Дань очевидна. День бескровен.
За Щучьим озером Некрополь зрим,
где Анна или в клавишах Бетховен,
или в шкафах висящие плащи
так соразмерны вздохам живших
и многое меж ними ищем,
что в траурной горсти не уместим.
Иначе у лисицы или птиц,
незначащих
и оттого незримых.
Где воронёнок выпал из гнезда
была среда –
я мимо шла и щурилась от дыма:
собака, поводок, батон под мышкой –
нарезанный, но преломлённый мнимо,
как будто судьбы воронят не пустяки.
Не лезь спасать, всё это слишком,
не зная птичьей жизни ни строки.
А он смотрел в надтреснутое небо,
и не искал моей руки,
и моего, увы, не трогал хлеба.
Четверг длинней на полверсты.
Я прячу взгляд, но палое не слепо,
так мёртвый глаз виднее сквозь кусты.
Окреп мой ворон и теперь идёт по следу,
рычит собака, и под чёрной курткой зги
сокрыта точка, но уже плечом задета:
шаги, шаги, шаги, шаги, шаги, шаги.