Если мы все-таки жнем, что сеем,
я однажды вернусь к тебе Одиссеем,
оборванцем, бродягой в наряде жалком,
Сен-Жерменом, вечным жидом, фаталистом-Жаком;
не посмотришь даже, пройдешь, не видя,
из кафе на свет предзакатный выйдя,
улыбнешься, что-то сказав подружке,
и небесный зодчий из снежной стружки,
света в окнах, туч и подмерзшей влаги
будет строить заново зиму в Праге,
где фонарные тени длинны и шатки,
надевать на крыши смешные шапки,
подметать поземкой площади деловито...
Я дойду за тобой до святого Вита,
но зеленый намеренно прозеваю,
и останусь глядеть вслед твоему трамваю.
Двадцать лет - это двадцать зим, бесконечных, долгих...
Даже если анамнез -
недели винных паров и предутренних жарких догги -
это нам не дает ничего в итоге,
даже будь не в рванине я, в девственно белой тоге...
Ты наутро вспомнишь, как накануне сильно мело по
замерзшим Градчанам, где нам не увидеться, Пенелопа....