Над зыбким полем белый пар плывёт, сухой тростник зарю насквозь поёт, и, ночь венчая, тени убывают. Прозрачный месяц, тонок и высок, кладет на сосны голубой мазок, и ветви эту влагу выпивают.
Стоишь на грани утренней земли, где звуки, как прожилки, пролегли под хрупкой коркой дремлющего наста. И каждая снежинка на весу несёт сквозь бирюзовую росу слепящий луч, рассеянный и частый.
И этот холод, эта звонь и тишь, тончайший лёд, который раскрошишь одним лишь вздохом или лёгким шагом, тебя уводит в тот заветный край, где длится января сквозной раздрай над бесконечным снежным саркофагом.
И ты стоишь, вмещая целиком и купол неба с лунным ободком, и синий дым над крайнею избою. И сердце замирает, как струна, которую торжественно до дна натягивает вечность пред собою.
И каждый шаг – как выдох в тишине, и снег искрится в лунной белизне, как будто поле дышит под ногами. И ты идёшь, не ведая преград, и тихий свет, не знающий утрат, тебе ложится под ноги кругами.
И вот уже ни неба, ни земли, лишь свет течёт, не ведая петли, прозрачною, звенящей тишиною. И ты плывёшь в целительном огне, и нет тебя – есть пламя в вышине, и мир поёт серебряной струною.
