Из неизвестных писем императрице, так и не написанных
рабом Божиим Григорием Распутиным
во время паломничества в Иерусалим в 1912

...К полудню пациент уже сиял.
Причесанный, умытый... Голос слабый,
Но твердый... "Слышишь, барин... Бабы
"Пущай не ходють здесь... Смущаюсь я..."
Я тихо попросил сестер уйти.
Монахини, им всем давно за тридцать,
Они видали все, как говорится...
Но этот... Этот мог бы сбить с пути
Наверное, святую Жанну Д"Арк
Своим зловещим и порочным взглядом...
Я врач. Но даже мне неловко рядом,
Когда он на монахинь смотрит так...
Я полагаю, этот взгляд знаком
Вам. Может, даже интересен.
Но все-таки, покинув сонный Гессен,
Вы вряд ли помышляли о таком,
Держа свой путь в далекую страну,
Огромную, холодную... Другую.
Я даже не уверен, что могу я
Представить вас, дармштадтскую княжну,
Среди подобных ликов и бород.
Вот Зигмунд, мой давнишний друг из Вены,
Нашел бы интересным непременно
Такой лихой сюжетный поворот...
Он, впрочем, видит все наоборот,
И носится со снами и либидо...
Вам этот термин неизвестен, видно?
И слава Богу. Северных широт
Еще не тронул скепсис и разврат
Стран, где в почете dolce far niente...
Нет-нет, я не забыл о пациенте.
Я несколько растерян... Говорят,
Что вы близки духовно... Но едва ль
Все это не претит Господним узам,
Как и обетам брачного союза.
Мне осторожно подбирать слова,
Конечно, нужно... Да, любовь слепа,
Пусть даже христианская... Но все же...
Вернемся к пациенту. Случай сложен.
Он поминутно трогает свой пах,
Как будто проверяет, все ли там
На месте и в порядке... Я наслышан,
Что в этом смысле интерес повышен
К нему среди придворных ваших дам...
И посему здесь, видимо, невроз,
Помноженный на дальний путь и климат...
Не так уж просто, но преодолимо.
Отец Самарас пуще всяких гроз
Сердит и черен, будто гнев небес...
Сказал, что в храме этот ваш наперсник
Дебош устроил форменный. И перси
Монашке оголил, и, словно бес,
Плясал, вопил, плевал в иконостас...
Теперь вот тих благодаря лекарствам.
Но морфием опасно увлекаться.
Того гляди, опять войдет в экстаз.