Хищный ветер воду в реке мутил,
над рекой тревожно скрипел настил,
на угрюмый берег спускались ели.

Боль – не кровь, не смоешь за сотню лет.
Валуны, прижавшись, хранят просвет,
где тускнеет пуговка от шинели.
Век потерь и горя преодолев,
в ней, как пыль, скопился столетний гнев.
Помнит всё, что помнить необходимо:
как шинель впервые надел солдат
и кричала женщина: «Боже свят!
На войну меня променял любимый!»
Пуля – дура, впрочем, дурак и штык.
И шинель с убитого снял лесник
и принёс домой. Всё ходил да охал.
Одурев от божеской глухоты,
повторял жене: «Виновата ты –
родила не дочек для нас, дурёха!»
Коль война звенит, как в кармане медь,
сыновья рождаются умереть –
только к смерти тянется их дорога…

Как-то ночью, страшной зимой, тайком
дезертир попал в стариковский дом –
офицер, дошедший душой до Бога.
До весны вникал он в лесничий быт,
говорил, что «ближнего возлюбить» –
это значит вынуть себя из мрака,
что любовь и мудрость он брал из книг.
И шинель ему подарил старик,
а прощаясь – плакал. Впервые плакал.
И чернели ночи, текла вода.
Офицер от пули погиб, когда
говорил о чести, о горькой чаше.
Говорил, что смерти за смертью нет.
И с шинели пуговица в просвет
меж камней слетела… вдруг оторвавшись.