Повезло

Я был однажды богом, повезло:
мне выпало судить, а не судиться –
не вовремя зашëл и тяжело
смотрел, как исказились болью лица.

Одна была седая, как зима,
в сугробах накрахмаленной постели,
другая, тëплая, пыталась спорить:
– Мам,
ну что ты как ребëнок, в самом деле...

Когда без сна тревожно до утра
и за ребром болит, как от ушиба,
я думаю, один раз, что был прав,
и тысячи – как страшно я ошибся.

Я жду, когда меня услышит Тот,
кто сам не верит благостным иконам,
тогда скажу Ему, и Он поймëт,
и, может быть, мне даст уснуть спокойно:

– Я был глупцом, направив две судьбы.
Назначь мне наказание построже:
я дал совет и не могу забыть.
Ведь только Ты в своëм величье можешь

судить бесстрастно и добро и зло,
при этом оставаясь человечным!

Но я боюсь, Он скажет:
– Повезло!
Иди, суди!
А я усну навечно.

Во дворе

Как мало малышни в моëм дворе,
за целый день – раз-два да и обчëлся.
В песочнице разлëгся пëс – погреть
на солнце брюхо, почесаться...
Косо
на детскую площадку смотрит дед,
с утра спешащий к своему "китайцу":
уехал сын с женой, и внуков нет,
и не вернуть, и стоит ли пытаться...
Бормочет – упустили.
Гладит пса,
а тот хвостом молотит, что есть мочи,
людей он любит, но спасëтся сам,
когда случится то, что дед пророчит,
а тот сердит на сына и на власть,
и на себя.
Внезапно рядом громко
ругнулась матом и пошла, пошла,
такая – молодая и с ребëнком,
а тот хохочет, вот же дурачок,
смешно ему!
Но всë его – качели,
и домик с горкой, он кричит – ещё!
Его целует мама.
Налетели
грачи, вещая громко нам про грех,
про кару, крах...
Но кто бы ни пророчил –
у вербы над канавкой во дворе
на свет опять упрямо лезут почки.

Чужие

В трюмах вздыхают усталые звери,
льëтся от звëзд по волнам серебро.
Время решать, в чьë пророчество верить –
полночь поставила месяц ребром.

Ветер умаялся за день и стонет,
сонный ковчег до рассвета затих.
Богу виднее, кто жизни достоин,
Бог никогда не оставит своих.

Помнится, несколько дней у ковчега
женщины, дети толпились с утра,
грязный мальчонка по пристани бегал:
явно кого-то хотел обокрасть.

Слуги грузили животных и вещи,
мимо старух проходили быстрей.
Сон, безусловно, благим был и вещим:
надо спасать всех своих и зверей.

Но, несмотря на уверенность в Боге,
в знании, где добродетель, где грех –
из головы не выходит убогий,
тот, что шептал, будто Бог любит всех.

Хочется скрыться от Божьего ока
и позабыть, как был жалок и тих
тот, что пророчил:
– И будешь ты проклят,
бросивший слабых ненужных чужих.