Он извинялся с робостью юнца,
Принёсшего унынье и разруху,
По полым доскам старого крыльца
Стуча в ночи прерывисто и глухо.

Он знал уже, что приоткрыта дверь,
Что огонек коптилки пляшет в сенях,
Что безысходности голодный зверь
Готов к прыжку из шумной тьмы осенней.

Что дед уже наверно с печки слез
И, закурив махорку для отваги,
Идёт, ворча под нос себе, сквозь лес
Теней, держа в руке клочок бумаги.

И дождь терзался, будто знал, в таком
Смятении стуча по стёклам звонко,
Что дед опять в последний миг, тайком,
За голенище сунет похоронку.