Той ночью сквернословила гроза,
укутывала улицы по-вдовьи.
И город был – не город, а вокзал,
откуда шёл состав в Средневековье.
Мой путь лежал до замка. И звезда
над ним сменялась мглой попеременно.
Я внутрь вошёл – в огромный зал суда,
где факелы, дымясь, коптили стены.

Не ведая ни скуки, ни забот,
здесь смерть жила везде: в булатной стали,
в глазах простолюдинов и господ,
пока судья сидел на пьедестале.
С меня стянули шапку и пальто,
и именем какой-то королевы,
судили! И никто не знал за что!
Но вышел говорить свидетель первый.

Он нервничал, потел. Его глаза
с тоской глядели вдаль, туда, где двери.
– Все верили… – он сбивчиво сказал. –
Ты вечно сомневался и не верил.

Кричал и аплодировал народ:
для зрелища не нужно красноречья!
Свидетель же согнулся – чёрный свод
невидимо давил ему на плечи.

Когда второй свидетель показал
моё письмо друзьям в Константинополь
(где я молил бежать их), вздрогнул зал –
в безумии завыл он и затопал.
За окнами гремело и лилось.
Бог, видно, злился, тучи разрывая.
Но мне казалось – это стук колёс
пустого полуночного трамвая.

Священник закричал, перекрестясь:
«Добро есть меч, а зло в руках покоя».
Я вспомнил солнце, лиственную вязь,
Никольский храм за рынком, песни Цоя.
Мне страшно стало. Страхам, вопреки,
я им сказал: – У вас немало веры.
Безумие рождают дураки,
крестовые походы – лицемеры.

Судья вскочил: – Замолкни, еретик!
Тебя казнят сегодня же прилюдно.
Но вдруг он поперхнулся и затих,
поскольку я исчез каким-то чудом.
Точнее, стал невидимым. Тогда
на улицу я вышел. Пели птицы.
А мимо проезжали поезда…
Но я решил в них больше не садиться.