Сорвавшись с якорей и став наглей, я к свету плыл на пьяном корабле, но света было много, аж до боли. Он жёг меня извне и изнутри. В один из жарких дней, чёрт подери, лучи корабль на щепки раскололи.
Не выдержал пути, устал и сник во мне бунтарь, отрезав свой язык. Не треск огня, а звон монет сквозь морок меня, нуждой растерзанного в хлам, звал к диким африканским берегам, где кровью пахли шкуры, медь и порох.
Когда бессмертник хрустнул под ногой, больничный бог сказал — езжай домой. В палате, где закончилось сафари, я опий пил на пару с ноябрём и плыл в шальную юность день за днём сквозь низких зорь мятежные пожары...
Не думал я, что вечность холодна. Мой саван — лёд. Мой голос — тишина. Мой ад — смотреть из тьмы на звездопады, сжимая снег в синеющей горсти; как bien-aime пытается найти меня среди замёрзших ренегатов...
Ирина, я не поняла, о чем вы. Я не знаю, что говорила Фаина Раневская о каких-то возлюбленных. Я лично говорю только о литературном герое данного очень интересного стихотворения.
Понравилась образность. Красиво!
"В палате, где закончилось сафари,
я опий пил на пару с ноябрём
и плыл в шальную юность день за днём
сквозь низких зорь мятежные пожары..."
Но написано хорошо, всё правда.
Я не знаю, что говорила Фаина Раневская о каких-то возлюбленных. Я лично говорю только о литературном герое данного очень интересного стихотворения.