***
/Владимиру Полетаеву/

Что заставляет в комнату входить –
смотреть, как рвётся смерть к листу бумаги?
Найти б иглу, продеть строчную нить
и выштопать прореху передряги.

Осина наштрихована в окне.
Обрывки снов, как бабочки на стенах –
но нет пыльцы в цветастых мулине,
лишь пыль лежит в заломах ламбрекенов.

Страничный снег, задумавший побег,
и льдины книжек стопкой возле двери.
Уже сметает солнечный узбек:
падений ересь, взлёты суеверий.

Шагнувший неотпетым за порог –
себя узнаешь в голосе осины:
сквозь корку пробивается листок,
в серебряной звенящей клейковине.

И махаон оранжевым крылом
собьёт иглу, нарушит срок ареста:
рванёт, как сумасшедший, напролом
в тот самый год, в тот самый день – воскресный.

Дань очевидна. День бескровен.
За Щучьим озером Некрополь зрим,
где Анна или в клавишах Бетховен,
или в шкафах висящие плащи
так соразмерны вздохам живших
и многое меж ними ищем,
что в траурной горсти не уместим.
Иначе у лисицы или птиц,
незначащих
и оттого незримых.
Где воронёнок выпал из гнезда
была среда –
я мимо шла и щурилась от дыма:
собака, поводок, батон под мышкой –
нарезанный, но преломлённый мнимо,
как будто судьбы воронят не пустяки.
Не лезь спасать, всё это слишком,
не зная птичьей жизни ни строки.
А он смотрел в надтреснутое небо,
и не искал моей руки,
и моего, увы, не трогал хлеба.
Четверг длинней на полверсты.
Я прячу взгляд, но палое не слепо,
так мёртвый глаз виднее сквозь кусты.
Окреп мой ворон и теперь идёт по следу,
рычит собака, и под чёрной курткой зги
сокрыта точка, но уже плечом задета:
шаги, шаги, шаги, шаги, шаги, шаги.