзак астролябию,
котов обняла и бестрепетно взлетела над местными хлябями.
Пронзительно скрипнула крыльями, вороны шарахнулись в стороны,
лечу не сказать чтоб стабильно, но — легко, нестандартно и здорово!
Вверху — переменная облачность, внизу — перелески и пахоты,
река с удивлёнными воблами, мне вслед поглядев, тихо ахнула.
Сверяюсь с маршрутными картами — здесь, помнится, нужно направо
(не спутать бы мне Тридевятое с какой-нибудь левой державой).
Навстречу спешат истребители — машу, улыбаясь приветливо,
чтоб сдуру меня не обидели, в запале не сбили ракетами.
Узнали — балда чистокровная! Приметы и метрики сверили,
но так уже — бегло, условно. И дали отбой артиллерии.
Однако вовнутрь не попала. Сказали: домой возвращайся,
победного жди там финала. И сунули ключик на счастье.
Назад направляясь невесело, дождаться финала не чаяла.
А ключик на месяц повесила, чтоб не потерялся случайно.
*

написано сюда: Беспредел - 7, 2-й тур

Обещаю! Завтра (может быть)
утро будет начато с зарядки!
С махов рук и ног, и головы,
стоя, лёжа, сидя и вприсядку,
повороты торса и бедра,
марш-броски отсюда до покоса —
гордый план задуман был вчера,
но сегодня  — неохота просто...

Раны подсохнут, затянутся —  снова в путь.
Выбор Стрельца  — в огне нескончаемой битвы,
мчится кентавр окаянный и не вернуть —
не остановят ни снег и ни чьи молитвы.

Бросит опять с новорожденной хрупкой зимой —
нянчи дитя, свечи жги, вой во тьме кромешной,
переливай из пустого в порожнее страх ночной.
Мы чужаки.
И обнимет неловко... нежно...

слово моё  — зима
сводит с ума холодом
слово моё — тьма
звёзды в песок смолоты
слово моё —  серебро
падает льдом колотым

только ты победил
потому что молчание — золото

— И вот, представляешь, родимся мы снова,
не сразу, конечно, а через столетья.
мир неузнаваем — он странный и клёвый,
но мы, всё забыв, ничего не заметим.
а я, совершенно случайно и глупо,
тебя повстречаю на улице летом:
я буду с какой-то дурацкой подругой,
сама — совершенно дурацкой  при этом.
ты будешь спешить, непременно по делу,
а я буду спрашивать время и дату,
как будто  с планеты другой прилетела,
как будто  мы были знакомы когда-то.
и ты остановишься, чтобы ответить,
отчётливо вспомнив, что так уже было
далёким, неведомым, призрачным летом...

— А ты?
— Я ни разу про нас не забыла.

Дорогие мои ботинки!
Умоляю — поймите правильно, вы старее коня Будённого и страшнее гражданской войны.
А носить вас и ночью-то стыдно! Вы, к тому же,  вовсю протекаете, и скрипите при каждом движении,
так сказать, вы  — позор для страны.
Вон —  стоят, расфуфырившись, новые, красотой затмевая окрестности, и заметьте, они не дырявые,
хоть ныряй —  ни за что не текут.
Но у нас с вами общее прошлое, мы одними живём идеалами. И так много у нас вместе пройдено...
Так что —  новые пусть подождут.

Был понедельник — старт для всех начал, для перемен решительных и смелых.
Октябрь в окне воронами кричал, хозяин брился, кот ничё не делал.
Народ бросал курить, шёл на таран, менял диеты, жён и образ мыслей,
и то, что было хорошо вчера, сегодня не внушало оптимизма.
Жизнь начиналась, словно новый путь, где будут цели, верные до дрожи,
а кот пожрал и вновь решил вздремнуть на полосатом коврике в прихожей.
И был восторг, как в самый первый день, когда из Рая вышли на просторы
октябрьских нив, лесов и деревень, и жить решили честно, без позора.
К обеду разболелась область щёк от непривычки к радостной улыбке,
до четырёх поскалились ещё, без огонька, неискренне и хлипко,
а к вечеру, на круги возвратясь, забили на величие стремлений,
октябрь везде развёз хандру и грязь, и светлые порывы обесценил.
Взяв колбасу, два пива, ките-кет, пришёл хозяин, хмур и измочален,
проснулся кот, сказал ему — Привет!  Погладь меня, а то я тут скучаю.

Мальчик играет в Lego . Строит счастливый город,
где никогда не будет страха, войны и горя.
В городе синеоко смотрится в море небо,
Солнце встаёт с улыбкой ласковой и волшебной.
В городе песни птичьи, белки едят с ладони,
Пёс с полосатой кошкой яблоком кормят пони.
В городе очень добром живы всегда соседи,
в нём все дома цветные, и васильковый ветер.
В парках смеются дети, мамы с улыбкой нежной,
их обнимают папы и нет войны  конечно...
 — Мама, я нам построил самый счастливый город!
Скоро бомбить закончат?
 — Скоро, сыночек, скоро.

Эй, привет! Я вернусь, когда будет конец октября,
станет скучно-дождливо, постучу, тихо дверь отворя -
Можно к Вам? Это я, вы, наверно, забыли меня?
Я сама виновата - пропала, как тать, не звоня.
И ни строчки, ни буквы, ни слуха, ни духа, ни зги,
растворилась в дождях, уводящих в свои четверги,
и следы заросли, и засыпались палой листвой.
Эй...привет, я вернусь!
Я всегда возвращаюсь домой.

Ночной дозор в овсах гуляя,
С двумя котами в поводу,
За всех в ответе —  Он из Рая!
В душистом яблоке. У двух.
*
На конкурс ваших названий
*
Художник Галина Чувиляева

Объявление на столбе:

Пропала девушка. Штейн Белла Генриховна.
2002 года рождения (18 лет)
город N-ск
Вечером, 31 октября 2020 г. ушла из дома и не вернулась.
Приметы: рост 166 см, хрупкого телосложения, волосы светло-русые,
длинные, распущенные, глаза серые, родинка на левой щеке.
Была одета в костюм «мёртвой невесты».

Просим сообщать любую информацию на телефон горячей линии:
7 ХХХ ХХХ ХХ ХХ

Из протоколов допросов:

… со слов матери, Штейн Ларисы Давыдовны, девушка собиралась провести вечер со
студенческой группой, отмечающей Хэллоуин в ночь с 31.10. на 01.11.2020 г. В связи с чем,
была одета в костюм, так называемой, «мёртвой невесты». В 20:30 она попрощалась с матерью,
пообещав звонить и вернуться до 24:00. Штей Л.Д. сообщила следствию, что отношения с дочерью
у неё были доверительные и близкие. Ссор не случалось.
* * *

… мы расстались с Ларисой год назад, но отношения у нас дружеские. Белла часто бывала у меня,
на съёмной квартире, прошлым летом, мы вместе с ней ездили в Германию к моим родственникам.
В тот вечер, примерно часов в десять, Белла заходила ко мне. Но меня дома не было. У Беллы был
свой ключ. Видимо, она не стала дожидаться моего прихода и оставила записку. (текст прилагается).
С моих слов записано верно. Штейн Генрих Францевич. 05.11.2020г.
* * *

… мы с группой договорились встречаться в общаге, там немного погудеть и пойти гулять по
ночному праздничному городу. Я пригласил Беллу. Мы знакомы с ней по семинару герменевтики,
который ведёт её отец, Штейн Генрих Францевич. Наши отношения носили чисто дружеский характер.
Возможно, Белла считала иначе, но повода так думать я ей не давал. Она пришла в районе девяти вечера,
наряженная в костюм «мёртвой невесты», но долго не задержалась, ей не понравилось… она там
никого, кроме меня, не знала… и ещё — Ирка (Бакина Ирина, студентка из нашей группы) тоже была в
таком костюме. Белка (так её звал отец, ну и все друзья) психанула и убежала.
Больше в тот вечер и ночь мы не встречались.
* * *

... пригласила меня на Хэллоуин к третьему курсу. У неё был роман с Захаром (Захар
Маричев, студент 3 курса филфака NГУ). Договаривались встретиться у меня и вместе пойти
в общагу. Где-то, в половине девятого, Белка позвонила, но я отказалась от приглашения,
потому что заболела (горло, температура) и осталась дома. Мы договорились, что она будет мне
звонить, если что-то интересное случиться, но я заснула и телефон не слышала. И сейчас я очень
переживаю за неё. Мы подруги с первого класса… самые близкие. Нас так и звали в школе:
«Белка и её Вера».
**************************************

Мне жалко маму. Но, иногда, я её ненавижу! После ухода отца, весь наш мир перевернулся.
Мы были такие классные, умные, шутливые… мы были вместе. И не было на свете родителей лучше моих!
Но однажды, я пришла из школы в другой дом. Мама сидела на кухне с застывшим взглядом и сигаретой,
рядом стояла бутылка вина, почти уже пустая. «Папа решил пожить отдельно...» — сказала она и заплакала.
Из ироничной и ласковой, мама, постепенно превратилась в замученную тётку с тоской в глазах, кучей
обид на окружающий мир и списком претензий ко мне. Даже гости, столь частые раньше, больше к нам не
ходили. И моя лучшая подружка Верка старалась не появляться, когда мама была дома, наверное, не могла вынести
её тяжёлый, исполненный тоски, взгляд. Если они сталкивались, то Верка, быстро пискнув: «Здравствуйте,
Лариса Давыдовна», убегала. Мама же, только нехотя кивала ей в ответ. Самой частой фразой, обращённой
в мой адрес, стало: «Вылитый папочка!»
Вот и сегодня, она пришла с работы в своём (теперь) обычном настроении. А когда увидела меня в
карнавальном костюме «мёртвой невесты», то монотонное ворчание про всё на свете, резко перешло на визг:
«В таком виде ты никуда не пойдёшь! Ты выглядишь, как потрёпанная проститутка! К этому ты стремишься?
Вся в отца! Ты решила притащить мне сюда в подоле, так вот, даже не мечтай — пойдёшь к своему любимому папаше!
Вы с ним — одного поля ягоды!»
Я подхватила куртку и ботинки и выскочила в подъезд. Спускаясь, позвонила Верке. Она, оказывается,
прилично разболелась и со мной пойти на Хэллоуин не могла. Жаль. Очень жаль! Всё-таки не часто
первокурсниц берут на тусовку старшие. Ладно. Зато я буду целый вечер ( ну и ночь) с Захаром!
Мы вместе придумали свои костюмы: я — мёртвая невеста, а он — Виктор.
В общаге у третьего курса, дым стоял коромыслом. По коридорам бегали ведьмы, зомбаки, привидения —
короче, настоящий Хэллоуин! Народ уже поддал и веселье царило адское. Парень в костюме оборотня
(еле стоящий на ногах) привёл меня в комнату, где был самый центр праздника. Гремела музыка, вся «нечистая сила»
веселилась, но одна пара танцевала посреди комнаты, не обращая внимания на общий разгул.
Было темно и очень накурено. Поэтому я никак не могла найти Захара, пока кто-то из «мертвецов»
не крикнул: «Захар! Хорош сосаться! Давайте вмажем и на плэнер!»
Одна из «ведьм» включила свет и я его увидела. Мой Захар… мой Виктор… целовался с… «мёртвой невестой»!
Даже при включенном свете, пара не разомкнула объятий и продолжала танцевать без музыки.
«Оборотень», который меня привёл, заржал: «Захар, ты сегодня — звезда! Тут к тебе ещё одна «невеста»!
Может поделишься?»
Захар, нехотя, оторвался от девицы и подошёл ко мне.
— О! Привет, Белка! Я думал ты уже не придёшь, а где подружка?
По моим щекам текли слёзы и я ничего не могла сказать, ну… вот… ничего.
— Так, что тут у нас за плачущее детство? В чём дело? Мы взрослые люди,
свободные, между прочим, чё ревём?
Он попытался меня обнять, но я оттолкнула его руку и ринулась к дверям. Я бежала мимо
веселящихся «чертей», поддатых развесёлых «ведьмочек», кривляющихся «зомби»,
и в след мне неслись крики и улюлюканье: «Держи её, держи!» Захар выскочил за мной.
На пороге общаги догнал и, схватив за руку, зашептал: «Ну-у-у, малышка, хватит дуться!
Это же всё ерунда — шутки, не обижайся!»
Я вырвала руку и пошагала в сторону проспекта.
«Ну и чёрт с тобой! — заорал Захар, — и передай своему папочке, что я тебе не нянька,
поняла? Вали давай отсюда!»
Слёзы текли и не хотели останавливаться. Я достала телефон, набрала папу.
Нет ответа. Как всегда, телефон на вибрации, и он ничего не слышит. Пишет там, наверное,
свои умные статьи по герменевтике или слушает старые музыкальные группы (он любит
60-70 десятые годы, а дальше, по его мнению — началась деградация рока).
Пойду к нему, маме позвоню — скажу — ночую у отца. Домой идти — сил нет и
желания тоже. А папа… он такой… он мой, он поймёт, скажет: «Бельчонок, жизнь
гнусна, но интересна. Просто надо найти точку обзора и всё встанет на свои места.»
Перед подъездом, ещё раз набрала его номер — бесполезно! Наверное, сидит в наушниках,
а может его и дома нет. Открыла дверь своим ключом. Точно — нет дома.
Это даже хорошо. Я пока успокоюсь, умоюсь (смотреть страшно — зомбаки разбегутся в ужасе),
чаю заварю… Но папа всё не шёл и не шёл. Ясно — у него тоже праздник. Наверное, с дядей
Сашей сидят в любимом баре и спорят о судьбах русской литературы. Смешные!
Бар совсем рядом, схожу на ним, заодно и прогуляюсь. На случай, если он вернётся в моё
отсутствие нацарапала записку: «Пап, я ждала с десяти и щас вернусь, ночевать останусь у тебя. Белка»

В замке заскрежетал ключ. Дверь распахнулась и в квартиру ввалилась пара, страстно
срывая одежду с себя и друг друга.
«Боже… что тут делает Верка? Откуда она здесь… а горло? А температура? Папа!»
Да, это были они. Моя лучшая подруга Вера и мой самый любимый, самый классный папа
на свете….
Я скакала по ступеням, а он кричал мне вслед: «Белла, вернись! Нам давно надо объясниться!
Белка, ты ведь уже не маленькая, вернись, поговорим! Белка!»

Но я бежала в никуда и в нигде. Чтобы никогда уже не возвращаться в Хэллоуин. Никогда.

Среди ночи по морде крылом —  Просыпайся, Петров!
А Петров со вчерашнего вечера «нездоров»,
он с прорабом, Серёгой Козленко, сцепился за все дела,
правду-матку ему прямо в глаз, и вообще — послал.
Но  потом — замирились, сходили ещё за одной,
и Козленко сказал, засыпая — Пойдёшь,  дверь прикрой...
А Петрову до дома пришлось на своих двоих
по продрогшему городу, хорошо, что хоть дождь утих.

И Петров, во сне, говорит — Ты кто? Ты откуда пацан?
Снизу, што-ли? Чё, снова сорвало кран?
А Крылатый ему отвечает — Пошли, Петров!
Я не снизу, а сверху. И нам с тобой не до снов.
На верху полный аут —  утеряны вера и суть,
и послали меня за тобой, так что — не обессудь.

— Ну пойдём, раз такая беда,  —  говорит Петров —
только толку с меня сегодня, как с нищих святых даров.
Поискал в темноте носки — не найти никак,
ладно — брюки надел и на голое тело пиджак.
А Крылатый Петрова за шкирку схватил и — вверх,
выше крыш, выше крана на стройке и выше небесных сфер.
Прилетели. А там — нестерпимый стерильный свет,
чистота небывалая: белый кафель, дубовый паркет.

Тут Крылатый Петрову сказал — Хватит, Петь, дурковать!
Без тебя как без рук… и утрачена благодать,
на воротах — прорыв, и полезли из всех щелей
непотребные черти  без совести, чести, души и очередей.
На квартальном собрании Рая решили тебя призвать.
Становись на ворота. Ты ж, всё-таки, Пётр... твою мать.
*
Художник Валентин Любаров

Видишь — осень шлёт туманы, моросящие дожди,
прелым запахом дурманит, под ногами шелестит,
в поредевших перелесках тают нити паутин,
в лужах, выложенный смальтой, улетает птичий клин,
на скамейках в старом парке, как монетки —  слёзы лип,
мокрый ворон что-то каркнул, тихо перейдя на всхлип.
И река молчит печально, неприветлива, черна  —
нет ни лодки, ни причала, ни моста… В те времена,
где смеялся тёплый вечер после солнечного дня.
В легкокрылую  беспечность...
В ту, где ты любил меня.

ты устал, простыл и просто злой,
может быть, поссорился с женой
или дождь уже четвёртый день,
а кругом тоска и хренотень…
но встречает коша у дверей
и орёт: корми меня скорей!
а потом, легко взлетев на стол,
говорит — погладь, раз уж завёл!
бухнувшись в раскрытый ноутбук,
в важный текст вставляет кучу букв,
но глядит нахально и светло...
гладишь кошу — и проходит злость,
и теплеет слева под ребром,
там , где сердце, коша, мир и дом.

*
Художник Галина Чувиляева

пора для жатвы - вызрели хлеба
и не хлеба всё вызрело-поспело
практичный ум сбивает короба
для урожая с этого надела
и есть коса но косарь не спешит
рукой махнуть и срезать чьи-то шеи
давно пора и миновал зенит
однако он убить пока не смеет
а я стекаю медленно из глаз
сама не зная - что бы было лучше
бессилие - сильнейшая из фаз
сильней её бывает лишь живучесть

Здравствуй,  любимый сынок!
Как ты в своём городу?
В дыры считали письмо,
что ты прислал в том году.
Всё слава Богу пока!
Вот —  собрались всей  роднёй,
даже медведь прискакал,
тоже ведь нам не чужой.
Помнишь бобра? Он прочёл
в старых обрывках газет,
про реновацию  чё-то,
и, неизвестно зачем,
речку прижучил бревном,
жизни не стало совсем!
Ну и... побили его,
для уменьшенья проблем.
А урожай — будь здоров!
Мать запасла непомерно
белых сушёных грибов,
разных вареньев цистерну,
мёду, орехов, повидл...
Кто будет жрать - неизвестно.
Ты бы, хоть раз погостил,
вместе с дитём и невесткой!

Может вернёшься, сынок?
Я и дупло вам нашёл,
без ипотек и тревог.
Ехай! У нас хорошо...

папа

Наташи проснитесь немедля!
Ваш Ангел стучится в окно
и Кот деликатно-приветлив,
с обоев исчезло пятно,
соседи уехали в отпуск
и можно запеть на весь дом,
и завтра, к тому же, суббота,
и есть воскресенье потом!
И жить не сказать, чтобы плохо,
а можно сказать — хорошо!
И пусть все завистники сдохнут,
прочтя ваш нетленный стишок!

улыбнёшься отстранённо-вежливо
чуть скользнув улыбочкой своей
не дающей права на надежду
что когда-то станет чуть теплей
так - как будто ничего и не было
так - как будто имя позабыл
словно встретил старую знакомую
из чужой придуманной судьбы

Любуюсь стрекозой, летающей беспечно,
не ведающей дней в людском календаре.
Зачем ей календарь?  Есть утро, день и вечер —
и это навсегда. Она так  будет впредь
кружиться над рекой, ещё хранящей нежность
и не уставшей течь в заросших берегах,
не помня о зиме, о праведном и грешном,
о мире и войне, которой мир пропах.
И отражать цветы, деревья, уток, реку
в фасеточных глазах, не знающих тревог,
и я в них отражусь сентябрьским человеком...
Но что ей до меня? В них отражался Бог.

за вереницей дней счастливых и не считающих часов,
где ласковый короткий ливень смывает след ноги босой,
под деревом с плодом запретным, манящим тайной бытия
— не бойся, милый мой, отведай то, что уже вкусила я,
возьми — с улыбкой протяну на дрогнувшей слегка ладони
свою библейскую вину в душистом яблоке зелёном
и сочно-красном по бокам…
а ты, не ведая греха и веря в непрерывность сада,
всё искушенье до глотка опять воспримешь как награду

— Ты понимаешь, она такая, что раз увидел — пропал навек…
А Ева ночью тайком вздыхает, и жалко Еву — ведь человек!
Старик, прости, что присел на уши, достал нелепым своим нытьём,
но кто ещё это станет слушать?  В Раю нельзя вспоминать её.
Она, бывало, Отцу дерзила, ни в грош не ставя Его Закон,
но был огонь в ней… была в ней сила! За что её Он и выгнал вон.
Да, Ева мягче, добрей и лучше, я с ней спокоен — не рвётся нерв.
Ночные шторы, на всякий случай, пошила Ева «от разных стерв».
Но в темноте, как зарницы вспышка, сверкнёт улыбка, лукавый взгляд,
и я опять этим взглядом выжжен, и счастлив им же... и им распят.
Спасибо, брат, что молчишь, не споришь и не советуешь чёрт-те што,
мурлычешь мне в фа-диез миноре… Пушистый, мягкий. Ты, кстати, кто?

* Художник Наталья Говорухина
* * *
Коллеги, это мой дуэт с котом Майором:

Больница для зверей в ступенчатом подвале.
Здесь очередь сидит на стульях и руках.
Мяукает мой зверь, зажатый в одеяле,
дрожит в испуге пёс, и я дрожу слегка.
Нездешний попугай, за пазухой хозяйки,
старается её морально поддержать,
и что-то шепчет ей, буддистское на тайском -
про Будду, Янт и Путь и теребит за прядь.
В ладонях хомячок у девочки-подростка -
"Не кушает, не пьёт и что-то с ним не так!"
А я молюсь за всех тайком и безголосо,
за малых и больших, тихонь и забияк.

Глаза моих зверей во мне находят бога,
мои глаза с мольбой устремлены к врачу,
усталый айболит зовёт очередного.

Скажи: "Ваш зверь здоров!" - Я мысленно шепчу.

Где Бабушку носит чёрт,
когда возвратилась Люся!
Мяукает и орёт,
с надрывом орёт и с чувством.
Ведь Люся — домашний зверь
и носит блошиный ошейник,
и хочет домой теперь — 
в три ночи на понедельник.
Проснулся в тревоге дом — 
Где Бабушка, в самом деле?
Не слышит — живёт на шестом,
забылась в слезах, в постели,
искала весь день по кустам,
кричала —  кис-кис... и Люся!
Но Люся была занята
охотой на трясогузок.
Теперь Люся хочет домой — 
откройте немедленно двери!
Пусть Бабушка мчится стрелой
навстречу любимой потере.

— Какой сегодня день недели? — 
спросил котов усталый Бог.

 — Да, пятница!

 — Что  в самом деле?

 — Ага! Хозяйка вновь стишок
строчит и яростно стирает,
и  шепчет рифм лукавый строй,
и хлещет кофе вместе с чаем,
и взгляд возвышенно-дурной.

 — Но вы вчера твердили то же!
Всё — пятница в любой из дней.

 — Так и живём, Всесильный Боже,
 но мы уже привыкли к ней.

 — Пусть будет пятница вовеки!
пусть пишут чудаки стихи,
пусть будут «Ночь, фонарь, аптека»,
а Я...  прощу им все грехи.

Во мне эльфийские кровя,
хоть в малой дозе.
Вон - ушки остренько стоят,
в эльфийской позе.
Меня за эльфа признают
в лесу все зайцы
и волк со мной не очень лют -
остерегается.
Я песни нежные пою на Синдарине,
чем разжигаю сходу страсть
в любом мужчине,
легко угадываю масть
игральной карты,
а так же ставки на успех
в различных стартах...
И гад морских подводный* бег,
и расстояния, но в ярдах.

И можно долго продолжать
крутых достоинств список гордый,
во мне эльфийские кровя,
но все считают меня орком...
* * *

* нахально своровано у А.С. Пушкина, но он не обиделся.