Он извинялся с робостью юнца,
Принёсшего унынье и разруху,
По полым доскам старого крыльца
Стуча в ночи прерывисто и глухо.

Он знал уже, что приоткрыта дверь,
Что огонек коптилки пляшет в сенях,
Что безысходности голодный зверь
Готов к прыжку из шумной тьмы осенней.

Что дед уже наверно с печки слез
И, закурив махорку для отваги,
Идёт, ворча под нос себе, сквозь лес
Теней, держа в руке клочок бумаги.

И дождь терзался, будто знал, в таком
Смятении стуча по стёклам звонко,
Что дед опять в последний миг, тайком,
За голенище сунет похоронку.

­­Ручонками хилыми, страшно робея,
В окно мне стучала замерзшая фея.
А я думал - дождь.

Хотела войти и немного погреться.
И хищницей кралась к молившему сердцу
Холодная дрожь.

Вечернее небо смотрело тоскливо,
Как тлел угольком на замызганном сливе
Игрушечный шторм.

А я не заметил, окутанный дрёмой,
Мелькавшую искорку в узком проёме
Коричневых штор.

Свинцом переполнились крылья и тело.
Слеза, на ресничке застыв, заблестела
И грустно стекла.

На улице было по-прежнему сухо.
Лишь первые капли развешивал глухо
На нитях стекла

Ноябрь, и, мешая с водою тоскливо
Следы башмачков на замызганном сливе,
Он прятал глаза,

Пока по стеклу, среди сотни таких же
Покинутых капель, все ниже и ниже
Стекала слеза.

Роняла, как листья, фразы,
Глаза опуская робко.
И я не заметил сразу,
Что сердце моё лишь кнопка.

Гранёные слёз алмазы
Стирали тоску как ластик.
И я не заметил сразу,
Что тело моё лишь пластик.

И тоненький, бледный лучик,
Чья вера росла и крепла,
Скользил в темноте тягучей
По каменным стенам склепа.

Всё было вокруг воспето
И соткано нежной тайной.
Но шёпот иного света
Услышала ты случайно.

Он вырос в момент до крика.
И стало ужасно ярко,
Так холодно, так безлико.
Тебе же напротив - жарко.

Томимая скрытой жаждой
Ты так задышала сладко!
Я чувствовал фиброй каждой,
Как быстро слабеет хватка.

Как плавит огонь минуты
И, осенью лишь ведомый,
Прощался навек с уютом
Горячих твоих ладоней.