Девятый день в Сорверфи встретил промозглой моросью. Небо затянуло серой пеленой, низко нависшей над крышами. С самого утра моросил мелкий, настойчивый дождь, проникая за воротник и пробираясь до костей. Влага была повсюду: в воздухе, в земле, в стенах кузницы.
Итан работал у горна, не поднимая головы. Огонь был единственным союзником против пронизывающего до костей холода. Гром ушел с утра, едва забрезжило. Грома вызвали к городскому старосте. Бросили мимоходом, будто извиняясь за отсутствие мастера: какая-то срочная работа. Итан кивнул, не спрашивая подробностей – вопросы здесь были лишними. Однако в груди осел холодный комок. Староста, гильдия кузнецов, срочность – в городе что-то варилось, и этот отвар мог быть ядовитым.
Перед уходом старик бросил коротко, указывая на стол с прутками железа:
– Присмотри за огнем. Не дай зачахнуть. И чтобы к вечеру эти гвозди были готовы. Ящик полный.
Итан кивнул снова. Гром ушел, оставив его одного с горном, молотом и тишиной, нарушаемой только шумом дождя.
Жар от горна прорезал промозглый день. Пламя гудело низко, ровно, лизало угли, заставляя воздух над наковальней дрожать и искажать контуры инструментов. Итан подбросил еще щепок, сухих, смолистых, проверил заготовки. Гвозди – работа простая, но нудная. Нагреть, выправить, отрубить шляпку, остудить. Тысячу раз. Требовала терпения и точности, монотонности, убивающей время. Сейчас это было даже хорошо. Руки работали сами, мышечная память выполняла движения без участия мозга. А голова оставалась свободной. Слишком свободной.
«Вороны» в таверне. Их разговоры, обрывки фраз о дороге, о товаре, о «партии». Гномы собирались в горы, но перед уходом оставили предложение, от которого Итан пока отказался. Торбен с его руной, лежащей сейчас за пазухой как запасной ключ к жизни. И Корен – молчаливый, верный, с его вопросом, который повис в воздухе еще в самом начале и не думал рассеиваться: «А если узнаем, что они те самые?»
Что тогда? Даже если это не те стражники, что казнили Хенка, сам факт того, что они занимаются работорговлей для Итана уже было достаточно.
Итан ударил молотом по раскаленному металлу, выправляя заготовку. Удар был точным, тяжелым. Искры брызнули в стороны, яркие оранжевые звезды, шипя на мокром полу кузницы и мгновенно гаснущие. Пять лет он ждал, прячась и собирая силы. Пять лет всматривался в лица стражников, в гербы на плащах, надеясь, что боль утратит остроту. Но память о Хенке не стиралась, и вороны на щитах продолжали преследовать его.
Черные, хищные, на серебряном поле. Символ не менялся, менялись только лица под шлемами.
Итан знал, что сегодня пойдет в «Последний грош». Не потому что хотел – там было шумно, пьяно и опасно. Потому что нужно. Информация – это оружие, которого у него сейчас не было. Если «вороны» говорят о товаре, если они ждут кого-то или чего-то, значит, скоро что-то случится. Обмен, встреча, облава. А он должен быть там, когда это случится.
Пар от раскаленного металла поднимался к потолку, смешиваясь с шумом дождя. Запах окалины и сырости забивал нос. Удары молота заполняли тишину, но мысли опережали их ритм. Они опережали руки, забегали вперед, проигрывали сценарии встречи, побега, боя. Итан вытер пот со лба. До вечера еще далеко. Но ночь придет быстро. Как всегда.
...
К вечеру дождь усилился. То, что утром было мелкой моросью, к закату превратилось в плотную, холодную стену воды. Барабанило по крыше кузницы так, что заглушало даже гул горна. Итан загасил огонь, укрыл угли золой и вышел из пристройки. Резкий перепад температур перехватил дыхание: кожа, прогретая жаром, мгновенно покрылась мурашками.
Он накинул на плечи старую дерюгу, которую Гром использовал для укрытия угля от сырости. Ткань была грубой, колючей, пахла мокрой шерстью, древесной золой и въевшейся гарью. Она не грела, но защищала от потоков воды. Итан плотнее запахнул полы, чувствуя, как холодная влага сразу же начала просачиваться сквозь ткань на плечах.
Корен ждал у ворот, стоя под узким навесом, который едва защищал от косых струй. Он кутался в свой потрепанный плащ, когда-то черный, теперь выцветший до серости. Увидев Итана, он не улыбнулся – не до улыбок в такую погоду – просто кивнул, выбираясь из-под защиты крыши под дождь.
– Идем? – Голос прозвучал глухо, заглушаемый шумом ливня.
– Да, – ответил Итан. – Пока не размыло дороги.
Корен протянул ему сверток, защищенный от влаги вощеной тряпкой.
– Возьми. На ходу поешь.
Итан развернул угол ткани. Внутри лежала жесткая ячменная лепешка и ломоть твердого сыра, уже покрытый капельками конденсата. Простая еда, но набить живот сейчас было важнее вкуса. Итан взял, сунул за пазуху, поближе к телу, чтобы хлеб согрелся.
– Сегодня много их было? – спросил он, когда они двинулись через двор. Сапоги чавкали в грязи, каждый шаг требовал усилия, чтобы не увязнуть.
– Трое, как всегда, – Корен шел рядом, не отставая, взгляд скользил по темным углам двора.
– Рыжий на своем месте. У окна, спиной к стене. Только сегодня он злой какой-то. Орал на своих, когда принесли еду. А те молчали, даже не огрызались.
– Значит, что-то случилось, – Итан перешагнул через глубокую лужу, грязь брызнула на штаны. – Или новости плохие пришли.
– Или случится, – поправил Корен.
Они свернули на главную улицу, затем на площадь. Грязь здесь была глубже, смешана с навозом и соломой. «Последний грош» светился мутными, запотевшими окнами, как единственный фонарь в конце тоннеля. Из щелей в дверях и ставнях вырывался пар, смешанный с запахом жареного мяса, дешевого табака и кислого пива. Звуки внутри глухо гудели – смех, стук кружек, чей-то громкий голос.
Итан остановился у двери. Прислушался. Сквозь шум дождя пробивался лязг стали – кто-то внутри снимал оружие у входа.
– Ты сзади, – прошептал Итан.
– Знаю, – Корен положил руку ему на плечо, коротко сжал и убрал.
Итан толкнул дверь. Тяжелая древесина скрипнула, петли протестовали, но поддались. Он вошел первым, мгновенно сканируя помещение: где вход, где выход, где тени, где свет. Корен – следом, заслоняя спиной проем, пока дверь не захлопнулась за ними, отрезая шум дождя и оставляя только шум живой, опасной толпы.
Внутри было душно, как в печке. Контраст с улицей ударил в лицо теплой волной, смешанной с запахом прогорклого масла, дешевого табака и мокрой шерсти. Здесь сушились посетители, оставляя на полу грязные лужи. Гул стоял такой, что слова тонули, не долетев до собеседника. Все сливалось в единый фон, безопасный для тех, кто хотел скрыться. В этом хаосе легко было стать незаметным.
Итан прошел к стойке, локтями раздвигая толпу. Никто не обернулся – здесь каждый был занят своим выживанием или забытьем. Он положил на прилавок две медные монеты. Крайние, последние на сегодня. Металл глухо звякнул о липкое дерево. Хозяин, толстый мужчина с засаленным передником и глазами, привыкшими не видеть лишнего, кивнул без слов. Налил кружку темного эля. Пена полезла через край, капая на столешницу, пахло дрожжами и горечью.
Итан взял кружку. Он не пил – жажда была не главным. Держал в руках, делая вид, что пригубливает, чтобы не выделяться. Пьяный не стоит с полной кружкой, трезвый не стоит с пустой. Нужно было быть как все – ни тем, ни другим.
А сам смотрел в угол, где сидели «вороны». Их было трое. Тот же стол, спиной к стене, но сегодня они сидели иначе. Рыжий – в центре, ссутулившись. Пальцы нервно покручивали пустую кружку, а на столе, придавленная кружкой, лежала свернутая бумага с пометками.
Двое других молчали, расставленные по бокам, как флаги на карте окружения. Они не пили, не ели, даже не разговаривали шепотом. В их позах чувствовалось напряжение, жесткое и холодное. Плечи приподняты, мышцы шеи натянуты. Руки лежали на столешнице рядом с приборами, но слишком близко к поясу, где под плащами угадывались рукояти мечей. Ботинки стояли не расслабленно, а развернуты носками наружу – готовая стойка для быстрого подъема. Они не смотрели друг на друга, каждый контролировал свой сектор зала.
Не так, как в прошлые разы. Тогда они смеялись, стучали кружками, обсуждали местных девок или качество эля. Было расслабленное ожидание выпивки и отдыха после службы. Сейчас они не отдыхали. Они ждали. Чего-то конкретного.
Итан сделал вид, что смотрит на огонь в камине, а сам слушал. Каждую ноту, каждую паузу. В таверне стало чуть тише – кто-то ушел, хлопнув дверью, кто-то уснул за столом, уронив голову на скрещенные руки. Шум опустился до гула, достаточного, чтобы скрыть их голоса от посторонних ушей, но не для тех, кто умеет слушать.
Рыжий заговорил, наклонившись к столу. Голос был низким, ровным, без эмоций.
– ...завтра на рассвете. У восточных ворот. Там меньше стражи, да и выезд прямой на тракт.
– Товар точно придет? – спросил тот, что сидел слева. Молодой, лицо еще не покрыто шрамами, пальцы беспокойно теребили край стола.
– Точно. Из Империи, по старому тракту. Наш человек там подтвердил. Весточку прислал вчера.
– А если местные? – Второй стражник, молчаливый здоровяк, наконец подал голос. – Городские торговцы не любят, когда мимо них проводят партии.
– Местные не полезут, – рыжий усмехнулся, и в его голосе появилась холодная уверенность. – Товар не для них. Слишком ценный.
– Кто тогда? – Молодой не унимался.
– Ты свои вопросы задаешь? – Рыжий поднял голову. Взгляд его прошелся по залу, тяжелый, сканирующий. Итан не отвел глаз, но и не смотрел в упор – замер, будто задумавшись о своем, расфокусировал зрение на дыме над камином. Взгляд скользнул мимо, не зацепившись.
– Нет, – быстро ответил молодой, опуская голову. – Свои вопросы я не задаю.
– Правильно. – Рыжий допил эль из второй кружки, поставил ее на стол с глухим стуком. – Товар особый. Говорят, из Брампии везут. Специалисты. Но это не наше дело. Наше дело – принять и отправить дальше. В цепях, если надо. Или без цепей – смотря, что там за птички.
Слово «в цепях» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как дым. Оно не нуждалось в пояснениях. Итан почувствовал, как за спиной напрягся Корен. Не оборачивался, не дергался – выучка. Только сжал кружку чуть сильнее. Воздух вокруг них стал густым, трудно было вдохнуть.
– Выходим, – прошептал Итан, не дожидаясь конца разговора. Он знал достаточно. Больше – риск.
Они вышли на улицу, когда дождь снова усилился. Холодные капли ударили в лица, смывая запах табака и страха.
– Товар, – прошептал Корен, когда они отошли на десяток шагов. Голос дрогнул. – Они сказали «в цепях». Это же...
– Люди, – закончил Итан. Он не смотрел на друга, смотрел вперед, в темноту улицы. – Рабы. Или пленники. Из Брампии.
– Да. – Корен остановился, вытер лицо рукавом. – Ты слышал их? Завтра на рассвете. Восточные ворота.
– Слышал.
– Мы должны что-то сделать. Может, к гномам? Они еще в лесу, мы успеем…
– Нет. – Итан покачал головой. Капли слетали с волос. – Не успеем. Да и не знаем, в какой стороне их искать в темноте.
– Тогда что? – Корен шагнул ближе, голос стал жестче. – Ты хочешь вмешаться?
– Мы должны их освободить.
– Освободить? – Корен помолчал, переваривая. В его словах было не сомнение, а ужас перед масштабом. – Ты хоть понимаешь, что говоришь? Их явно не трое, у ворот будет подмога. Они вооружены, обучены. А нас двое. И оружия почти нет.
– Я понимаю. – Итан повернулся к нему. – Если я пройду мимо сейчас – я ничем не лучше тех, кто держит их в цепях.
– И как ты это сделаешь? Словами их не убьешь.
Итан не ответил сразу. Мысли вертелись, цеплялись одна за другую, отсеивая невозможное.
– Нужно узнать, куда они повезут товар после ворот. И через кого. Может, они здесь не одни. Может, есть склад, посредники.
– Шпионить? – Корен фыркнул, но без зла.
– Для начала. А потом – действовать. Слепо бросаться нельзя.
– Ты хочешь войти к ним в доверие?
– Не я. – Итан повернулся к Корену. В темноте лица было не разглядеть, но голос звучал твердо, как сталь на наковальне.
– Ты.
– Я? – Корен ткнул себя пальцем в грудь.
– Ты работаешь в конюшне, тебя многие знают. Если они увидят тебя у ворот, подумают, что ты местный. Меня они не знают – я слишком тихий, могу вызвать подозрения. Я буду смотреть, слушать, узнавать маршруты. А когда придет время – скажу.
– Скажешь что?
– Что делать. Где ударить. Как уйти.
Корен помолчал, глядя под ноги. Потом кивнул, медленно.
– Ладно. Но если я попадусь...
– Не попадешься. – Итан хлопнул его по плечу.
Они вернулись в конюшню, когда дождь кончился. Тишина стояла звонкая, только капли падали с крыши. Пепел стоял у стойла, настороженно поводя ушами. Чувствовал беспокойство хозяев. Итан подошел, провел рукой по холке. Шерсть была влажной, теплой. Конь фыркнул, ткнулся мягкой мордой в плечо, поискал яблоко.
– Ты чего, старик? – спросил Корен, присаживаясь на бочку. Голос усталый. – Не спится?
– Пепел. – Итан гладил коня, чувствуя, как под ладонью дрожит теплая шкура. Живое существо, которое не знает про цепи и облавы.
Пепел вздохнул, тяжело, по-стариковски, и прикрыл глаза. Итан постоял еще немного, впитывая спокойствие животного. Потом отошел к бочке, сел рядом с Кореном. Достал из-за пазухи тетрадь, уголек. Бумага шуршала в тишине.
– Что будешь писать? – спросил Корен, глядя на огонек фонаря.
– План. Карту, время, люди.
Он открыл страницу, провел пальцем по шершавой бумаге, разглаживая складки. Потом начал выводить буквы, четко, крупно, и дублировать голосом для Корена, чтобы тот запомнил. Уголь скрипел, оставляя черный след на белой бумаге. След решения, от которого нельзя было отказаться.
Корен сидел рядом, склонив голову, читал по слогам через плечо, шевеля губами, повторяя про себя каждое слово. Свет фонаря выхватывал из темноты только их лица и лист тетради, остальное тонуло в тенях стойл.
«Товар – люди. Будут у восточных ворот на рассвете. Нужно узнать, кто встречает и куда везут.
План:
1. Придумать легенду.
2. Я – на площади, у лавки старьевщика. Оттуда видно ворота, но меня не видно. Там темно, много тряпья, можно слиться со стеной.
3. Если товар пойдет через город – иду за ним. Держу дистанцию. Если нет – узнаю, где будет стоянка. Склад, трактир, частный двор.
4. Корен идет к воротам. Делает вид, что ищет работу. Спрашивает у местных возчиков, у торговцев, что везут, куда, кому. Не лезет к стражникам, не привлекает внимания. Слушает, запоминает лица.
5. Найти, кто заказывал, если получится. Узнать имена
Риски: если узнают – бежать. Корен – в лес. Я – к кузнице. Гром, возможно, прикроет, если не спросит лишнего. Встречаемся у конюшни. Если один не пришел через час – второй уходит. Не ждать».
Корен кивнул. Правило было жестоким, но необходимым. Ждать значит погибнуть обоим.
– Понял. Час. У конюшни.
– И еще, – Итан добавил последнюю строчку, надавив на уголь так, что бумага чуть не порвалась. – «Сделать завтра».
Итан перечитал написанное еще раз, водя пальцем по строчкам, будто запоминая его каждой клеткой тела. Уголь местами размазался, но буквы читались четко. Он свернул тетрадь, аккуратно, чтобы не хрустнула бумага, и спрятал ее во внутренний карман, под рубаху, ближе к ребрам. Ткань шуршала в тишине конюшни. Корен сидел рядом, поджав ноги, и смотрел на него. В свете фонаря его лицо казалось старше, линии вокруг глаз глубже.
– Что за легенда? – спросил Корен тихо.
– Вчера придумал. В кузнице перебирал варианты, – Итан откинулся на стенку стойла, дерево скрипнуло. – Я – обедневший дворянин. Ты – мой оруженосец.
– И все? – Корен приподнял бровь. – Дворянин в дырявой куртке?
– А что еще? – Итан пожал плечами. – Простолюдин не носит меч открыто. А нам нужно будет оружие иметь при себе, чтобы не вызывать подозрений у стражников. Дворянин имеет право. Бедный дворянин вынужден работать руками. Это объясняет, почему я был в кузнице, если спросят.
– Имя. Ты имя себе придумал? Для «бедного дворянина» или кого там? – Корен поворошил сено, выискивая удобную позицию.
Итан замер. Это была мысль, которую он обдумывал весь вечер, пока слушал дождь.
– Придумал.
– Какое?
– Рейнард. Рейнард из Бьернса. Дальний родственник обедневшего рода. Бьернс далеко, на севере. Там никто не проверит.
– Почему я оруженосец? – Корен усмехнулся, но в улыбке не было веселья.
– Потому что ты верный. Потому что ты со мной с детства. Грубый, но преданный. Неотесанный, но на мечах рубишься хорошо. Это объясняет твою силу и то, что ты меня слушаешься.
– А если спросят, откуда мы? – Корен начал вживаться, голос стал чуть ниже.
– Из Гритранда. Бежали, решили осесть здесь. Слышали, что нужны воины для охраны караванов. А тут – стражники, подумали, может, они нанимают. Ищем, где бы приложить руки. – Итан выдержал паузу. – Это объясняет наш интерес к воротам и к людям в форме.
Корен хмыкнул, почесал затылок, оставляя грязную полосу на коже.
– А если спросят, почему ты, благородный, работаешь в кузнице? Гром может проболтаться.
– Гром не болтун. А если спросят другие – потому что деньги нужны. И потому что скрываюсь от кредиторов. В Гритранде задолжал, пришлось бежать. Тоже правдоподобно. Дворяне часто живут не по средствам.
– Ты это серьезно? – Корен наклонился ближе, свет фонаря упал ему на лицо, выделив скулы. – Вживаться придется по-настоящему. Ошибешься – голова с плеч.
– Абсолютно. – Итан повернулся к нему всем корпусом. Глаза в полумраке казались черными, без белков. – Если они спросят – ты ничего не знаешь. Ты просто слуга, который делает, что скажут. Меня зовут Рейнард. Я бедный дворянин, ищущий удачи. Мы не из Фархолда. Мы не знаем никакого Хенка. Мы никогда не видели виселицы на площади. Мы просто пришли в этот город искать работу. Понял?
Корен сглотнул.
– Понял.
– Повтори.
Корен поморщился, будто проглотил что-то горькое, но повторил, глядя Итану в глаза:
– Я – Корен, оруженосец господина Рейнарда из Бьернса. Мы ищем работу. Денег нет. Мы никого не знаем. Мы ничего не видели.
– И не слышали.
– И не слышали, – эхом отозвался Корен. Голос дрогнул на последнем слове, но он сдержался.
Проверка пройдена. Теперь это не просто слова, это броня. Итан встал, ноги затекли, и он поморщился. Подошел к стойлу. Пепел открыл глаза, стоял тихо. Смотрел темно-карим, почти человеческим взглядом, в котором отражался огонек фонаря. Конь чувствовал напряжение, но не шарахался.
– Завтра, старик, – сказал Итан тихо, протягивая руку. Пепел ткнулся влажным носом в ладонь. – Завтра многое решится. Ты только не беспокойся. Я вернусь. Обещаю.
В голосе была усталость, но под ней – твердое решение. Он обещал не только коню. Он обещал себе, что не станет трупом у восточных ворот. Конь фыркнул, теплое дыхание обожгло кожу, будто соглашаясь. Итан погладил его по мягкой губе, почувствовал биение пульса под тонкой кожей. Живой. Теплый. Настоящий.
– Спи, – сказал он Корену, не оборачиваясь.
– А ты?
– Я еще постою немного.
Итан остался стоять у стойла, глядя в темноту двора. Рука лежала на рукояти ножа. Рассвет наступит слишком скоро. Рейнард из Бьернса должен был выжить.
...
Утро десятого дня в Сорверфи было туманным. Туман лежал низко, плотный и влажный, как мокрая вата. Он стелился по земле, скрывая дороги, заборы и нижние этажи домов, глушил звуки шагов и скрип телег. Мир сузился до нескольких шагов видимости. Итан вышел из конюшни, когда небо только начало сереть, отливая свинцовым цветом. Воздух был холодным, сырым, оседал на лице мелкими капельками.
Корен спал на сене, укрывшись своим потрепанным плащом с головой. Дыхание было ровным, глубоким. Итан не стал будить – пусть отдохнет. День обещал быть долгим, и силы Корену понадобятся позже, когда он выйдет на площадь под своим именем. Итан поправил край плаща на друге, заглушив шаг, и тихо закрыл дверь стойла.
Он прошел к кузнице. Дверь была не заперта – Гром не давал ему выходной, но сказал вчера, что Итан может уйти по делам ненадолго, если огонь не погаснет. Внутри пахло остывающим металлом и золой. Итан подошел к горну. Угли тлели под слоем пепла, жар сохранился, красное свечение пульсировало в глубине. Он подбросил пару поленьев, раздул меха, пока пламя не занялось ровно. Гром не появлялся. Видимо, дела у старосты затянулись. Итан оставил ему записку на наковальне, придавив угольком, чтобы не унесло сквозняком. Несколько слов, что уходит по делам, вернется к полудню. Старик прочитает, поймет. Может, выругается за самовольство. Может, не заметит. Но огонь будет гореть. Это главное.
На рассвете Итан уже был на площади. Туман немного поредел у земли, но все еще скрывал лица. У восточных ворот суетились стражники. Их было четверо – на одного больше, чем вчера. Лишние люди означали важность груза. Рыжий стоял в стороне, чуть в тени арки, разглядывая дорогу, уходящую в лес. Рука лежала на рукояти меча, не расслабленно. Итан устроился у лавки старьевщика, напротив ворот. Присел на перевернутый ящик, натянул капюшон глубоко на лоб, пригнулся, будто рассматривая ржавые подковы, разложенные на прилавке. Отсюда было видно все, но сам он сливался с грудами старого железа и тряпья. Ждал.
Солнце поднялось выше, лучи пробивали серую пелену. Туман начал рассеиваться, подниматься клочьями вверх. И тут он увидел их. Со стороны леса, по разбитому тракту, двигалась повозка. Крытая, тяжелая, с высокими бортами, усиленными железными полосами. Лошадей было две, крупные, но шли тяжело, головы опущены. Возница – один, в сером плаще, лицо скрыто капюшоном, сидел прямо, не погонял лошадей без нужды. Рядом по бокам – двое верховых. Охранники. Доспехи скрыты под накидками, но контуры арбалетов за спинами угадывались четко.
Итан смотрел, не дыша. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Повозка подъехала к воротам, колеса вязли в грязи. Стражники окружили ее, сомкнули кольцо. Рыжий отошел от стены, подошел к вознице. Обменялись несколькими фразами – слов не было слышно, только жесткие кивки. Рыжий что-то передал – сверток бумаги или тяжелые монеты. Возница кивнул, натянул вожжи. Повозка скрипнула и въехала в город. Стражники сопроводили ее, замыкая строй.
Итан поднялся, стряхнул пыль с колен. Пошел следом, держась в тени домов, переходя от стены к стене. Повозка двигалась медленно, колеса чавкали по грязи, оставляя глубокие колеи. Сопровождающие не оглядывались. Они знали маршрут, чувствовали себя хозяевами. Итан держал дистанцию, растворяясь в утреннем движении города, пока они не свернули.
У самой площади, где улицы сужались, повозка свернула к старому складу. Кирпичное здание без окон, с тяжелыми дверями, окованными железом. Там уже ждали. Двое мужчин, в черных куртках, без знаков отличия, с арбалетами наготове. Лица закрыты шарфами. Рыжий и его люди подошли, начали разгружать. Итан замер у угла соседнего дома, прижавшись к холодной кирпичной кладке. Смотрел.
Сначала сняли брезентовый тент. Потом открыли задние борта с громким лязгом засовов. Внутри были люди. Итан насчитал пятерых. Мужчины, женщины – лица изможденные, грязные, глаза пустые, без надежды. На руках – грубые веревки, на ногах – тяжелые цепи, сковывающие шаги. Одежда в лохмотьях, у некоторых виднелись свежие кровоподтеки. Они не сопротивлялись. Не кричали. Не просили. Просто стояли, опустив головы, пока их грубо выводили из повозки и вели в темный проем склада. Один мужчина споткнулся на ступеньке, охранник пнул его прикладом в спину. Тот поднялся без звука.
Пальцы свело судорогой. Итан не заметил, как они впились в кожу. Мир вокруг потерял звуки, остался только лязг цепей и тихий стук собственного сердца, отсчитывающий секунды до ошибки. Запах страха и железа будто проник сквозь расстояние. Он смотрел, как «вороны» сгружают свой товар. Как люди исчезают в темноте склада, словно их никогда не существовало. Товар не исчезнет. Они закроют их в клетке, и город проглотит крик. План изменился. Шпионаж кончился – осталась охота.
…
Итан вернулся в конюшню, когда солнце стояло в зените. Жара навалилась на город, высушивая утреннюю влагу, поднимая пыль с дорог. Воздух внутри стойла был неподвижным, густым. Свет пробивался сквозь щели в крыше столбами, в которых танцевала пыль.
Корен уже проснулся. Он сидел на перевернутом ведре, склонившись над седлом. В руках была щетка и кусок кожи, он методично чистил ремни, натирая их маслом до блеска. Движения были механическими, успокаивающими. Увидев Итана, он поднял голову. Лицо было заспанным, но глаза сразу стали внимательными.
– Ну? – голос прозвучал хрипло после сна.
– Люди, – Итан снял плащ, повесил на крюк. Ткань была тяжелой от пота. – Пятеро. Трое мужчин, две женщины. В цепях.
Корен выпрямился. Щетка замерла в руке. Он не спросил «как они», не спросил «кто они». Это не имело значения.
– И что теперь? – спросил он тихо.
– Теперь – план. – Итан сел на бочку рядом, достал из-за пазухи тетрадь. Бумага была помятой, уголь размазанным. – Мы вдвоем не справимся. У них арбалеты, мечи, склад охраняется. Нам нужна сила.
Он открыл тетрадь, провел пальцем по вчерашним записям, перечеркивая их мысленно.
– Действуем по вчерашнему плану, – Итан захлопнул тетрадь. – Через час идешь к воротам. Ищи работу.
– А если спросят, почему я один? Где мой господин?
– Скажешь, что господин остался в городе, ждет вестей. Ищет жилье. Если возьмут – ты узнаешь, куда и когда повезут товар дальше. Какой маршрут. Сколько людей охраны.
– А ты? – Корен посмотрел на пустые руки Итана. – Ты куда?
– Я пойду к гномам.
Корен замер. Щетка медленно опустилась на колено. В конюшне стало тише, даже Пепел перестал жевать.
– Ты решил, – сказал он не вопросительно, а утвердительно.
– Решил, – подтвердил Итан. – Двое против отряда – самоубийство. Гномы – сила. У Торбена есть люди, оружие. И я сомневаюсь, что они не любят Гильдию.
– Когда?
– Завтра. На рассвете. Ты идешь к складу, внедряешься. Я – в лес. Если найду караван, приведу. Если гномы откажутся – мы тут же сбегаем. Они могут сдать нас. За награду или чтобы не иметь проблем. И будем думать дальше.
– А если согласятся? – Корен наклонился вперед, локти на коленях.
– Тогда будем освобождать. Ночью. Пока их не перевезли дальше.
Корен посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было страха, только усталое принятие. Он понимал, что обратного пути нет. Если они нападут на людей Гильдии, они станут врагами Империи официально. Бежать придется далеко и быстро. Потом он усмехнулся – своей широкой, кривоватой улыбкой, от которой морщины вокруг глаз глубоко прорезались.
– Я говорил. Ты сначала скажешь «нет», а потом сам предложишь. Упрямый, как мул.
Итан смотрел на свои руки, лежащие на коленях. На шрамы от ожогов и порезов. На въевшуюся в кожу угольную пыль, которая уже не отмывалась. Думал о том, что завтра он пойдет в лес. Что завтра он найдет гномов. Что завтра он попросит у Торбена то место в караване, от которого отказался. Просить помощи было сложнее, чем драться. Это означало признать слабость. Но сейчас выживание важнее гордости.
– Корен, – сказал он тихо. Голос был ровным, но внутри что-то сжалось. – Если что-то пойдет не так. Если меня не будет к завтрашнему вечеру... Пепел – твой.
Корен дернулся, будто его ударили.
– Не говори так, – буркнул он, отворачиваясь к седлу. Начал тереть кожу сильнее, агрессивнее. – Ничего не случится. Вернешься. Гномы не сдадут.
– Вернусь, – повторил Итан.
Он встал, подошел к стойлу. Пепел стоял спокойно, чувствуя настроение хозяина. Итан положил ладонь на теплую шею коня.
– Вернусь.
И сам не знал, верит ли. Слова были легкими, но судьба тяжелой. Он погладил коня в последний раз, развернулся и вышел из стойла. Тень от его фигуры упала на пол, длинная и темная, словно предвестие ночи, которая наступит слишком скоро.
...
Итан ушел в кузницу и отработал свою оставшуюся смену. Молот стучал ровно, выбивая искры из раскаленного металла, но ритм сбивался. Мысли были не здесь, не среди наковальни и углей, а там, в лесу, где ночевал караван, и на складе, где закрыли людей. Ничего не произошло, ничего не изменилось в мире вокруг. Гром ворчал на кривые гвозди, плевал на пол, требовал еще угля. Но внутри Итана все сдвинулось с мертвой точки. Только руки тряслись сильнее обычного, когда он ставил молот на место. Адреналин, копившийся весь день, начал отступать, оставляя после себя холодную дрожь.
Единственное, чем была забита голова Итана – обдумывание плана и его мельчайших деталей. Каждый шаг, каждый поворот головы, каждое слово, которое скажет Корен у ворот. Ошибка в одной детали могла стоить жизни. Вскоре работа была окончена. Гром кивнул на дверь, не сказав ни слова про записку. Итан вытер руки о ветошь, вышел в вечерние сумерки и вернулся в конюшню.
...
Ночь опустилась на Сорверфи быстро, как западня. Не было плавного перехода от дня к вечеру – просто свет погас, и тьма накрыла улицы, плотная и непроглядная. Итан не спал. Сидел у стойла на перевернутом ведре, гладил Пепла по теплой шерсти. Конь стоял тихо, чувствуя беспокойство хозяина, иногда поворачивал голову, тыкался влажным носом в плечо. Итан слушал, как дышит Корен на сеновале – ровно, спокойно, с присвистом. Это дыхание было единственной нитью, связывающей его с нормальностью. Завтра все должно решиться. Или они освободят тех людей, или останутся лежать в канаве у восточных ворот.
– Ты не спишь, – сказал Корен. Голос прозвучал из темноты глухо, без вопроса.
– Не спится.
Корен завозился на сене, потом встал с него. Подошел к стойлу, сел на перевернутое ведро рядом с Итаном. Молчал долго, разглядывая что-то в полумраке.
– Я сегодня ходил к воротам, – сказал наконец.
– Знал, что пойдешь, – Итан повернул голову. – Рассказывай.
– Делал вид, что ищу работу. Толкался среди возчиков, прислушивался. – Корен почесал затылок. – Товар привезли утром. Пятеро, как ты и сказал. Сгрузили на старый склад у площади. Охраны – двое у входа, с арбалетами, и еще двое внутри, по словам одного из возчиков, который помогал разгружать. Рыжий командует. Он там главный.
– Еще что?
– Склад старый, ходов два: главные ворота и черный ход со двора. Черный ход заперт изнутри, но снаружи засов слабый – я проверил, пока никто не видел. Если ударить с ноги, поддастся. – Корен помолчал. – Товар, говорят, через три дня повезут дальше, на запад. К перевалу. Там их уже будут ждать.
– Три дня, – повторил Итан. – Значит, завтра или послезавтра. Тянуть нельзя.
– Нельзя, – согласился Корен.
Снова замолчали. Итан смотрел в темноту двора, но краем глаза заметил, как Корен поправил полу плаща, и под тканью что-то блеснуло.
– Что это? – спросил он, кивнув в сторону пояса друга.
Корен замер. Потом медленно откинул полу, обнажая рукоять.
Меч был не новым – кожа на рукояти потемнела от времени, сталь покрывала сеть мелких царапин, но лезвие было чистым, без ржавчины, и в свете фонаря давало холодный, твердый отблеск. Обычный пехотный клинок, каких тысячи по всему Брампленду. Но здесь, в конюшне, он выглядел чужим, почти неприличным.
– Где ты его взял? – Голос Итана стал жестче.
Корен не отвел взгляда, но плечи чуть напряглись.
– Спросил у одного из возчиков, где можно раздобыть оружие. Он сказал, у старьевщика за площадью есть кое-что. Я пошел.
– На что купил? – Итан знал цену стали. Меч, даже старый, стоил больше, чем они оба зарабатывали за месяц. – У тебя нет таких денег.
– Нет, – согласился Корен. – Я ему не заплатил.
– Корен.
– Я сторговался. – Корен дернул плечом. – Старьевщик сказал, что ему нужен человек, который разгрузит телегу с железом на подворье. Я сказал, что сделаю. И еще три дня поработаю в лавке, приведу в порядок хлам, который годами пылится. А меч – задаток.
– Ты что, с ума сошел? – Итан подался вперед. – У нас нет трех дней. Ты не сможешь выйти на работу.
– Я соврал, – спокойно ответил Корен.
Итан хотел сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Он смотрел на друга – на его руки, грубые, в ссадинах, лежащие на коленях; на меч, который Корен добыл, поступившись своей гордостью. Корен ненавидит врать.
– Дурак, – сказал Итан тихо.
– Может быть. – Корен усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – Но оруженосцу с дубинкой никто не поверит. А так – я при мече. Как и положено слуге обедневшего дворянина. – Он помолчал, добавил жестче: – Не пойду я к ним с оглоблей, Итан. Не для того мы столько лет выживали.
Итан молчал. Хотелось ударить друга за эту глупость. И обнять. И сказать что-то, чего не говорил никогда. Вместо этого он просто кивнул.
– Меч хороший. – Голос прозвучал ровно, будто речь шла о гвоздях в кузнице. – Завтра покажешь, как им владеешь.
– Покажу, – Корен прикрыл клинок полой плаща. – Я за ним почистил уже, смазал. Думал, ты ругаться будешь.
– Буду. Потом. – Итан отвернулся к стойлу. – Спать иди. Завтра рано вставать.
Корен поднялся, потянулся, хрустнув позвонками. Уже у лестницы на сеновал остановился, обернулся.
– Итан.
– Что?
– На площади еще кое-что было. – Корен говорил тихо, будто не хотел, чтобы слова разлетались дальше стойла. – Я уже уходил, когда к складу подъехали еще двое. В серых плащах, лица скрыты. Рыжий вышел к ним, говорили долго. Я не слышал, но видел, как один передал другому сверток. Потом они уехали.
– Гильдия, – сказал Итан. – Или те, кто заказал товар.
– Или те, кто его примет. – Корен передернул плечами. – Не знаю. Но лица их я запомнил. И лошадей. Если увижу – узнаю.
– Хорошо. – Итан кивнул. – Спи.
Корен улегся не сеновал. Итан слышал, как он устроился, вздохнул, затих. Но дыхание долго оставалось неровным – не спал, думал.
Итан смотрел на стойло, где Пепел стоял тихо, опустив голову. Он достал из-за пазухи руну, подаренную гномом. Металл был холодным, тяжелым, с четкими гранями узора. Итан сжал его в кулаке, крепко, до боли. Через минуту показалось – он теплеет. Или это просто кровь горячее бежала по жилам, разгоняемая страхом и решимостью. Гномы верили, что металл хранит память. Итан не верил в это, но верил в вес слова. Торбен сказал «место есть». Итан сказал «нет». Теперь он скажет «да».
Завтра он пойдет в лес. Найдет гномов. Или не найдет. Тропы в темноте меняются, туман сбивает с пути. Но одно он знал точно: «вороны» в этом городе ошиблись. Они пришли с товаром. Думали, что могут купить и продать жизнь, как мешок зерна. Товар оказался людьми, а люди, даже в цепях, могут кусаться. Если у них будет кто-то, кто разрежет цепи.
Итан Веллер умел ждать. Прятался, менял имена, гнул спину на чужой работе. Но когда ждать больше не было сил – он действовал. Терпение не было добродетелью, если оно означало соучастие. Он убрал руну, закрыл глаза. Темнота за веками была гуще, чем в конюшне. Завтра. Утром он уйдет в лес. А к вечеру – кто знает? – может, в Сорверфи станет одним караваном меньше. Может, склад сгорит. Может, кто-то из «воронов» больше не увидит рассвета.
Итан закрыл глаза, но сон не шел. В темноте обострялись другие чувства. Он слышал дыхание Корена, тихое поскрипывание кожаной сбруи на стене, шепот ветра за стенами, гул ночного города, который никогда не спал полностью. В голове вертелись обрывки легенд, которые бабушка Линет рассказывала зимними вечерами у очага в Фархолде. Огонь тогда трещал, за окном выла вьюга, а ее голос был низким, успокаивающим.
О древних временах, когда боги ходили по земле, не скрывая лиц. Когда первые полубоги учили людей строить города из камня, а не из грязи, и держать меч так, чтобы защищать, а не грабить. «Мир несправедлив, внучек, – говорила она, поправляя одеяло на его плечах. – Но не потому, что боги так захотели. А потому, что люди забыли, зачем их создали. Забыли, что сила дана не для того, чтобы давить слабых».
Итан тогда не понимал. Был маленьким, думал об играх, о хлебе с медом. Думал, бабушка просто устала от жизни, от вдовства, от бедности и ищет ответы там, где их нет – в сказках стариков. А теперь, глядя в мрак конюшни, вспоминая пустые глаза женщин в повозке, он понимал: может, она и была права. Мир устроен так, что сильный всегда прав. Но не потому, что это правильно по законам небес. А потому, что слабые не умеют объединяться. Потому, что каждый сам за себя.
В легендах о Тарноне, первом полубоге, говорилось, что он спустился с небес, чтобы научить людей искусствам и магии. Что он создал святилища по всему Акану, где проводил ритуалы, благословляя достойных. Что каждый сильный герой унаследовал частицу его силы. Итан не знал, верит ли он в легенду. Он видел слишком много мертвых, чтобы верить в благословения. Но в то, что человек может стать сильнее, если не сдается – верил. Потому что видел это в себе. Потому что видел в Корене, который спал сейчас рядом, готовый пойти за ним в ад.
Итан открыл глаза. Посмотрел на свои руки в полумраке. На шрамы, пересекающие ладони. На мозоли, которые не сходили годами, став второй кожей. Эти руки не были руками героя из легенд. Они были руками рабочего, беглеца, убийцы. Но они могли держать меч. И могли резать веревки.
Завтра он пойдет в лес. Найдет гномов. Скажет Торбену, что передумал. Попросит помощи не как милостыню, а как сделку. А потом вернется в город – и сделает то, что должен был сделать пять лет назад. Не за тех пятерых в повозке, хотя их лица стояли перед глазами. За всех, кто смотрел на мир пустыми глазами, пока другие считали монеты. За принцип, который дороже жизни.
Он закрыл глаза, и на этот раз сон пришел. Тяжелый, черный, без сновидений. Как отрубил. Тело наконец поверило, что есть несколько часов покоя перед бурей. Дыхание выровнялось, вливаясь в ритм дыхания Корена и храпа Пепла. Конюшня спала. Но завтра она проснется вместе с ним.
…
Когда Итан проснулся, в щели между досками сеновала пробивался серый, безрадостный рассвет. Свет не обещал тепла, только обозначал конец ночи. Воздух в конюшне был неподвижным, холодным, пахло прелым сеном и сонным дыханием животных. Итан сбросил одеяло, мышцы затекли за ночь, тело ныло в предчувствии нагрузки. Но разум был уже ясным, острым, как лезвие на поясе.
Корен уже не спал. Он сидел на перевернутой бочке у входа в стойло, кутаясь в плащ. В руках он механически крутил огрызок черного хлеба, даже не пытаясь есть. Глаза были красными, будто он не сомкнул их вовсе, но взгляд – сосредоточенным. Он ждал.
– Пора? – спросил Корен. Голос был хриплым, низким, чтобы не разбудить соседей по конюшне, если они были.
– Пора, – Итан поднялся. Суставы хрустнули. Он проверил пояс: нож на месте, рунка в кармане, плащ сухой.
– Вернешься? – Корен не смотрел на него, смотрел на хлеб в руках.
– Вернусь, – ответил Итан. Не как обещание, а как факт. Если не вернется он, должен вернуться Корен.
Они вышли во двор. Дверь скрипнула, звук в тишине показался громким выстрелом. Итан замер, прислушался. Тишина. Город еще спал, только где-то далеко лаяла собака. Туман стоял плотный, молочный, скрывающий конюшню и кузницу уже в десяти шагах. Дорога превратилась в белую пелену. Это было хорошо. Туман скроет уход человека. И скроет возвращение. Или отсутствие возвращения.
Итан прошел к стойлу. Пепел стоял у решетчатой двери, уши настороженно подрагивали. Конь чувствовал перемену раньше людей. Итан протянул руку, провел по теплой шерсти холки. Пепел фыркнул, выдохнул тепло в ладонь, ткнулся мягкой мордой в плечо, поискал привычное яблоко. Но яблока не было. Было только прощание.
– Я за ним присмотрю, – сказал Корен, подходя ближе. Он положил руку на шею коня, рядом с рукой Итана. – Накормлю, вычищу. Не пропадет.
– Знаю, – Итан убрал руку. Оставлять коня было больнее, чем оставлять город. Пепел был единственной вещью, которая принадлежала ему полностью.
Они обменялись взглядами. Без слов. Без обещаний и клятв, которые ничего не стоят перед лицом смерти. Просто два человека, которые прошли через многое. Через голод, через бегство, через чужие города и чужие имена. Они знали, что могут положиться друг на друга. Если один упадет, второй прикроет. Если один умрет, второй закончит дело. Итан натянул капюшон глубже. Шагнул в туман. Сапоги бесшумно утопали в мокрой траве. Он не обернулся. Оборачиваться было плохой приметой. Корен остался стоять у двери конюшни, темное пятно на фоне серой мглы, пока фигура Итана не растворилась полностью, поглощенная утром.
Лес встретил его тишиной. Не той мертвой тишиной склепа, а живой, напряженной, когда кажется, что деревья затаили дыхание. Городские стены остались за спиной, скрытые пеленой тумана. Здесь воздух был другим – холодным, прозрачным, пахнущим хвоей, влажной землей и гниющей листвой. Никакой гари, никакой человеческой грязи. Только природа, равнодушная к проблемам людей.
Дорога, ведущая к горам, начиналась сразу за городской стеной, но дорогой ее можно было назвать лишь условно. Узкая колея, размытая вчерашними дождями, превратилась в сплошную полосу грязи, уходящую в густую чащу. Корни деревьев вспучивали землю, как кости гигантских зверей, спотыкаясь о которые, можно было подвернуть ногу. Итан шел быстро, но не бежал. Бег оставляет следы, бег шумит. Он ступал осторожно, выбирая места, где мох глушил звук шага, где грязь была тверже.
Время не поджимало в прямом смысле – солнце только встало. Но Итан торопился. Гномы могли уйти раньше времени. Они не люди, у них свой ритм. Если они решили выступить на рассвете, к полудню их след простынет в каменистой почве дальше по тракту. Догнать их там будет невозможно.
Итан свернул с основной колеи, углубляясь в кустарник. Так безопаснее. Вдруг на тракте патруль Гильдии? Он петлял между стволами, ориентируясь по направлению на север, к перевалу. Ветви хлестали по лицу, оставляя холодные царапины. Одежда мокла от соприкосновения с кустами.
Через час ходьбы он остановился. Присел на корточки, изучая землю. В грязи отпечаталось копыто. Не лошадиное – слишком маленькое, округлое. И рядом – след сапога с характерным рифлением подошвы. Гномья обувь. Они прошли здесь недавно. Грязь вокруг следа еще не успела наполниться водой.
Итан поднялся, уверенность вернулась. Они рядом. Еще полчаса – и сквозь деревья пробился запах. Не костра – гномы не разводят открытых огней днем. Запах вареной еды, конского пота и металла. Итан замер, прислушался. Лязг цепей, тихие голоса, гортанные звуки гномьей речи.
Он вышел на небольшую поляну, скрытую от тракта густым ельником. Караван стоял на привале. Пони были расседланы, паслись на короткой поводке. Гномы чинили упряжь, проверяли колеса телег. Торбен стоял у головной повозки, разглядывая карту.
Итан не вышел сразу. Сначала убедился, что нет засады. Что нет черных курток в кустах. Только гномы. Он сделал шаг вперед.
Итан нашел. И теперь самое сложное было впереди – убедить их помочь.
Лес расступился, выпуская Итана на берег быстрого ручья. Вода шумела по камням, заглушая шаги, но Итан все равно ступал осторожно. У повозки сидели две низкие фигуры, закутанные в плащи. Пони паслись рядом, тихо пощипывая траву.
Торбен узнал его сразу. Даже не вставая, он повернул голову, будто чувствовал вибрацию шагов. Поднялся медленно, опираясь на колени, разгибая спину с хрустом. Кивнул, не удивляясь.
– Mensch, – произнес он. Голос был утренним, хриплым. Он посмотрел на Итана, оценивающе скользнул взглядом по его одежде, испачканной глиной, по рукам, сжимающим рукоять ножа. – Передумал?
– Передумал, – ответил Итан. Он не стал подходить ближе. – Место еще есть?
– Место есть. – Торбен вынул из-за пояса трубку, короткую, черную от времени. Раскурил от уголька затухшего ночного костра, затянулся. Дым пах травами, сладко и горько. – Но скажи сначала. Зачем тебе караван? Деньги нужны? Дорога безопасная?
– Нет. – Итан помолчал, подбирая слова. Гномы не любили лжи.
– Помощь.
– Помощь? – Торбен выпустил дым, прищурился. – Гномы помогают за плату. Или за честь. Что ты предлагаешь?
– В городе люди. Их везут в цепях. Пятеро. Мужчины и женщины. Я хочу их освободить.
Гном смотрел на него долго. Молча. В его глазах не было осуждения, только расчет. Он оценивал риски. Вмешательство в дела Гильдии – это война. Война означает потери. Торбеном двигала не жалость, а баланс.
– Я знаю, – сказал он наконец.
– Что? – Итан подался вперед.
– Я знаю про товар. Мы видели, как их грузили в лесу. Вчера. Перед тем как войти в город. – Торбен сунул трубку в карман, лицо стало жестким. – Мы не вмешиваемся, человек. Это не наша война. Мы – торговцы.
– А если я попрошу? Не как торговец. Как человек.
– Ты просишь? – Торбен наклонил голову. – Просить у гнома – значит брать долг. Долг нужно возвращать.
– Прошу.
Гном смотрел на Итана. В его глазах не было удивления. Только спокойная, древняя мудрость, которая видела сотни таких просьб и сотни отказов.
– Ты знаешь, что будет, если тебя поймают? – спросил Торбен тихо. – Гильдия не судит. Они вешают. Или продают в рудники. Там ты не проживешь и года.
– Знаю.
– И все равно идешь?
– Иду. Мне некуда больше идти.
Торбен долго молчал. Слышно было только, как шумит ручей и жуют траву пони. Потом он повернулся к спутнику, сказал что-то на своем языке, гортанное и отрывистое. Тот кивнул, без вопросов начал собирать лагерь. Сворачивать пришлось быстро, но аккуратно.
– У нас есть личные счеты с Гильдией. Времени осталось до заката, –сказал Торбен, возвращаясь к Итану. Он взял свой молот, тяжелый, с длинной рукоятью. – Если ты хочешь освободить этих людей – мы поможем. Но ты должен понять одно: после этого ты будешь с нами. В горах, в Империи, куда бы мы ни шли. Ты не сможешь вернуться в этот город. Твое имя станет известно. Ты готов стать изгнанником навсегда?
Итан посмотрел на гнома. Потом на лес, на дорогу, уходящую назад, к Сорверфи. Там остался Корен. Там осталась конюшня, кузница, призрачная надежда на спокойную жизнь. Он не знал, сможет ли Корен уйти следом, но Итан не думал, что гном откажется принять и его, если понадобится. Но сейчас речь шла о нем.
– Готов, – сказал Итан.
– План есть? – Торбен проверил затяжку ремней на бронеплаще.
– Расскажу по дороге.
– Тогда идем. – Торбен поднял свой молот, перекинул через плечо. Движение было легким, несмотря на вес оружия. – Времени мало. А у нас будет много работы.
Они двинулись обратно к городу. Итан шел молча, чувствуя, как руна в кармане нагревается, будто живая. Может, это просто тело отдавало тепло металлу, а может, клятва начала действовать. Гномы шагали рядом, тяжелые, неумолимые, как скалы. Их сапоги стучали по корням, ломая сухие ветки. Они не скрывались. Теперь они шли на войну.
Туман рассеивался, солнце пробивало кроны деревьев. В его просветах уже угадывались стены Сорверфи. Серые, грязные, привычные. Но теперь они казались клеткой, которую предстоит взломать. Впереди был склад. Впереди были цепи.
Сегодня вечером здесь что-то случится. Итан знал это не потому, что видел знаки или слышал пророчества, а потому, что чувствовал напряжение в воздухе, как перед грозой. Для кого-то это был просто город, где нужно переночевать. Для Итана это станет полем битвы.
Он шел в ногу с гномами, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым ритмом. Мысли метались, но он не отгонял их. Сегодня они были нужны ему, как топливо для огня.
Он думал о Корене. О друге, который сейчас, возможно, стоит у восточных ворот, рискуя головой, чтобы выведать охрану. Корен не задавал лишних вопросов, не требовал клятв. Он просто был рядом. Если план провалится, Корен должен уйти. Это было единственное условие, которое Итан поставил себе твердо.
Он думал о Пепле. Старом коне, который так и не понял, почему хозяин ушел утром и не вернулся к обеду. Конь, который стал единственным существом, не требующим от него ничего, кроме покоя и яблока. После сегодняшней ночи пути назад не будет ни у кого.
Он думал о матери. О ее глазах у порога, полных немой мольбы. О Томасе, отчиме, который заменил Итану отца. Он бросил их, чтобы спасти. Чтобы их не нашли через него.
И он думал о Хенке. Старик всплыл в памяти четко, будто стоял рядом. Веревка на шее. Серые куртки вокруг эшафота. Тишина толпы, которая страшнее криков. Тогда Итан стоял в ряду зрителей. Тогда он был ребенком, слабым, безоружным. Тогда он сжал кулаки и ничего не сделал. Этот стыд жег его сильнее любого огня в кузнице Грома.
Итан не будет стоять в толпе. Он не будет сжимать кулаки в карманах. Он войдет в этот город не как жертва, не как беглец, прячущий тень. Он войдет как судья.
Лес расступился внезапно, словно невидимый нож разрезал зеленую ткань чащи. Деревья остались за спиной, обрываясь у края каменистой гряды. Внизу, в глубокой ложбине показался Сорверфи.
Итан остановился на краю обрыва. Ветер здесь был сильнее, он рвал полы плаща, холодило вспотевшую шею. Он смотрел на крыши, черепичные и соломенные, сливающиеся в единую серую массу. На башню старой ратуши, чернеющую на фоне неба, как сломанный зуб. На тонкие струйки дыма из труб, которые ветер сразу же рвал и уносил в сторону полей. Город казался игрушечным, ненастоящим, как поделка, сделанная ребенком.
– Ты готов? – спросил Торбен.
Гном не смотрел на город. Он смотрел на Итана. Стоял рядом, широкий, неподвижный, как валун. Молот на плече не давил ему, казался частью тела. В его глазах не было вопроса в человеческом понимании. Он не спрашивал о страхе. Он спрашивал о решимости. О том, готов ли человек перейти черту, за которой нет возврата.
Итан перевел взгляд с города на гнома. Потом снова на город. Он искал глазами восточные ворота. Склад у площади. Мысли не роились, они выстроились в строй, как солдаты перед боем.
– Готов, – ответил Итан.
Голос прозвучал тихо, но ветер не унес его. Это было не просто слово. Пять лет бегства закончились здесь, на этом обрыве.
Итан поправил нож на поясе. Проверил, как лежит рукоять. Свободно. Затем шагнул вниз.
Он сошел с тропы безопасности на склон, ведущий к стенам. Камни посыпались из-под сапог, скатываясь с сухим шорохом.
Торбен двинулся следом. Тяжелый шаг, лязг кольчуги под плащом. Второй гном замыкал строй. Они не скрывались.
Итан спускался в долину, и с каждым шагом город становился больше, реальнее, опаснее. Запах гари становился сильнее. Звуки улицы доносились яснее. Лай собак. Скрип ворот. Дыхание выровнялось, перестав сбиваться. В голове всплыли обрывки легенд.
Туман встретил их у подножия, обвил ноги холодной влагой. Сорверфи принял их в свои объятия. Итан выпрямился. Впереди были стены. Он ускорил шаг.
Итан шагнул вниз, растворяясь в тумане у подножия холма. Торбен не торопился. Он постоял мгновение, глядя на город, где вот-вот должно было вспыхнуть пламя.
– Der Mensch ist verrückt, – сказал он тихо. – Aber vielleicht ist das genau, was wir brauchen.
И шагнул следом.
