Я больше не играю. Отомри,
Приди ко мне договориться с миром.
Подмигивают тускло фонари
Холодным ночникам в чужих квартирах.
И чем освещена, не разберёшь,
Дорога, по которой ты идёшь.

Ступнями не касаешься крыльца.
Блестят следы тончайшей позолотой.
Я отделяю маску от лица,
Иначе не хватает кислорода.
Вжилась в неё, за слоем плотный слой —
Родные не гнушаются камнями.
Я обращаюсь шёпотом к другой,
Так хищно наблюдающей за нами:

"Ты, кто б ты ни была с кровавым ртом,
Довольно здесь размахивать серпом.

Ветвь абрикоса тоже хочет жить,
Себя в снегах не ощущая лишней.
В медовой глубине её болит
Морозами прихваченная вишня
И просится у бога на постой
Древесной незатейливой душой".

Но темнота дотронется до нас,
То хохоча взахлёб, то завывая.
В тяжёлой глубине бесцветных глаз
Я ничего уже не прочитаю.
И чем освещена, не разберёшь,
Дорога, по которой ты уйдёшь.

Качается фонарик у моста
И скомкана в руках господних глина.
Из вечного осталась мерзлота,
Не выросло ни дерева, ни сына.
Я думаю о саде, где вразброс
Друг к другу прикасаются ладони,
Где вишню ждёт медовый абрикос,
И оживают все, кто похоронен.

И, зная, что земле не быть в цвету,
Я Слово отпускаю в темноту.