...И от тебя чудес уже не жду,
Прошла любовь, завяли помидоры.
Непринц

Говорят, что кущи помидорные
круглый год не вянут в тёплой Турции…
ну, а я пою стихи минорные
однолетней девочке Настурции.
У неё натура благородная,
лепестки изнеженно-тепличные;
как непросто хрену огородному
заслужить её вниманье личное.
Рядом с ней болтаются укропчики,
разные тюльпаны, да бегонии -
жидкие от пестика до копчика…
у меня серьёзней анатомия.
Погружая в почву корни крепкие,
разрастаюсь вширь круглогодично я…
и встречаюсь тайно с дурой репкою -
глажу ей поверхность ягодичную.

Апрельский воздух, словно млечный сок,
плывёт, сгущаясь, по лесной тропинке,
и тает снежно-сахарный песок,
теряя в нём последние крупинки.

Струится перламутровая прядь,
взволнованная лёгким дуновеньем;
и полной грудью хочется вобрать
хмельной нектар случайного мгновенья,
впитать скупой, неуловимый свет,
став для него неотделимой частью…

пожалуй, что другого счастья нет,
конечно, если есть на свете счастье.

Век уж мой измерен
Ю.М. Борисов

Век, что отмерен был Михалычу,
по всем приметам о-го-го…
глядит он в зеркало бывалоча –
Архангел смотрит на него.

Харизмы в лике том немерено,
всегда пострижен и побрит;
про силу зубра, а не мерина
такая внешность говорит!

И дамы чуют эту силищу,
и пробиваются сквозь лёд…
и гнётся крепкое удилище,
а у меня вот не клюёт.

И видя роль мою никчёмную,
провинциальную игру -
он, типа, скумбрию копчёную
ест, а не чёрную икру.

Он добр к таланту и бездарности,
к бродячим псам и кошкам, но
он ни за что из солидарности
не станет пробовать говно!
)))

Колючий ветер поиграл и стих,
на землю сыплет лёгкая пороша,
и навевает белоснежный стих
о чём-то очень близком и хорошем,
О чём-то мимолётном и простом,
как благодать, ниспосланная с неба…
как будто рос в пространстве я пустом,
и никогда не видел хлопьев снега.
Мне белый снег, и ближе, и милей
любой другой иллюзии небесной,
он для души целебней, чем елей,
и благодатней шелухи словесной.
Не взял я в стих из этой шелухи
ни одного снежиночного слова…

что проку их вмораживать в стихи -
они под утро исчезают снова.

Дружбан прислал мне фоторепортаж
не из ночного клуба, не из паба…
там на один большой скалистый пляж -
всего одна лишь бронзовая баба.

Я, пишет, близко к ней не подхожу -
мне и с причала хорошо всё видно;
гляжу и от восторга весь дрожу –
настолько эта баба миловидна.

Хоть и хрупка - ей ветер нипочём,
стоит над морем вечно молодая…
я от волненья в скважину ключом,
придя в отель, не сразу попадаю.

Вчера мне сон приснился в стиле ню -
как будто стих я ей шепчу на ушко…
засим из ежедневного меню
убрал я и сметану, и петрушку.

Не знаю, как свою умерить страсть,
ведь я поэт, а не буддистский бонза…
хотел её я давеча украсть -
не смог поднять конструкцию из бронзы.

))

Мне, как поэту, любо-дорого
смотреть на дальний свет звезды,
а вот, к примеру, гинекологу
он совершенно до одного места.
Есть в дальнем свете нечто важное,
что растворяется вблизи –
оно не тёплое, не влажное
и не берёт его УЗИ.
Я и во сне не в состоянии
звезду потрогать ни шиша –
любуюсь ей на расстоянии,
от восхищенья чуть дыша;
Нет слов – сплошные ощущения -
гляжу на зыбкий свет, мыча…

так я прозрел от посещения
тобою женского врача!

Снег в феврале скукожился, осел,
стал вместе с небом безнадёжно сер -
расплылся кашей с грязью вперемешку.
Но я люблю забытый богом край -
расцвёл подснежник – вот тебе и рай,
лови мгновенье радости – не мешкай!
И благодарный вздох слетает с губ…
Бог неспроста так нарочито скуп -
чем тоньше лучик света – тем чудесней!
И кажется, что отступает ад,
и расцветает цитрусовый сад,
и льётся с неба ангельская песня!

Всё шире расползается в судьбе моей прореха,
и три моих желания сплетаются в одно:
напиться, застрелиться и куда-нибудь уехать –
зарыться, в общем, с головою в илистое дно.

Противлюсь я невзгодам всей душою карасиной,
мерещится в кошмарных снах мне отблеск ножевой,
и чую, что нешуточно запахло керосином…
нельзя же так, ведь я ещё практически живой!

Но с нашим братом разговор у рыбака короткий,
пока ещё ты свеженький - за жабры и под нож;
вон, друг мой трепыхается уже на сковородке -
такой интеллигентный был и добрый, ну и что ж?

Сырая осень не жалеет слёз,
однако ей ни капельки не легче…
и мокнет под дождём бродячий пёс,
в надежде встретить милость человечью.
Он беззаветно верит в благодать
и в тех людей, кто следует завету:
«Купи колбаски, накорми, погладь -
и пёс вильнёт хвостом тебе за это».
И бедолага ластится к ногам –
ждёт угощенья, не скупясь на ласку;
хватает на лету подачку: «Ам!»
и смотрит, будто не было колбаски…

Я смог лишь осенить его крестом,
благословив святым колбасным духом,
а он перекрестил меня хвостом
и принялся чесать себя за ухом.

Осень чистая, светлая, неземная...
Laura Li

Осень чистая, светлая, неземная -
хоть стихи, хоть картины с неё пиши…
и дрожит на ветвях тишина лесная,
отражаясь в зерцале твоей души.
Листья-ангелы, сонно зевая, кру́жат,
по спирали слетая с деревьев вниз…
и один, как по небу, плывёт по луже -
заплутавший в осеннем лесу Улисс.
Он изрядно потрёпан судьбой, однако
трепыхается, жаждой любви ведом;
осень светлая – это его Итака,
благословенный дом.

Мне друг прислал четыре фотки аж -
мне сразу показалось, что из рая:
приморский вид на горы и на пляж,
где ангелы, разлёгшись, загорают!

Мне лично ничего не говорит -
откуда прилетел сей дух приморский;
какой язык: арабский ли, иврит,
или в ходу у них там черногорский?

- Я сам, дружбан, ни духом и ни сном -
мне написал он в разговорной ленте,
- я лично говорю на отпускном,
понятном в этом месте диалекте!

Щелчком перстов прошу налить винца –
для этого не нужен переводчик…
изображаю краба и тунца
и запеканку из верчёных почек!

Я в этом смысле знатный полиглот -
жизнь полной грудью в отпуске глотаю…
и долго мне компот не льётся в рот
когда домой обратно прилетаю!

))

Ничего нам так не греет душу,
как степная ширь родимых мест,
помнишь, сердцу милые Кутуши –
светлый Курманаевский уезд?
В рюкзаке стакан и поллитровка
и, на закусь, свежий огурец…
лишь для нас на берегу Бобровки
в кушерях насвистывал скворец!
Как же было мне легко и сладко
утонуть в сплетеньи нежных рук
и впадал в тебя я без остатка,
как Бобровка в реку Бузулук!
Ошалев от первого экстаза,
мы уже не ощущали ласк…

утром ты уехала в Лабазы,
ну, а я вернулся в Мухосранск.

Лауре Ли

Похоже в мире всё идёт по кругу,
я в этом круге грежу наяву:
через года протягиваю руку
и глажу изумрудную траву.
Я вижу в бликах радужного света
ту женщину, что больше всех нужна,
она жива и радуется лету –
о как улыбка мамина нежна!
Я просыпаюсь – ни травы, ни мамы,
и катится слезинка по лицу
и думаю, как мне подольше в яму
не дать сойти любимому отцу.
А за окном с утра поют синицы –
наверное, почуяли весну…

я, разомлев, опять сомкну ресницы,
поверив удивительному сну!

Молчи, скрывайся и таи…
Ф.И. Тютчев

Молчи, скрывайся и таи
о чём писал ты раньше в чат -
не то сосайтники твои
в момент тебя изобличат!
Пускай в душевной глубине
ты мыслишь в ракурсе ином –
заткнись, не то тебя оне
смешают с грязью и говном!
И скормят Церберу у врат,
когда захочешь ты сбежать -
в чём сила и в чём правда, брат,
тебе ль убогому решать?
Лишь жить в себе самом умей -
глубинно, скрепно, как народ,

да будь всех в мире ты умней –
закрой, пока не поздно, рот!

Дождинки дней сливаются в года,
их рокот с каждой вехой всё угрюмей,
и заливает мутная вода
моё добро, хранящееся в трюме.

Ах, тёмная, бездонная река,
как в светлом детстве я её пугался,
но, устремив свой парус в облака,
я сквозь туман летел на правом галсе.

Я много раз стенал и падал ниц,
как дикий зверь, сражаясь с адским ветром,
но видит Бог, что я своих границ
не уступил ему ни сантиметра…

С годами парус сдулся, обветшал,
и я стою беспомощно на рейде...
и ощущаю, что моя душа,
как никогда, нуждается в апгрейде.

Я был в прошлой жизни котом.
Не евнухом пухлым и жалким…
-------------------------------------
Лизал сам себя языком.
В детали вдаваться не буду…
--------------------------------------
Теперь же – в обличье людей.
Но прежней осталась натура…

Валерий Зайцев 3

Валера в прошлой жизни был конём,
одним из самых резвых в кавалерии;
и всё, что было доблестного в нём –
досталось по наследству и Валерию.
Не пашет он, не сеет и не жнёт,
но рвётся в бой и ржёт - не унимается…
бывало так заливисто ржанёт,
что клячи на конюшне отзываются.
При виде конской стати Купидон
с большой опаской смотрит на Валерия -
детали у Валерия, пардон,
сравнимы с дальнобойной артиллерией.
Он выглядит пугающе, притом
всё реже говорит по-человечьему…

теперь не грех скрестить его с котом –
пусть лижет яйца, если делать нечего.

Допустим, умер Бог, а мы — за ним.
Борис Панкин

Мир длился без конца и без начала -
в нём не было ни радости, ни грусти…
и вдруг из ниоткуда прозвучало
единственно возможное: «Допустим…»
Допустим, что вселенная конечна,
как в бездну кем-то брошенное слово;
а жизнь, как вспышка света, быстротечна
и скоро тьма её объемлет снова.
Допустим, всё вокруг исчезло разом
и нету никакого мирозданья…

и тут в немом бессилье меркнет разум,
и Бог приходит в полное сознанье!

Неделю уповаю на авось
и образ Богородицы Марии…
жизнь мамы для меня сегодня - ось,
всё остальное - мрак периферии.
И в этой тьме попробуй - не свихнись,
не захлебнись в тоске суицидальной…
а за окошком тополь рвётся ввысь,
макушкой машет мне пирамидальной.
Мы с ним, как ошалелые, вдвоём
глядим на небо мрачное с опаской…
авось мы с мамой всё же доживём
до Светлой Пасхи…

__________________________________

…там будет у неё другая жизнь:
уютный свет, из облака перина…
мне люди соболезнуют: «Держись!»
но не могу нащупать я перила.
Её душа теперь взметнулась из
могильной тьмы к Вселюбящему Богу…
ну а меня ведёт куда-то вниз
туманная и скользкая дорога.
Но надо жить и верить до конца,
что свет любви сильней, чем адский морок,
во имя овдовевшего отца,
и всех родных, кто мне безмерно дорог!

И вроде разума в избытке,
и вроде есть кого любить -
пустые мелкие обидки
нам не дают спокойно жить.
Зарос наш двор травою сорной,
цветёт вовсю чертополох,
и по скамейке беспризорной
мышиный стелется горох.
А помнишь, было всё иначе -
мы были вовсе не враги;
и всё равно, кто первый начал –
мы оба просто дураки!
Возьму ещё одну попытку
и завтра первый позвоню…

пустые мелкие обидки
всё выжигают на корню!

Я по ночам у осени краду
цветные сны, но зиму не обманешь;
лишь ты в моём заснеженном саду,
назло седым ветрам, благоухаешь.

И я бегу в блаженный сад любви
прочь от шальных метелей и морозов,
где роза, как её не назови,
через года всё так же пахнет розой.

Всё остальное - тлен и шелуха,
что не дают уснуть осенней ночью,
обрывки бестолкового стиха
и оспины никчемных многоточий.

И знаю я, почти наверняка,
что пьём из одного мы родника.

Уснула жена молодая –
красивая, мило молчит.
И грудь – так упруго – нагая
соском шоколадным глядит.

(Виктор Левашов)

Спит жена моя родная –
в дырочку сопит,
плоть её немолодая
тоже мирно спит.

Ротик спит и дремлет ушко,
глазик смотрит сны,
дышит сном её подушка
с правой стороны.

Спит рука её нагая –
почему одна?
потому что мне другая
сбоку не видна.

Спит сосок, но он при этом
смотрит на меня…
Вот такая у поэта
в голове фигня.

Мы любим всё скупее и короче -
у нас на это множество причин...
от наших рук несчастный Тамагочи
давно бы виртуально опочил.
А мы вполне ухожены и сыты –
глядим на дождь, как совы из дупла,
и ждём, когда прольётся через сито
хоть капля драгоценного тепла.
Но лес укутан клочьями тумана,
луна и звёзды в небе не видны...

с небес летят крупинки белой манны,
они, как свет, чисты, но холодны.

А может, забьём на культуру,
так проще, сама посуди -
уже пол-России натурой
открыто торгует в сети…
венец сексуальной свободы –
публично исполненный акт,
внедрённые в плоть «охмибоды»
вибрируют музыке в такт.

Конечно, для нашего брата
вибратор плохой конкурент,
но он производит вибрато
в любой подходящий момент;
медсёстры, швеи, продавщицы,
какого вам надо рожна,
ужели вам эта вещица
для полного счастья нужна?

Полжизни вы мучились втуне,
а тут каждый миг – результат…
вот так же вибрирует в думе
и каждый второй депутат;
и ты их на землю с насеста,
попробуй теперь – прогони,
надрать бы им мягкое место,
но только об этом ни-ни….

И всё-таки лучше быть нищим,
чем жирным, как боров, рабом…
вот только б не выломал днище
священник увесистым лбом;
а счастье всегда где-то рядом -
оно уловимо едва,
его вечно делает адом
весёлая наша блядва.

Я приторный елей телячьей нежности
не лил на вашу голову сознательно -
иначе мне со всею неизбежностью,
пришлось бы проявить рефлекс сосательный.
Теперь и вы ко мне совсем не ласковы
и молоком других теляток поите;
других бычков вы потчуете сказками,
и обо мне почти уже не помните.
И всё у вас, по-видимому, здорово,
никто на вас не лает, не ругается,
а мне пастух Макар за крутость норова
грозит кнутом, но бить остерегается!
Гляжу я на него с большой опаскою,
лишь отвернусь – он вдарит обязательно,
а я на самом деле очень ласковый,
но перерос давно рефлекс сосательный.

Я вас любил так искренно, так нежно,
как мог лишь малоопытный поэт,
о, я реминисцировал, конечно,
но в этом ничего дурного нет!
Не так уж просто вырваться из плена
пропахших пылью времени кулис,
я видел в вас Прекрасную Елену
и вожделел ваш образ, как Парис.
Я обожал вас, словно Зевс Европу,
как мёртвую царевну Елисей,
я представлял вас верной Пенелопой
и был вам предан, словно Одиссей!
Не говорю уже о Маргарите -
вы были ею с ног до головы,

хотя в моих мечтаньях, извините,
вполне возможно, были и не вы.

По вечерам у пятого подъезда
с улыбкой просветлённо-бестолковой,
как будто охраняя дом от бездны,
сидит недвижно Надя Судакова.
В её руках котёнок прячет когти
и греет нос в холодную погоду;
и растворить способна бочку дёгтя
она в обыкновенной ложке мёда.
Всё у неё по жизни в мармеладе,
и прошлых лет нисколько ей не жалко;
и льётся свет, когда смеётся Надя…

Пошли, Собес, ей добрую хожалку!

Ложь твоя

Ложь твоя - игра, забава, шалость.
Ври, не останавливайся, пей!
Вспомню вдруг - а что нибудь осталось
от шампанской легкости моей?

Мне ли - и поэтке, и прозайке
не вписать в сегодняшний спектакль
и кастрюльный век домозозяйки,
и короткий выход femme fatale.

Шариком луна укатит в лузу.
Ты и не заметишь, захмелев,
ни моих гигантских недоплюсов,
ни микроскопических проблем.

И качнется вечер, пьяный в стельку.
Я тебе поверю сгоряча.
И призывно красная бретелька
упадет со смуглого плеча.
(Аня Сироткина)

Я всегда любил mit Worten spielen,
но сейчас ни капельки не вру,
говоря, что я к тебе пришпилен,
словно месяц к звёздному ковру.
Я тобой сейчас распахнут настежь -
на ветру дрожит моя душа,
захмелев, шепчу:
- das ist fantastisch!!!
До чего ж Аннетта хороша!
Угодил бы шариком я в лузу,
если б не ущербный правый бок -
ни к чему тебе такой кургузый,
однобокий недоколобок!
И тебе не жаль меня (не так ли?)
что растаю скоро в темноте!
И в твоём сегодняшнем спектакле
я не докачусь до Décolleté!
:)))

ГОРЕЛА ЛАМПОЧКА...

Горела лампочка "на сорок"
и воздух был чертовски сух,
в углах таился хищно морок
и тишина ловила мух.

(Андрей Мудров)

Горела лампа на столе во тьме холодной,
На лист бумаги падал круг светодиодный.
Ложился снег на подоконник, словно вата,
Искрясь от белого луча в четыре ватта.

Неровным почерком на лист стекала ода,
Горели в лампе ночника светодиоды.
И если брать в расчёт советскую раскладку,
Ночник светил не хуже, чем «сорокаваттка».

И рассчитавшись, наконец, с энергосбытом,
Душа парила, вознесясь над мелким бытом.
А впрочем, в доме было так тепло и сухо,
Что ожила и воспарила даже муха.

Мело, мело во все концы по всей планете,
Но выручали, как всегда, электросети.
Как сто свечей, горела лампочка, однако,
Андрей Мудров не переплюнул Пастернака!

На тёмную землю свыше нисходит холодный свет, и он в тишине, я слышу, шуршит, превращаясь в снег. Ещё не расставшись с летом, мы снега едва ли ждём, и тонкие нити света срываются вниз дождём. Бормочем, бредя по лужам: «Скорей бы пришла зима», о Господи, нас не слушай - мы выжили из ума. Мы горстка опавших листьев, ещё не достигших дна. Как много фальшивых истин, лишь осень на всех одна.

Зачем, зачем меня вы бросили
в промокшем драповом пальто
на произвол унылой осени
по наущению Барто;
разбередили травму детскую,
хоть мне давно уже не три;
иссякла сила молодецкая
у зайки бедного внутри.

Но, исхитрившись, тем не менее
я со скамейки всё же слез
и в то же самое мгновение
вдруг потерял к вам интерес.
Смотрю на лавочки окрестные
и на людей, с открытым ртом –
как много в мире интересного
помимо творчества Барто!

Как ни сладка спасительная ложь,
наш океан становится всё уже,
но ты самоотверженно плывёшь
на серебристом пёрышке по луже.
И не беда, что ветер бьёт в лицо
и иссушает слипшиеся губы -
досадно, что сжимается кольцо,
и всё идёт стремительно на убыль:
вино, луна, унылый горизонт,
что был когда-то ярким и огромным...
теперь же он сложился, словно зонт,
и стал невыносимо монохромным.
Обрывки чёрно-белых миражей
с ночных небес свисают, словно пакля;

И нет в фасосской амфоре уже,
как ни тряси вверх дном её, ни капли.

Бесшабашное

Весенние забыты холода,
Июнь ретиво скорость набирает
И я в своём вчерашнем робком "да" -
Решительней любого самурая,

Храбрей портняжки, круче кинодив
И каждого пирата бесшабашней!
Не жди чудес - у всех меня кради,
Пока сидят Рапунцели по башням.

К зиме не торопись, моя строка,
Где буду я спокойнее и строже...
А лето потакает дуракам,
Прикладывая к ранам подорожник.
(Аник-Аник)

От сказок не осталось и следа,
Прошла пора отважных Дон Кихотов;
И ты, не веря в чудо робких «да»,
Сама из башни вышла на охоту.

Ты без труда смогла меня настичь
И затянуть своих объятий лассо;
Не поняла сначала, что за дичь,
Но знала, что ни рыба и ни мясо.

Я был неплох собою и высок...
Твой взгляд меня сканировал так томно,
Что при попытке спрятать клюв в песок,
Я был нокаутирован бетоном.
:)

Мы летим над радугой, всё лишнее
сброшено безжалостно за борт.
Впереди сияет небо вышнее,
но закрыт для нас воздушный порт.
Не дают посадку нам диспетчеры:
ни Матфей, ни Пётр, ни Лука.
И плывут под нами синим глетчером
сбившиеся в кучу облака.
Без какого-либо разрешения
ангелы садятся на карниз.
Ну а мы, прервав своё кружение,
мимо них несёмся камнем вниз!
А внизу тоска и тьма кромешная,
веет дух тлетворный и глухой.
И, очнувшись, наши души грешные
снова обрастают шелухой.

Послевоенная пора -
семь душ в убогой комнатушке.
На ветхой печке до утра
мерцает тусклая коптушка.

На первый взгляд она груба,
но озаряет светом книжку;
И в бой походная труба
зовёт отважного мальчишку!

И лижет детское лицо,
сверкая, бешеное пламя!
И вместе с раненым отцом
он из огня выносит знамя!

Но, вспыхнув, дрогнул фитилёк
и папку словно подкосило...
Сын никого не уберёг,
хотя сражался, что есть силы!

Я помню, бабочкой ядовитой металась ревность в моей груди, и ветер северный ледовитый сбивал с начертанного пути. Душа томилась и трепетала, мосты воздушные шли на слом, и кровь стекала полоской алой по кромке между добром и злом. Но злая бабочка в этой битве была нещадно опалена. Я обратился к святой молитве и пала с глаз моих пелена. И я увидел на снежной глади спокойно льющийся, ровный след. И был в твоём милосердном взгляде неодолимый и мягкий свет. В нём было столько тепла и ласки, что мог растаять полярный круг. И время стало густым и вязким - как будто замерло всё вокруг. Лишь тонкий пульс на твоём запястье напоминал о стезе земной. И я поверил в любовь и счастье - они поныне всегда со мной.

Она владела пёстрой половиной
Обоим нам приснившегося сна;
И я летел в том дивном сне лавиной
К подножью гор, где правила весна!

Она была и трепетной, и нежной,
И скромной, как цветочек луговой;
И я накрыл волною белоснежной
Невинное созданье с головой.

И бабочек беспомощная стая,
Вспорхнув, не смела сесть на белый снег,
Но прикоснувшись к нимфе, я растаял,
И от меня остался мокрый след.

Пусть я исчез, блеснув росой на ветке –
Зато цветут и пахнут наши детки!

Пирожок с повидлом
Ем я очень вкусный,
А дружку завидно,
У него - с капустой.

Съел я половинку -
Сразу стало видно
Сладкую начинку
Пирожка с повидлом.

Выбирал я честно,
Чтоб мне было пусто -
Из того же теста
Пирожок с капустой.

Знаю, мой дружочек,
Как тебе обидно!
На, возьми кусочек
Пирожка с повидлом.

Я сам не свой, и злюсь, и ною,
И бьюсь об стену головой -
Как не крути, всему виною
Проблемы в сфере половой!
Вот, например, Адам без Евы
Не мог прожить и пару дней,
Всё от того, что путь налево
Вёл всё равно обратно к ней.
Быть поневоле верным мужем,
Не пожелаю и врагу:
Отдам и девушку, и ужин -
Я с ним тягаться не могу.
Он и настырней и моложе,
Сметает всё в один присест;
И вижу я по сытой роже -
Он и ночами тоже ест...
А я - застенчивый и робкий,
И пиво литрами глушу;
Иду всегда по узкой тропке
С работы прямо к шалашу.
Там ждёт меня моя родная,
Навек любимая жена!
Теперь (мне кажется) я знаю,
Что мне другая не нужна!

Лауре Ли http://litset.ru/publ/3-1-0-31887

Из вербальной коридорности
ты ведёшь меня в гостиную,
я вхожу со всей покорностью
в атмосферу суггестивную.
В окружающей цикличности
нарастает неизбежное -
мы почти уже не личности,
а пылинки центробежные.
И, отдавшись бесконечности,
мы скользим, как привидения:
я – в наивной детской млечности,
ты – в кисейном сновидении.
Жаль, не вечно царство сонное,
пробуждение - как всплытие;
и томит болезнь кессонная
нас остатками наития.

С благодарностью Лауре Ли за вдохновение)

И грянул град! В безудержном пике
Армада льдинок ринулась на город.
И замерев в ближайшем тупике,
Я ощутил сквозной осенний холод.

Казалось, нет для осени преград
В пространстве прорисованном нечётко,
И рухнет крыша, если этот град
Не прекратит выплясывать чечётку.

Во мгле метнулась кошка… или бес? -
Все существа и днём в ненастье серы;
Вот-вот и с опрокинутых небес
Прольётся вниз поток огня и серы…

А может, это вижу я во сне?..
У ног моих в клубок свернулась кошка.
И в запотевшем стареньком окне
Вдруг проступила детская ладошка.

Шел дождь, дымилась мокрая зола,
И мысли, как бездомные собаки,
Плодились в жутком холоде и мраке,
Не ведая ни света, ни тепла.

И в желваках набухших мраком стен,
Пытаясь разорвать себя на части,
Я узнавал свои мечты о счастье
И совесть, не простившую измен.

А кто-то ничего не замечал -
Так безрассудно счастливы другие;
И в недрах плоти зрела ностальгия,
И белоснежный близился финал.

Больная память в тайне от врача,
Укрыв от лишних глаз свечной огарок,
Прошла весь путь сначала, без помарок,
И возгорелась новая свеча.

Всё хорошо, любимая! В аду
весьма тепло в любое время года!
Здесь важно не идти на поводу
у собственной душевной непогоды.
Я долго не писал тебе, прости –
замучила всегдашняя рутина.
И всё, что здесь пытаюсь я плести -
Похоже на паучью паутину.
Ты думаешь, что эти кружева
На самом деле сотканы из пуха...
Порвать бы их, пока ещё жива
твоей души беспомощная муха.

Пусть я недальновиден, но не глуп
И даже стал с годами дальнозорок.
Готов вступить (спустя три года) в клуб,
Для тех, кому натикало за сорок.
Я, словно танк, спокоен - это плюс,
Ленив и неподъёмен – это минус,
По мне рыдает старый добрый блюз,
И нагло ржёт насмешливая Venus.
И, кажется, уже не пригласят
Меня на встречу те, кому за тридцать.
А к тем, кому с лихвой за пятьдесят –
Ещё успею присоединиться…
Чем дальше в лес, тем уже этот круг -
Преодолеть его тиски непросто.
Не дай мне Бог вступить в скучнейший клуб
Для тех ребят, кому за девяносто!

Лауре Ли

Независимо от погоды,
так и хочется влезть в петлю,
ибо степень моей свободы
в данной точке равна нулю.
Став незыблемой единицей,
покорившись своей судьбе,
в обрисованной мне границе
я замкнулся, как вещь, в себе.
Ты наткнулась на бледный абрис
неприметной моей души.
У тебя есть теперь мой адрес,
если веришь в меня – пиши.
Если волны мятежной речи
будут биться о мой причал –
скрипом, стоном, но я отвечу,
даже если сто лет молчал.

Небо расколется надвое молнией длинною,
Вспыхнет, и вновь станет чёрною-чёрною бездною!
И содрогнётся от страха душа андрогинная,
Будто раскрылись и хлопнули двери железные!

И упаду я в беспамятстве в пропасть глубокую,
Где только ниточка тянется к свету из темени,
Где вместе с телом и память моя однобокая
Будет надёжно привязана к месту и времени!

Как ни крути, даже если без бога и мистики,
Жизнь (потому на неё словно дети и ропщем мы) -
Это привязанность древа к зелёному листику,
И, пожелтев, подчиняется частное общему.

Общий закон! Адвокаты и право безмолвия -
Дело пред смертью для всех и всегда бесполезное!..
Небо расколется надвое длинною молнией,
Вспыхнет, и вновь станет чёрною-чёрною бездною!

Любовь, как тяжелейшая ОРВИ,
Проникла в одночасье нам под кожу.
Она живёт, мутируя, в крови
И убивает нас самих, похоже.
Мы при смерти, но это не предел…
И всё, что в этой жизни нам осталось -
Лечить любовь слияньем жарких тел,
Превозмогая жуткую усталость.
И верить в кущи райские – лишь там
Не обжигает душу свет лучистый,
И всех объемлет первозданный штамм
Любви неиссякаемой и чистой!

Я не знаю, что это? - Любовь или просто стечение
Обстоятельств, а также полсотни оттенков влечения?
Мы с тобою попали в опасную зону вибрации –
Нас впечатал друг в друга взаимный поток гравитации.
Я не знаю, что это – любовь или чёрная магия? -
Восемь пламенных строчек оставил на белой бумаге я!
В них полсотни грехов и полсотни оттенков звучания -
Только я все оттенки всегда растворяю в молчании!

Вновь над миром сгущаются чёрные тучи,
Снова застит дорогу туманная хмарь.
Наш Горыныч, конечно, значительно круче.
И хитрей, чем любая заморская тварь.

От того, что он лучше, а может быть, хуже -
В жизни добрых людей не уменьшится бед:
Змей Горыныч сожрёт человека на ужин,
Если Гидра не съела его на обед.

Исчезают бесследно во тьме подколодной,
Многолюдные улицы и города.
Змей Горыныч не злой - просто вечно голодный,
Для него мы, банально, всего лишь еда.

Он вне совести! Выше земного закона!
Dragon Age – утонувший в безвременье век.
Ни за что не поверю в победу дракона,
Если есть на земле хоть один человек.

Помню, мальчишкой попав под влиянье Амура,
Я в первый раз ощутил состояние «нетто»;
Пылким Петраркой кружа над своею Лаурой,
Я на лету сочинял ей смешные сонеты.

Лишь на мгновенье сойдя с этой чистой орбиты,
Я, словно лётчик, на землю пикирую круто;
И вожделею Лауру, как Гумберт Лолиту,
И ухожу с головой в состояние «брутто».

Вес нарастает стремительно тонна за тонной -
Небо свинцовое бешено давит на плечи…
Высь просияла сквозь тучи улыбкой мадонны –
Мне, в этот миг на земле, стало чуточку легче.

Брутто (итал. brutto — плохой)
Не́тто (итал. netto — чистый)