Испорчен мой почерк, как, впрочем, и почки, и печень.
Испачкан, искрикан, изношен, исстрочен, истрачен.
И лечат, и лечат, и лечат, и лечат, и лечат —
То отче, то порча, а значит, им нечем, а значит...
Ни строчки на белом всю осень - дороги и лужи.
Меж рёбер в пробелах — таблетки, чернила и рвота.
Всё хуже, и хуже, и хуже, и хуже, и хуже.
И «плюйся», и «тужься», и «ну же», и дружно — а вот вам!

Ты помнишь закаты, восходы, их титры в начале?
На эти уклоны размытых дорожных обочин
Роняли с высоких, вороньих, промёрзлых причалов
Веснушки, веснушки. Ты помнишь веснушки? А, впрочем,
Не стоит, оставим. Я мёрзну в глубокой блокаде,
В глубоких притонах. Обложен, обношен, обстрижен.
Давно уже сняты восходы, закаты с прокатов,
И рвутся под ливнем на лавках табачных афиши.

Всю влагу выводит из кожи, все камни, все соли.
Разбиты все окна, все двери, все тюрьмы, все склепы.
Вывозят вагоны за город смешных и весёлых,
И тонут в тоннелях, и гаснут, и глохнут, и слепнут.
И мокро, и сыро, и серо, и страшно, и тошно,
Стоят карусели, стоят карусели, и пустошь.
По скверам, по паркам летают и липнут к подошвам
Веснушки мальчишек, которых обратно не впустят.