Несколько пожилых евреев — пейсы, кипа, талит —
в самом хвосте самолёта над Атлантическим океаном
совершают рассветную, самую долгую из молитв,
как всегда, обратившись к городу, где палит
солнце полудня над Шейх-Джарахом и Силуаном,
где шумит, и гудит, и пестрит базар,
где у каждой кофейни, войдя в азарт,
по столам стучат игроки в шеш-беш,
где невидим, но ощутим рубеж
между городом минаретов и городом колоколен,
где в один из осенних дней каждый третий — коэн,
где паломники молятся днём,
а туристы ночь прожигают под ритмы сальсы,
где лежат короли в соборах —
пьемонтцы, фламандцы да провансальцы,
это город земной, а небесный,
где вол с орлом и со львом — над ним,
и да будет он в этих двух ипостасях своих храним...
Высота одиннадцать тысяч двадцать четыре метра,
плоскости режут тугую плоть западного ветра,
пассажиры дремлют, но те, кто не спит, не без
лёгкой иронии шепчутся —
надо же, молятся небесам с небес...
Золотым огнём с востока рассвет горит,
и возносится тысячелетняя шахарит.