когда педерасты и воры сдохнут в кровавой грязи на груди им выклюют вороны слово poesie
в нервах в планетах в природе бьется черный экстаз в озаренном водороде поэты ищите Ортанз
Евгений Головин
Это пытка — когда на прилёты отпущен лимит, исчерпается в love-ле охоты — возникнет покой. Золотится отваром из мыслей ван Рейна — pekoe, словно мёда и охры, скрывающий странное, флирт.
Между светом и тенью блуждает немало пичуг, наскребёт на офорт их в достатке сухая игла, а зима, то — черна и безумна, то — пьяно-бела, но её нужно думать не полностью, а по чуть-чуть.
Минимально, дозировано, с flëur noir – tet-a-tet, понемногу вводить препарат – блокиратор тоски, блеф поэзии это и есть – воробьиные оттиски на растаявшем снеге иллюзии, etc/etera/.
По нему не ходи, в час неровен — обрывист и крут, альпинизм апофатики skill снов твоих не учтёт, кто не знает вершины упор в пустоту неуч тот- не умеет по шею, по брови, по самую мглу,
на следах добровольных изгнанников, сеять и ждать в чёрных дырах пришествий из рубища белых одежд, но, Ортанз — приходи, параклитствуй /утешь/ даже если, все если — суммируют слой внешних дат.
А пока… воробьи, воробьи, воробьи, воробьи… /репетирует бог посещение в крайний подъезд/ мой театр — заколдованный рай, в нём отсутствие мест.
