Уж не сыскать красавиц, певших не при мне,
что жили в переулке по соседству.
Речей давно не слышно милых сердцу,
и патефон в распахнутом окне
скрипящее своё существованье прервал;
ямщик не гонит боле,
берёзке не стоится в чистом поле,
и стынет под дождями сеновал.
От плесени до ржавчины и гнили –
теперь страна заброшенных церквей.
Нет любящих и тех, кого любили,
приходится на Пасху Маковей –
вздыхает календарик безразлично.
И душам отлюбившим вяжет птичка
гнездо травой, проросшей из цепей.

Не спрашивай, как у меня дела,
и как деревья мокрые тела
к весне готовят – бурной и жестокой.
Когда и печь согреть перед растопкой
необходимо, разбудив кирпич.
О корне зла задумавшись, Ильич
на «Правде» тезис ворожит апрельский.
Из звёзд – рубанок, свёрла и стамески
со скуки смастерили Млечный Шов.
А что такое, крошка, «хорошо» –
вестимо только Богу и огню.
На цыпочках, не смея тишину
движеньем пробудить, дыханье стиснув,
крадусь к окну восстановить Отчизну.
Забыто всё. И в том себя виню.

Нет, ночь нежна, о, как она нежна!
Какого же, скажи, мой друг, рожна
не спится кавалерии крылатой?
В землице пухом, пеплом – вот уют;
а кто не с ними, в тех плюют, плюют,
лопату называя не-лопатой*.
Пошли меня подальше, да. Ой, на –
не посылай: ушли владельцы оных.
На станции – разбитые вагоны,
кто круче – выясняют гегемоны,
в ушах свистит стальная тишина…
Гармония?
Война, сынок.
Война.