Стояла, белела, как будто в немилость впадала,
И больше казалась домашним покоем, чем дачным,
То мыла посуду, то сырость хранила подвала,
То гвозди вбивала, то хламом пылилась чердачным.

Лилась по каналам холодным молочным потоком,
Теряя в карманах конфеты на склонах обочин,
Дочурке платок, дневники и тетради — потомкам,
Свекрови — все сплетни, а стены в обоях — рабочим.

Спешила на пристань, а в лес за маслёнками с Олей
Ходила, терялась, кряхтела и снова терялась,
Из пор выводила настойками белые соли,
Гадала на камнях и снова обратно втирала.

Но сколько их было — неверных, высоких, красивых,
Сейчас не об этом — забудем, закроем, оставим.
Под небом вдоль улиц стояли большие осины,
Горели кварталы и мчались куда-то мостами.

Ты помнишь столярку, скворечник под вишней, под алой,
И больше казалась домашним покоем, чем дачным,
То мыла посуду, то сырость хранила подвала,
То гвозди вбивала, то хламом пылилась чердачным.

Вставала одна и ходила ночами по кроном,
Носила листву, то луну за овраги катила,
Полы во хлеву покрывала красивым покровом,
Где пар был осенний, и сено, а слева скотина.

Лежала у хлева лужайка настилом ковровым,
Не льна и не хлопка, не белая скатерть из шали —
Людейских примочек, игрушек не нужно коровам,
Коровы дышали.

Под свистом пастушьим, под свистом чабана, под свистом
Травы, камыша, старой песни родного пошиба,
Без страха, без сказок, без баек, без басен паслись там,
Мычали: «спасибо».

А после — ты знаешь! как будто не стало тебя там,
В молочных халатах по склонам несли человеки
Железа. Железа — законам Пилата телятам
В огромные веки.

Так смолкла деревня, осталось дырявым корытом,
Её я замками на годы от горя закрою,
Пусть солнце над полем, над полем порожним горит там,
Уходит за кровлю.