Париж, черт возьми, не вымощен батистовыми платочками
Александр Дюма

Гаргулья на уступе Нотр-Дам
читает пьесу ветреной столицы
по плавающим в мороси зонтам
в просветах меж листвой и черепицей.
А на ветвях пытливый воробей
за стариком следит завороженно,
метающим крупу, что твой крупье,
на темном от дождя сукне газона.
Косая челка, сумка-дубликат
Баленсиаги, смоки-айс – инферно:
кивают в лужах букли-облака
наследнице придворных куаферов.
Гаврошам, расхитителям монет,
художник уделяет понемногу:
свет на дорожке – пятнами Моне,
а тени – завихреньями Ван Гога.
Под сумерки у входа в Мулен-Руж,
гуляки, помышляя о премьере,
в неоновом пожарище замрут,
но не одна Москва слезам не верит.
Так что Париж? Он в духе антреприз
весь вымощен надеждами и снами
картинными,
но – так ли, Арамис? –
не носовыми, с вензелем, платками…
– Вы абсолютно правы, сher ami!