Чьей-то печалью в подвздошье ранен, снова пытаюсь поймать слова. Если ты — первый, ты... тоже крайний. Крайних, обычно, бывает два. В лучшие дни и один был — воин, в худшие — тихо курил в тени. Дай-ка, спляши, повтори былое, есть ещё порох в пороховни—цах. Шансов, по-прежнему — фифти-фифти... Что же тогда?! В чём секрет с замком?

Смотришь сенсеем, избитым в лифте собственным лучшим учеником, корчишься про-истекая ядом, в нервном бессонии мнёшь кровать... Шепчешь потомкам своей плеяды: — «Я же... учил вас не убивать!..» — «Душенька, что-то ты сильно странный, что-то ты больно серьёзен, бать! Это ведь ржака — шипы, да раны!» — «Я же учил вас не убивать!» — «Это ж эстетика, милый! Чё те выбор фломастеров — шилом в тыл? Ты не смотри, раз с души воротит!» — «Я вас не убивать учил!!!»

...Всё это сказка, чудак, и только. Вы, — эскаписты, — как малыши... Хрен тебе реквием, будет полька! Крайности, крайний... Иди пляши!