Скупая дева лепит серебро
на белизну холодного наряда.
В зубах её змеиных столько яда,
что хватит на откормленных коров,
бредущих по небесному двору:
ужаленные, падают на землю,
крошась на мелких мошек. Город дремлет
и ждёт, что с ними вместе я умру,
покусанная белою змеёй,
теряя образ, форму и дыханье -
оно скользнёт в ветвях прозрачной ланью,
сливаясь с беспредельностью её
величества, став пуговицей на
богатом, белом, словно саван, платье...
Но я иду, живая - странноватей
прогулки нет, раз далека весна.
А дева это видит и молчит,
как будто знает трепетную тайну,
хранящую от яда хрупкий рай мой,
к которому потеряны ключи.