В песках и травах солнечной земли, в узорных зарослях серебряной полыни, где дети на воду спускали корабли, и те, расправив паруса, уплыли. Где стаи птиц таятся в камышах, и на закате воздух полон звона... Я замерла, застыла, не дыша, но мотылька, что трепыхался сонно, малька, что подплывал к моим ногам, я всё-таки случайно упустила в прохладный ветер, реку, птичий гам, в сухой песок, хрустальные светила, что тихо смотрят с неба по ночам, едва даря земле немного света. Теперь ты с ними навсегда, ты часть предвечного Божественного лета. Теперь с тобою Божья благодать и милость растворенная повсюду - часть замысла, песчинка ли, звезда, душа - частица мирового чуда.
Нам было только две луны дано, и вот уже растаяла вторая, закатный сок, десертное вино несёт река, и мелких рыбок стая резвится у поверхности воды, кораблик лунный крошечный качая. Смотри, как эти лёгкие следы, круги и волны потихоньку тают. Но след твой никогда мне не забыть: протянется он золотой дорожкой, лучом узорной солнечной резьбы, речного камыша прохладной дрожью, и полумертвой утренней луной, подстреленной, упавшей в воду птицей, ракушкой перламутровой на дно она смиренной памятью ложится.
А мотылька, кузнечика, малька, мою неудержимую частицу несёт живая светлая река туда, где Солнце каждый день родится.

Акации качаются, звенят
и сладким стоном наполняют сад,
и капает на землю мед горячий;
и Хуайцзян — волшебная река
теряется в соцветьях, облаках,
и в голубых ладонях солнце прячет —
жемчужину, беря в прохладный рот,
катает ветер Грозовых ворот,
и, прорастая, флейта ветру вторит.
Обычный мир, что населен людьми,
течение уносит в древний миф —
бездонное нефритовое море.
И вянущие травы, и дожди,
и звонкий юй, и ласковую ди,
и легкий шелк — прозрачный отсвет алый,
жемчужные акации цветки
и камушки вэйци в сетях доски
прибьет волнами к теплому причалу.
И вязь старинных знаков сохранит
сокровищница сонная страниц
морскими желудями в складках рифа —
сквозь панцирь тротуаров и дорог
из трещины рождается росток
историзацией невоплощенных мифов.

Река Акаций — Хуайцзян — текла на северо-востоке от гор Куньлунь, в четырехстах ли от дворца Хуан-ди. Там неподалеку были висячие сады сюань-пу.
Юй — музыкальный инструмент вроде ксилофона.
Ди — поперечная флейта.
Вэйци — это го.

"Плавучий мост снов" - название последней главы "Повести о Гэндзи"


Ты обречен теперь блуждать впотьмах,
преследуя растаявшие тени.
Так вводит в заблужденье аромат,
влекущий вереницу заблуждений.
И в чем твое отличье от других
сейчас, когда ты сам погряз во мраке?
В туманной дымке не видать ни зги,
и остается только звать и плакать.
Какая с нею вас связала нить?
Что может ненадежней быть и тоньше…
И после смерти мост она хранит —
плавучий мост печали и бессонниц.
Сетями ловит свежая листва
дождя и ветра спутанные струи.
И выскользнет душа из рукава,
лишь у моста Удзи замрет, тоскуя.
Замену никогда не отыскать,
не овладеть прозрачным отраженьем —
уносит вдаль холодная река
твою надежду соприкосновенья.

«Подобие человека» — «хитоката» — бумажная кукла, которую бросали в воду во время обряда очищения, эти куклы должны были принимать на себя грозящие человеку болезни и беды.


Ищешь эхо в горах,
все зовешь, не услышан никем.
И на смену отчаянью страх
белой куклой плывет по реке,
по холодным волнам…
Погружаясь в бездонный кошмар,
отражение сна
безнадежно стремишься поймать.
Но реальность зыбка,
как водою колеблемый мост,
и подобье уносит река,
а подол от тумана промок.
Ветер рвет фонари,
тают блеклые солнца лучи,
остывающий утренний рис
нестерпимо горчит.
Угасающий звук,
бледный отсвет, усталая тень
вновь зовут наяву,
трепеща и ропща в пустоте.
И в преддверье беды
замирает испуганный сад,
и костра погребального дым
тонкой струйкой летит к небесам.

Не могу! Как же мне жалко Касиваги! Прямо не могу молчать!

Как эта горечь, этот сладкий яд,
и лед, и стыд, и огненное жало
вошли под ребра, смерть в себе тая —
последнюю, смертельную усталость?
Прославиться в былые времена
герой бы смертью мог на поле боя
или в морских бушующих волнах,
а ты сражен запретною любовью.
Ты цедишь дни, тоскуя и томясь
в паучьем шелке, беспросветных сутрах.
Уходит жизнь, и остается грязь.
Уходит ночь, не наступает утро.
Мираж над узким краешком земли —
мифическое призрачное счастье;
душа твоя теряется вдали,
и возвратиться не имеет власти.
Смешавшись с лепестками, влажный снег
толкнет решетки в комнатах любимой —
ответа нет. И мира больше нет —
он тает в небе розоватым дымом.

Мелодия растет, и слабый плач
новорожденного разносится в покоях.
Но Вечный берег неземных услад
рисует в небе облако цветное.
Ребенка первый лепет, первый шаг
и первое прочитанное слово…
Но звуки кото к вечности спешат,
срывая с мира бренные покровы.
Прикосновенья тонкий аромат,
трепещет в пальцах нежное посланье.
И струны кото в тишине звучат,
тревогой и печалью сердце раня.
Все видимое тает на глазах,
рассеиваясь утренним туманом.
Но сердце обращается назад,
по-прежнему в плену воспоминаний.
Пристанище для душ, обитель будд
застыли в безмятежности покоя.
Душа моя беспечная! Забудь
свое существование земное…

Всех же бойцов рядовых не могу ни назвать, ни исчислить.
Гомер, «Илиада»

Засада, крик. Горячая стрела
последней болью в плоть твою вошла.
За теплый прах цепляется душа —
так тяжело переставать дышать,
так тяжело по капле жизнь терять,
бессмысленную, прожитую зря,
сгоревшую сухой степной травой:
не приобрел, не сделал ничего.
Но смерть в бою придаст ей вес и смысл,
тоскою ледяной тебя омыв.
…Ты оставляешь, над землей паря,
пустое тело, втоптанное в грязь,
и женщину, что где-то слезы льет.
Но может быть, и не было ее.
Лишь пыль дорог, снега, дожди, ветра,
кизячный дым походного костра…
Все дальше крики битвы, топот ног,
все ближе неба синее вино,
что в чаше яшмовой преподнесут
посланцы вечности, ведя тебя на суд…

По наваждениям своим — как по мосту…
М. Цветаева


Дракон взлетит в такой-то день и час.
Сбегутся люди поглазеть со всей округи,
до темноты, толкаясь, проторчат
и разойдутся — господа и слуги.
А ты, хоть надпись в шутку написал,
еще сидишь на теплой черепице:
он, может быть, запутался в усах,
а может, просто превратился в птицу —
ворону или даже воробья,
попрыгал вдоль пруда, взлетел на крышу…
И пахнет мятой горьковатый яд,
и по губам бежит его излишек;
все гуще и темней ночная тушь,
луна течет полупрозрачным воском.
Ты со слепцом столкнешься на мосту,
и вымысел просыплется на доски.
Останется лишь ночь — ни звезд, ни снов,
ни сладких слов, ни вычурных мелодий.
Хоть грязь и пыль никак не счистить с ног,
но ты легко как будто бы уходишь,
сквозь город видя далеко вперед.
А утро все никак не настает.

По мотивам истории из «Рассказов, собранных в Удзи», свиток 11, рассказ 6: «Про монаха Эин и про дракона из пруда Сарусава».

Посвящается моему любимому персонажу:) Немного стилизация...


Куриное ребрышко

Жизнь точно пруд гнилой, заросший тиной —
Стоячий пруд в тягучем полусне.
Надежды стали ребрышком куриным:
Не выкинуть и толку тоже нет.
Суд совести не проявляет милость,
Вина — твоя надежная тюрьма.
Зря Цао Цао позабыть стремился
Ян Сю, казненного за остроту ума.
Как ранит нас чужое превосходство,
Чужая добродетель, красота…
И сердца нестерпимое уродство
Являют приоткрытые уста.

Сеть дождя

Осенний вихрь прошел пустынной рощей
И сеть дождя метнул в речные волны.
Но сколько сеть в воде он ни полощет,
Лишь палою листвой ее наполнит,
Тоской и темной болью сожалений,
Отчаяньем утраченных иллюзий…
Накрыла осень мир бесцветной тенью
И одиночеством, что опускает шлюзы,
Весь горизонт туманом застилая,
Промозглой сыростью закрадываясь в душу,
Раскаянья безмолвием бескрайним,
Что человеку не дано нарушить.

Большие холода

Теперь лег иней, где была роса,
И в такт шагам легко хрустит трава,
И выцвел мир — белесый мертвый сад,
Но стоит ли об этом горевать?
Вино тепла по капле пьет зима,
А будет ли у холода конец,
И нужно ли тяжелый лед ломать,
И станет ли водой глубокий снег,
Не скажут кости, Книга перемен,
Ни древний панцирь черепахи-гу…
Ты только тень, пропавшая во тьме,
Ключ, утонувший в голубом снегу.
Не выйдет солнце, бесконечна ночь,
Весна не тронет вечной мерзлоты —
Пройдя путем отступничества, вновь
К себе уже не возвратишься ты.

Сон просяной каши

Пройти путем наивных заблуждений
И, посмотрев назад, сорваться в бездну.
Самодовольство, ставшее смятеньем,
Сомкнулось на руке виной железной.
Идти вперед, хотя смертельно ранен,
Отравлен едкой горечью вчерашней,
И знать, что все мечты и упованья —
Всего лишь сон над просяною кашей.

Новый год

Восходит солнце в первый день весны,
И снег мерцает в розовых лучах,
Свет заблудился в зарослях лесных —
Так одинок и хрупок в этот час.
Слегка касается отрогов гор
Прозрачной краской шелковая кисть…
Прошел еще один бесцветный год,
И воды горной ледяной реки
Его обломки в пропасть унесли
И растворили память в темноте.
Прекрасен солнца лучезарный лик,
Но в глубине ущелья — вечно тень.

Твой сад

В твоем саду так травы разрослись,
Цикады так отчаянно кричат,
И на дорожках в солнечной пыли
Мои следы — узоры странных чар.
Я вспомнил, как сгущается тепло,
Как пахнут травы в самый жарких час,
И сходит лед, за тонким слоем слой,
И крошится смертельная печать
От силы, заполняющей твой сад,
Потоком света льющейся в дантянь.
В объятья принимают небеса,
В живую обжигающую ткань.

(Гуань Юй / Лю Бэй)

Мой друг, мой брат, мой господин,
в разлуке дни плетутся нитями,
туманным шелком впереди,
и сладость долга столь томительна,
столь упоительно остра,
что я склоняюсь пред воротами,
где сестры без тебя, мой брат,
тенями нежными, бесплотными,
прохладной музыкой живут.
Мой господин, упорной милостью
твой враг свивает сотни пут,
надеясь на мое бессилие,
улыбкой липкой налету
сбивая боль мою бесстрашную.

…А персики в саду цветут,
мне лепестки роняя в чашу.
Но ожиданья темный труд
дается с каждым днем мучительней,
и только битвы гарь, мой друг,
и вой, и кровь ее целительны.
Лечу, сверкая, впереди,
голов разбрасываю комья,
и горечь жаркая в груди
чадит надеждой и тоскою —
не изменять тебе легко мне,
мой друг, мой брат, мой господин.

(Ао Юньфэн / Нежата)

Если б острую сладость так просто было унять,
как напиться холодного чистого света в горах,
то прозрачное небо, до горла наполнив меня,
все земное унынье легко бы рассеяло в прах.
Если б жадная память не стала, тоскуя, искать
ту горячую жажду, всегда волновавшую кровь,
я бы выпил студеной воды, что трепещет в руках,
и, не глядя назад, торопливо направился прочь.
Но отчаянной горечью капает, тянется тушь
из открывшейся раны, твои повторяя черты,
растекаясь тенями по неживому листу,
уходя в темноту, появляясь из пустоты
заклинанием сна, что до цуня сжимает сто ли.
Я отчаянья чашу в траву золотую пролью,
сквозь искристую воду сияющих солнцем молитв
вновь услышу твой голос, увижу улыбку твою.

Солнце спокойно заходит опять и опять,
можно с вершины вечно за ним наблюдать:
капает свет винным соком тутовых ягод,
алым сочится стынущий небосвод —
тысячи лет изо дня в день, из года в год
сквозь облака на землю — таков порядок.

Так неизменно прекрасен, надежен он
от сотворения мира и до конца времен,
какие бы беды ни сотрясали землю.

Вот и сейчас в небесных святых руках
красной свечой догорает немой закат,
а стонущий мир кровавый пожар объемлет.

Прежний миропорядок уже обречен:
в черной грозе ты блеснешь золотым мечом —
ослепительной молнией в небе от края до края.
Вывернув наземь тугое свое нутро,
грянет гулким раскатом драконий гром,
льдистую твердь и земную пыль разделяя.

Больше людская грязь не коснется священных стоп:
будешь жесток, не услышишь усталый стон
тех, кто под ношей скорби изнемогает.

…Я лишь надеюсь: под звездной своей броней
циня и сэ мелодию ты пронес,
ветра морского соленый и терпкий голос —
легкой привольной песней восьми ветров
в лютую стужу ты согреваешь кровь,
и отступает власти железный холод.

В день твой последний, в самую страшную ночь
щебета птиц омоет тебя волной,
гарь унося, затмившую суть живую.
Тихо вздохнешь, принимая любовь как дар,
и распахнешься навстречу ему, тогда
море тебя обнимет и жизнь дарует.