Рядом дуб стоял в три охвата,
Рос по стенам холодным плющ.
Он читал до утра Ахматову,
Эй, по рюмочке водку пьющей.

На заре засыпали младенцами,
Снами спали сосновых рощ.
Одевался в сады Освенцим,
Ясеновац - в глухую рожь.

Ей письмо синей стаей горлицы
В своих синих несли сердцах,
И в сенцах возле белой горницы,
Всей в узорах и изразцах.
Оставляли и поздно вечерами
Приходила она читать:
Что он с ветром одним лишь венчаны,
Что любовь их, увы, не вечна,
Что она ему нечета.

Яд изменника, яд позора,
Не приставленный ей на суд,
Превращала она в озёра,
В слёзы горькие и росу.

Вся деревня над ней смеялась,
Кроме троицы старых вдов.
Долго скатерти не сменяла,
Не носила воды да дров
.
Закрывала тяжёлые ставни,
И молилась иконке в печали,
И иконка ей отвечала:
«Этот день никогда не настанет.
Этот день никогда не настанет.
Что краса злой судьбою мечена,
Роковая её черта,
Что он с ветром одним лишь венчаны,
Что любовь их, увы, не вечна,
Что она ему нечета».

Устья рек с красных кос стекали,
И слетались на устья птицы.
Это надо ж такому присниться —
Сном, туманом белей муки.
Как коней вдоль реки стегали
Злых монгольских татарских персидских,
И просить шли её руки.
.
Стройным воинам Гавриила,
Гавриила белой пастве:
«Воротитесь, — говорила, —
Воротитесь в ваши царства.

Слух пустите да по ротам,
Вбит ответ мой в камень клином:
Он один — моя порода,
Я его и кость, и глина».

Но за шиворотом будто
Пусто стало на душе.
Все погибли ландыши
В лучезарное то утро.

И дома опустели, порожни,
Порвалась его куртка дорожная.
Ну на кой им она сдалась?
Он, проснувшись с любимой на ложе,
Скажет — стало быть, всё же дожил.
Слава богу, что дождалась.