Внезапно, вмиг, закончится зима,
осядет, опадет, отяжелеет,
промокшего крыла широкий взмах —
как свиток, шелка старого темнее.
Тушь по стволам, питая их, течет,
мерцанием становится свеченье,
из влажного картона переплет,
штрихи иголок — хрупкое плетенье.
Еще не убран траурный наряд,
и белых фонарей дрожит бумага,
но встрепенулся лес, очнулся сад,
и складки ткани наполняет влага,
и тлеют благовония весны
прозрачным паром над землей сонливой.
Под белоснежной тканью дремлет сныть,
яснотка, и мокрица, и крапива,
пастушья сумка, семь весенних трав —
изнеженному принцу суп весенний.
Напитанный водой одежды край
рисует тонко линии растений.
Но стянет месяц сычуаньский шелк,
тяжелую парчу шуршащих складок,
и выпустит побеги корешок,
завьется стебель — свеж, прохладен, сладок.
Зима пройдет, как отступает боль,
и смерть закончится, и будет воскресенье.
И снега, пуха, облака клубок
земли коснется невесомой тенью.
И будет жить ушедшая зима
в стеклянных крыльях стрекозы, в тумане,
и ворохом рассыпанных бумаг,
и белым шелком вечных свитков станет.