Что там дальше, Огюст, в поднебесье, какой заказ? Через камень вуалей взирают глаза мадонн. Всё исчезнет однажды – и после, и до нас. Но останется глина, Париж и, пускай, Мёдон.
Нет, ещё я оставлю Ножан-сюр-Сен, Мне в нём было особенно славно когда-то жить, Ле Буа*… – там бывает такой откровенный дзен, идеальный для поиска света и точек джи.
Мне, больной безнадёжно, осталось на грани сна как молитву читать лица твоего линии. Кто была я, учитель? Любимая? Не-жена? Или плоть от плоти твоей – мраморно-глиняной? Мы спаялись каркасами в звенья одной цепи, слиплись спинами, слухами, страхами – не разнять. Я в ладонях твоих – только гипс осторожно сбить, Глину чуть смять – ты в руках у меня.
В этом мире у каждого есть роковая страсть. Вот и нас унесло двойным грязевым потоком. Я пустая теперь, даже память хотят украсть. А талант… – что с него, коли вынесли вон Бога.
Ты доволен, Огюст, барельефно-нагими нами? Мрамор дышит, он крепче, выносливей бренных тел. Нынче колокол бьёт так тревожно на Нотр-Даме... Но мы выше отпеты, вместе, как ты хотел.
