— Нет на свете Бога, но есть рассвет,
И рассвета нету, раз Бога нет, —
Говорит Иакову Магомед,
На холодном камне, как вор, казнится.
Ты — жена Иосифа, дочь харит,
Дом разбитых твоих корыт.
Сном уходит — огнём горит,
Отражая пламя в пустых глазницах.

Знаешь, моей родиной стала мгла,
Что старухой кривой легла.
Где укрыта её игла?
Там не дуют ветры, ни сны, ни были.
Что на нас останется? Белый конь,
Чёрный пепел святых икон,
Уходящих за Рубикон,
След паломников белой пылью.

Я как шах, что проклят и что богат,
Меня знает Мекка, Дамаск, Багдад.
В дом мой ходят не погадать —
Чёрной-чёрной краской пишу на чёрном.
На печи катаюсь, а мать молчит,
Одевается не в парчи,
Печёт булочки, калачи —
Сотни лет молчания нипочём нам.

А сосед мой чист душой и рождён
Серебристым твоим дождём,
Не гражданским и не вождём —
Он стоит на пристани и пьёт реки.
Среди отчеств, почестей, рыл, кликух
Нет его: он голоден, слеп и глух.
Он не знает, сколько в том склепе мух,
Что ему построили человеки.

Мы в хлеву встречаемся по ночам,
Строим козни судьям и палачам.
Нам нельзя на свадьбу и по врачам —
Собираем камни и белым мелом
Чертежи рисуем больших ворот,
Псов выводим иных пород,
Не пускаем в свой огород,
Сеем семена первым делом.

Помним: свет дрожал и рябил,
Он остался верным, таким, как был.
Сенокосил впроголодь для кобыл
И кормил воровок — больших кукушек.
Его путь был млечным, шёл на рожон,
Под ребро был чёрным копьём сражён
(или это было ножом),
Околдован змеями и укушен.

Я его в обиду им не отдам,
Он теперь состарится, как Адам.
Будет молод не по годам,
Все закроет ставни, разложит кресло,
Лишь не терялся б из виду среди троп,
Чтобы сеял свёклу, горох, укроп.
А когда покончит — положим в гроб,
чтоб на третий день в нём воскреснул.