Из мартена поднебесья, ручки-ножки подобрав, солнце к нам на крышу влезло, словно златоглазый краб. И, клешнёй терзая шифер, мозг выносит и вердикт: «Раз прорвались, будем живы!», – прямо в темечко твердит.
Под литейный гомон пьяный, в антрацитовую муть, март выходит из нирваны, чтобы чем-нибудь прильнуть к ржавой логике района, где десантники-скворцы высадились к хаткам кровным раньше срока. Молодцы! Старый клён они целуют, в гарь и копоть, в дымный край, матерясь напропалую, славят птичий свой синай.
И канал в телячьей шкуре разевает влажный рот, даже Мурзик не мышкует, а «Мон март!», – вовсю орёт. Март канючит под сурдинку, грязь взбивает, как пюре... Дайте Мурзику сардинку, пусть замолкнет во дворе!
И пускай литейка дышит, обжигая облака … краб сидит на нашей крыше. Значит, живы мы пока...
