Зарождавшийся день
за оградой прокуренных стен,
окруживших толпу,
как начинку слепого загона,
замерцал в темноте...
И ночной пошатнувшийся тлен,
как обугленный дух,
растворяясь, отстал от вагона.

Заоконная муть
оседала и розовый свет,
разливаясь с небес
в духоту через грязные стёкла,
просочился, как ртуть,
размывая темнеющий след,
что старательный бес
оставляет в отместку за пёкло.

И людской негатив
проявился, как старая быль,
утомляя глаза,
становился все чётче и ярче.
Под тоскливый мотив
кто-то рядом, вскрывая бутыль,
в оправданье сказал:
- Извиняйте, не можем иначе.

Чье-то чадо взревело.
Послышался смачный харчок.
Завоняло едой.
Протащились с нытьем попрошайки.
Похмелясь, осовело
уставился в день старичок
и невнятной слезой
промокнулся от взглядов в потайке.

Эта грязь, эта вонь,
эти вечные вздохи и храп
поселились, как дома,
в вагоне, - и лучше не будет...
Под хромую гармонь
мысль по нервам прожгла, как искра, -
"Все, кто в чреве вагона,
по сути - хорошие люди!"