1. Поэтесса

Коротким вечером осенним,
Улучшив место в уголке,
Она сидела мышкой серой
С кофейной чашечкой в руке.

Смущая думы полумраком,
Светила лампочка-свеча,
А дождь в окне то шёл, то плакал,
То просто так в стекло стучал.

Дождю-то что? Ему ли чаять,
Грустить и думать вместо нас,
Что всё случится так печально
И обязательно сейчас.

С чего б? Но вывод неуместный
Вёл, словно все дороги в Рим:
«Я никакая поэтесса,
И этот факт неоспорим».

Вокруг Вселенная вращалась,
И кофе стыл на грани сна,
И сливки в нём встречали старость,
Губ жадных так и не познав.

Потом, не выдержав причины,
Уснули вера и мечта.
Лишь время искренне лечило –
Оно ведь доктор неспроста.

Явилось утро дико хмуро
И чай с лимоном пополам.
Приобрела литература,
А может, нет. Да ладно вам...


3. Когда деревья были стихами

«Лучшее время посадить дерево – двадцать лет назад…»"
.....................................................Китайская мудрость

Я сажала деревья на тетрадных листочках –
Худосочные прутики прятала в строчках,
Посыпала горстями рассыпчатых слов,
Поливала росою предутренних снов,
Бормотала заклички над клейкою почкой,
И жила отголосками с первою почтой -
Прилетят ли на шелест весенние птицы,
Захотят ли они средь ветвей поселиться
И доверить деревьям ершистые гнезда,
Чтоб птенцам улыбались весёлые звёзды,
Чтобы в кронах расслышали новую песню…
И тогда я, наверное, снова воскресну.


4. И чай, и космос, и лунный шар

И чай брусничный, и лунный шар,
и звёздный космос – друзья в ночи.
Сегодня хочет молчать душа
о том, о чём тишина молчит.
Молчит она о земле без войн,
о снах рассветных в тисках снегов.
Безбрежный сумрак совсем не злой –
в нём инь, и янь и, конечно, Бог;
в нём жизнь и смерть на тропе одной
(перерождение, вечный путь).
А днём за окнами мир шальной,
огромный, шумный, зовёт шагнуть
за солнцем – рыжим смешным котом –
по одуванчиковой траве,
чтоб не задумываться о том,
что за пределами в синеве,
за Орионом в огнях Плеяд,
за Андромедой – живи земным:
расти детишек, вишнёвый сад.
Но космос всюду (неисправим):
в дверных проёмах, глазах зеркал,
тенистых скверах, глуши полей.
Не я, а он меня отыскал
средь миллионов других людей.
Он вечерами зовёт на чай –
молчать сакрально, смакуя тишь,
касаться вечности невзначай –
и не отмашешься, не сбежишь.
А утром, звёздную пыль стряхнув,
ныряя в буднюю круговерть,
я помню, что обещал ему:
любить и осень, и тьму, и свет.

Не дочитал. Кажется, я читал такого миллион, и забывал быстрее, чем дочитывал.


6. доктор Хаус

Мне приснился доктор Хаус -
Вторгся с тростью он в палату,
И сказал, слегка вздыхая,
Словно Иисус - Пилату:

"В общем, истина такая -
Телом вы, как бык, здоровы,
Но соблазнам потакая,
Вы за душу не боролись,
И теперь она сбегает,
На метле в ночи порхая,
И однажды, так бывает,
Подлетев к воротам Рая,
Скажет робко: " Бог мне в помощь" -
И карета станет тыквой,
То есть будете как овощ...
За распутство дать бы втык вам
Этой тростью." -
______________и замолкнув,
Вышел вон (за викодином).

Надо мною - меч Дамоклов...
Вот и ночи сердцевина,
Страх родился в сердце мглистом:
Хаус будто проповедник,
А всегда был атеистом
И не верил в эти бредни...
Я проснулся, задыхаясь -
В этот раз душа вернулась
По небесным ветрохабам,
Несмотря на пробкость улиц,
Несмотря на то, что тело
До развратниц разных падко.
Странный сон...
_____________А возле стенки -
То ли трость, а то ли палка.

Тоже сначала не дочитал. Потом устыдился такой тенденции и прочитал сразу хоть конец. Нет, вообще нечего стыдиться.


7. Я выжил

Я выжил. Сбросил вещмешок, расправил плечи.
Теперь всё будет хорошо? Лиловый вечер
Разлил пастели в небесах, на окнах спальни,
В твоих лиловых волосах, седых реально.
Устал терять и рад найти в тебе опору.
Вернулся в царство красоты, в наш дивный город –
Радушный каменный колосс, потёртый малость,
Где мне безоблачно жилось, былось, мечталось.
Любил с мороженым в руке (а с книгой лучше)
Сидеть в зелёном уголке и просто слушать,
Как распевают сизари свои нетленки,
А я учился говорить на птичьем сленге.
Внимая голосу ручья в тени под липой,
В его бельканто различал то смех, то всхлипы...

А вот с людьми мне тяжело делиться болью.
Общаясь с ними о былом, себя неволю.
Они привыкли жить в плену иных реалий –
Познали много, но войну в лицо не знали.
Со снисхождением со мной ведут разборы,
Дают понять, что я больной. Ну что ж, не спорю
И через несколько минут беседы с ними
Спешу вернуться в тишину к своей любимой...
В лиловой комнате лежим. Прости, родная –
Я выжил. Цел. Но как мне жить, увы, не знаю...

После лилового вечера хотел снова не дочитать. Но это, наверно, уже чересчур, так что через силу продолжил. Но после разлитых в небесах постелей и спальнях на окнах засомневался. А после реально седых волос (типа, зуб даю!) все же не выдержал. Хотя и автора знаю, и стих видел (но не вчитывался).


8. Коллекционер

Старый дом затих, ничего не помнит,
Поселились в душном подвале мыши,
Заблудились дни в лабиринтах комнат,
Растворились тени в глубоких нишах.
И теперь мой мир тишиной наполнен.
Мир огромен, пуст, а она – песчинка…
Я искал мечту, но ещё не понял –
Красота бесправна и беззащитна.

И иллюзии – части моих коллекций.
Мне хотелось радость завлечь в ловушку,
Вскрыть чудесную пленницу сотней лезвий,
Сотней колкостей хрупкий хитин разрушить.
Скомкав души тесным пространством клетки,
Удержать иголкой, огнём, железом,
Но не вышло – стали их крылья пеплом.
Красота бесплотна и бесполезна.

Я душил их мечты и глушил их крики,
Собирал как бабочек на булавки.
Я ловил во тьме имена как блики
И вносил в несуразные тексты правки.
И теперь безысходность – моя награда.
Всех теперь не вспомнить, не обнаружить.
Вероника, Лора, Мишель, Миранда…
Красота бессмертна и безоружна.

Я иллюзию счастья искал когда-то,
А она легко ускользает снова,
Исчезая в тёплых лучах заката,
Улетев как бабочка или слово.
Остаётся горечь сжимать в ладони
И смотреть в кирпичную стену тупо…
Я искал гармонию, но не понял –
Красота свободна и недоступна.

На середине чуть не уснул и закончил читать (мне ж еще половину стихов надо осилить (хотя лучше бы поспал)). «Красота бесплотна и бесполезна» - очень точная характеристика для стихотворения. Ну, кто любит красивости смаковать – тем понравится, наверно. Сам такое писал когда-то в оптовых количествах, бррр.


10. СОБИБОР, 1943

Простительно плакать младенцам,
а ей – не простительно, нет.

Смеётся над «банщиком»-немцем
в пятнадцать цыганских лет:
что знает он в жизни? – команды,
как самый послушный джюкэ́л*,
готовый вставать на пуанты,
чтоб только он пил да ел.

А ей – и в изорванной юбке,
и с болью в кровавых ступнях –
не выть, не скулить, в душегубку
несущей убитый страх.
(Для вольных – и страх не навязчив:
зароют их скопом в лесах.)

Никто и ничто не указчик
рождённой в степи плясать!

Не степь – Собибор: здесь в ударе
не струны – войны беспредел.
Но звуки сожжённых гитар ей
насвистывает Дэвэ́л*.

…Вот пятка стучит, вот другая.
Вот юбка взлетает, легка.
Вот, небо в судьбу запрягая,
по воздуху бьёт рука.
Вот волны в плечах, словно обнял
непрошеный кто-то спьяна…

А вот – суховею подобна,
огнём обдаёт она.
И пляшет, безудержна, пляшет,
чтоб вольный огонь не погас
вовеки и в том, кто погашен,
кого обездвижил газ.

Смотри же на это явленье,
безгласный, трепещущий пёс:
так пляшет неповиновенье,
не ведающее слёз.

Слеза полагается детям,
а ей – не положена, нет.

Смеётся, смеётся над смертью –
в пятнадцать цыганских лет!


9. Прерванный полёт

Где-то в небе очень высоко
На ладонях белых облаков
Ветры носят птиц с железными сердцами.
Все бывают ветрены порой,
И кавказский ветер молодой
Полюбил гордячку с синими крылами.
Каждый раз, когда её встречал,
Он прогонял туман и тучи раздвигал,
Но не смел
В любви своей признаться.
Если улетала, он страдал,
Волком выл, деревья вырывал,
Но на взлёте гордой птичке помогал
До синевы подняться.
Был обычный день, привычный рейс,
И ничто грозы не предвещало,
Только ветер вдруг почувствовал беду:
"Улетай скорее", - прошептал он...
-"Что-то обожгло.. со мной впервые..
Сразу не поймёшь, откуда боль.
Я теряю силы, дайте воздух..
Я не понимаю, что со мной".

Между двух стихий она летела,
Синее на синем в синеве..
Очень долететь она хотела,
Отдохнуть от боли на траве.
Ветер бережно её обнял за крылья,
Всей своей заботой, мощью всей,
Чтоб помочь любимой приземлиться
На широкой казахстанской полосе.
Вот уже почти...
Остановилось время!
Птицу разорвало пополам.
Стон Земли,
Принявшей боль и пламя.
След, прочерченный хвостом,
Похож на шрам .
С горя ветер зверем воет над подругой,
Разметав в степи столбы огня.
Терпит степь, ей это не впервые,
Тайные позоры сохранять.

Посвящается годовщине крушения
лайнера Azerbaijsn Airlines

Дочитал только из любопытства, чем все закончится. Печально (во всех смыслах).


12. Пути-дороги

Куплет
Каждый в жизни стремится найти верный путь,
беспощадное время нельзя обмануть.
А чужие дороги ведут в никуда,
и шагая по ним, лишь теряешь года.
Ты стоишь поутру на прибрежном песке,
хочешь дальше уплыть по безмолвной реке.
Только нету плота, нету лодки с веслом,
видно их по реке вдаль водой унесло.
Припев
Пусть остался один и от стаи отстал,
прошагал длинный путь и безмерно устал.
Падал, снова вставал и учился любить,
кем-то стал, кем-то нет, но мечтал кем-то быть.
За зимою всегда наступает весна,
с ней оттает душа, ведь живая она.
Нас учили прощать, если можешь – прости,
скоро кто-то придёт с кем тебе по пути.
Куплет
Прохудился, иссох старый утлый корабль,
улетела синица, а с ней и журавль.
Потеряв всех друзей, позабудь про врагов,
смысла нету учить и лечить дураков.
Скоро новый рассвет, много в жизни страдал,
посмотри, как с обрыва стекает вода,
как на небе утрами восходит заря;
и поймёшь, что живёшь ты на свете не зря.
Припев
Пусть остался один и от стаи отстал,
прошагал длинный путь и безмерно устал.
Падал, снова вставал и учился любить,
кем-то стал, кем-то нет, но мечтал кем-то быть.
За зимою всегда наступает весна,
с ней оттает душа, ведь живая она.
Нас учили прощать, если можешь – прости,
скоро кто-то придёт с кем тебе по пути.

Когда понял, что песня, не хотел вообще тратить время на чтения. Но для приличия прочитал один куплет и припев, открытий не произошло.
Не, ну надо же понимать, наверное, что песни, которые могут иметь хоть какую-то конкурентоспособность на конкурсе просто стихов, можно пересчитать по пальцам. У песенных текстов свои особенности, и без музыки они теряют нехилую часть ценности. Не надо было песню приносить на этот конкурс.


11. Найду страну Жирафию

Когда пойду на пенсию,
куплю себе шляпенсию,
пошлю к чертям деменцию,
похожую на глюк.
Осилю географию,
найду страну Жирафию,
и, сделав фотографию,
порадую на фейсбук.

В стране Гиппопотамия
увижусь ли с китами я?
Где тёплый ветер, там и я.
А где он – не пойму.
В стране же Крокодилия
порядок и идиллия.
И как моя фамилия
не важно никому.

Пока брожу в тумане я,
ношу блокнот в кармане я,
болею графоманией,
моя ли в том вина?
В страну же Дикобразию,
где слов многообразие,
попасть ни в коем разе я
сегодня не должна.

В стране Орангутангия
станцую нынче танго я,
сегодня я не Агния,
не Агния Барто.
Хочу в селе Макаково
(пусть, там, но чтобы всякого)
смущать каблучно-лаково
и быть Бриджит Бардо.

Это что, реально лучшее за год? Юмор, претендующий на места в конкурсе, должен быть высоченного качества, чтобы хоть какие-то шансы иметь. Уж точно не легкого петросяновского уровня, который для знакомых задорных бабушек на скамейке мож и сойдет…


14. Велесов Камень

Древний край. Река Ижора.
Камень-Гром на бывшей пашне.
На него садится ворон –
Словно сторож старой башни.

А под камнем – мох осклизлый
Вместе с палою листвою.
Поздней осенью нет жизни.
Прахом – древние устои.

Затекает край Ижора
Бесконечными дождями,
Подправляя хмурость взора
Деревенскими огнями.

И в окне, в конце деревни,
Нимб свечи мерцает в кружке.
Просят Небо, чтоб царевной
Снова сделалась лягушка.

Держат путь, как богомолы,
Елки вдоль большой дороги.
Ветер треплет им подолы
О заляпанные ноги.

В тишине лесное диво
Днем застиранным и банным
Спрячет Боженька ревниво,
Спеленает мглой-туманом.

Не ворвутся в эту землю
Злобы черные собаки.
И спокойно дремлют темью
По лесам седые мраки.


15. Периодическая система гармониакальности

……Философия дивертисмента,
Гордая Индивидуальная Самость,
совокупляющаяся со всеобъемлющей пустотой и наполненностью
ДО– до – до — дин-дон — было – было – было, и

РЕ– инкарнирует в многочлен обертонов – нов – нов —

МИ– (и)стерию мерца – ца – ца – ния медиант – ант – ант:

ФА– (була) – ла – ла — ядро плагальности — субдоминанта, портал к верхнему тетрахорду – ду – ду, преддверие трезвучия –
________________ я –
___________________Я — СОЛЬ!!!!!!!
Кульминация разрешает некоторое время доминировать – ать – ать, ибо и волос не упадёт с головы без(-с)

ЛЯ– мбды – бды – бды как постоянной распада, транслирующей трансцендентальное вторжение неописуемого во множество версий

СИ–стемы – мы – мы,

которая неуравновешенно вибрирует-ет-ет

в лунно-серебряной гам-м-м-м-м-м-м-е замысла – ла – ла

ДО-…….

Такое я вообще не могу читать, извините. И уж точно не на этот конкурс его надо нести, это куда-нибудь на эксперименталку.


16. Долгожданный вечер

Я в трусиках и в голубой панамке,
мне солнышко зализывало ранки,
а я часами бегала под ним,
не думая о солнечном ударе,
в необъяснимо радостном угаре,
где мир от счастья был неотделим.
А солнце, докатившись до зенита,
веснушки рассыпало через сито,
казался бесконечным летний день.
Но незаметно, удлинялись тени -
вот юность округлила мне колени,
вот зрелость и панамка набекрень.
Теперь я стала солнцем для кого-то,
нашла вполне приличную работу
и делаю серьёзно-умный вид,
скрывая от коллег и от начальства,
что детство и не думало кончаться
и, как заноза, в заднице саднит:
меня толкает в гущу авантюры,
петь заставляет мимо партитуры
и презирает от загара крем.
Не собираясь старости сдаваться,
коньяк предпочитая всем лекарствам,
танцую я под "Ветер перемен".
Мне песня обещает: круг замкнётся,
и снова выйдет ласковое солнце,
одно для всех, как детства талисман,
и девочка - другая, без панамки,
под ним залечит розовые ранки.
И у неё не будет взрослых ран...

Технично, видно не новенького автора. Но, блин, как же до оскомины банально все…


17. Минск-Анадырь

Живу я взаймы у себя: на потом
и это и то. Но пушистым платком
метелица город накрыла, кружит.
Я словно проснулся, вокруг -
ни души.

Сугробы - по пояс, ночные огни
повисли над соснами. Только моргни,
замри и смотри - новогодье везут:
пятерка оленей растянута в цуг,

в санях добродушнейший, нужный,
особый
старик с бородой. Вслед полярные совы
летят по-над лесом, отстав, чуть дыша,
садятся на шапки лесные. Мышат

что в норках под снегом пищат еле слышно
пугают, а те, бедолаги, не дышат.
Чуть-чуть приотстали седые ветра,
Они в новогодье не прочь поиграть,

трясти по пути снег уснувших вершин,
пугая зверьё. Чаща стонет, трещит.

Открылся сугроб, вышел сонный медведь.
Зевает зубасто: "Привет, зимний дед!"
Да где там - умчались! Пора лезть домой,
рычать медвежатам: "Ложитесь, отбой!"

Сидеть перед праздником дома бы надо,
а мне по работе лететь на Анадырь.
Влекомый пространством чукотских миров,
Покинул безлюдный стеклянный "перрон".

Гляжу - север слева и справа, и сзади -
бежит белоснежным напуганным зайцем.
Блестят за окошком алмазы, сапфиры -
внизу не земля, а мечта ювелира,

Полярным сияньем горит горизонт,
моторы гудят, а меня клонит в сон.
И вот наконец долетели - Чукотка!
Мороз тут не шуточный, жжёт - не щекочет.

Прочь десять часов я приехал, встречайте!
Встречвют, везут. Напоили бы чаем
с лимоном и жиром. Мечты дурковаты.
Сначала дела, вот она - буровая.

Мохнатые звёзды, мороз колок, зол,
тьму режут прожекторы - праздничный стол:
на нём не бутылки, не овощи-фрукты,
нет-нет - преисподней последние муки.

И вот, наконец, рёв земли, страшный гул,
к звериным созвездиям звери бегут,
не овны, не львы - рык периода
Юрского,
чья кровь, плоть и крик сквозь трубу рвётся узкую.

Приезжий из Минска, чего мне хотеть?
Но я захотел - из трубы брызжет нефть.
Чуть позже всё будет: презрев тишину,
мы выпьем, директор предложит жену.

Но я откажу: "Друг, тишайшая заводь -
Анадырь, я Минск. Ты - Чукотка, я Запад!"
А он мне: "Старинный обычай, не жаль!"
А я: " Время вышло - пора уезжать".

И вот мимо зайцев, волков, сосен стройных
несёт меня к Минску стремительный Боинг.
След в след позади, кое-где нагоняя,
хватает за хвост, ослепляет сияньем

любимый, чудеснейший, северный, крайний
край нефти, алмазов, обычаев странных.
А в термосе плещется северный чай.
Прощайте морозы, Чукотка, прощай!

Самое ужасное творение в подборке. И, похоже, автор самый «молодой».


20. Жизнь

Взгляни на жизнь со стороны
Несуетливо, хладнокровно.
Мы от рождения виновны
И к смерти приговорены.

На склоне пролетевших дней,
Когда душа кричит от боли
Скорбим о выпавшей нам роли,
Хотя уже привыкли к ней.

Без цели нам невмоготу,
Мы смысл найти всегда мечтаем,
Но боль в итоге получаем
И лучше боль чем пустоту.

Она должна быть невидна
Другим, чтобы избегнуть новой,
Возможно более суровой,
Свою бы вычерпать до дна.

Мы размышляем о судьбе,
А жизнь, она всего лишь случай.
И если боль чему и учит,
То только жалости к себе.

Я видел всех через прицел
И хоронил боль под рутиной
Опутан липкой паутиной
Забот, привязанностей, дел.

И цену вовремя платил
За отведённое мне время
И жизни мимолётной бремя
Несу покуда хватит сил.

Не дочитал. Классический пример банальнейшей бытовой псевдофилософии, которой очень любят грешить не слишком искушенные сочинители (и не слишком притязательные читатели).

2. Старая женщина

Старая женщина ставит к печи опару.
Плачет: "Безвинному мыслимо ль столько мук?
Лучше б с Якимом бездетной остались парой.
Вам-то Спаситель, а мне — ненаглядный внук.

Мало пришлось при жизни любить-голубить
Тёплого, мягкого, ангела во плоти.
Господи, смилуйся. Стоят ли эти люди...
Боже, не слушай и слабость мою прости.

Крикнут: "Распни!", те кто прежде пропел осанну...
Дочке Марии не легче достался крест."
...Месит небесное тесто Святая Анна:
внучек придёт да горяченького поест.


19. Уходящий год

Старый год застывает в смоле янтарём,
Где мы — глупые мухи в застывшем замахе.
Он в карман собирает, что мы не вернём:
Наши сны, поцелуи и мелкие страхи.

Он снимает с себя обречённый скелет,
Под мостами оставив скрипеть позвоночник.
Время пьёт, как вампир, этот бледный рассвет,
Превращая «сейчас» в исторический прочерк.

По загривку зимы утекает он прочь,
Вместо сердца оставив пустую консерву.
И жуёт механически чёрную ночь
Наступающий год — сумасшедший и нервный.

И чо? – хочется спросить. И спрашиваю. Потенциально неплохой набор для стихотворения. Оформить идею более внятно, зафиналить эффектно и при этом не растечься до снотворности и не впасть в декаданс до гротеска – и тогда может получиться что-то весомое.


18. Утреннее

Ласково трогает утро твои ресницы
светом размытым, который в окно струится.
На подоконнике голуби - чудо-птицы.
Солнце пока не спешит разжигать пожар.
Небо сегодня неистово-голубое,
тает туман бело-розовой пастилою,
вдруг распускаются лилии на обоях
в нашей квартирке на улице Вожирар.

И, придержав на мгновение день кричащий,
мир наблюдает за нашим несложным счастьем,
и, разбиваясь о стёкла окон на части,
яркой мозаикой падает на постель.
Нежность волной теплоты на меня нахлынет.
Кожа твоя пахнет солнечной свежей дыней,
тающим снегом, теплом после зимней стыни,
терпким фруктовым нюансом вина "Кастель",
ласковым ветром предгорного межсезонья.

Ты обнимаешь меня, чуть дрожа спросонья,
я ощущаю на теле твои ладони -
нет их нежнее, прекрасней и горячей.
Хочется быть, словно воздух, которым дышишь...

Слонце забралось уже на вершину крыши.
Это огромное счастье, любимый, слышишь -
сонным котёнком урчать на твоём плече.

Какая старательная пилёнка. Об углы ободрал себе все читальные силы душы и на середине отвалился. Умеешь пилить – умей и шлифовать…


21. Рюриково городище

Сентябрь слетает на кленовых перьях
В раскоп, коврами выстилая дно.
Здесь, говорят, копал когда-то Рерих,
Давным-давно.

На ржавом сите – грунта рыхлый сурик,
Скрипят настилы, с кручи даль видней.
Здесь, говорят, стоял когда-то Рюрик,
Ещё давней.

Ревёт и стонет Волхов крутолобый,
Великий Новый город впереди.
Раскопы так похожи на окопы.
Не приведи...

Первые две строфы – очень заманчивы. Третья не соответствуя взятой тональности, на мой взгляд. Убрать бы ее, и вторую часть стихотворения сделать повеселее, продолжить параллелить, но увести параллели в юмор – и очень улыбательная ироничная вещица может получиться. А так – ну, довольно рядовая зарисовочка.

5. "Блицкриг"

Октябрь. Колонны в колеях стоят.
Мы более не рота "дьяволят",
Что летом шли с улыбками до Орши.
Проклятые дожди, окопный смрад,
Запахнутый в шинель больной камрад.
"Дай сигарету и ни слова больше".

Ноябрь. Блицкриг стремительно угас.
И фронт, как нож, проходит через нас,
Сквозь наши судьбы, души, мысли, лица...
Ведь там, где каждый куст теперь Иван,
Где лазарет - коллаж культей и ран,
Не хочется быть истинным арийцем.

Здесь каждый красноглазый и рябой.
И что ни день - то рукопашный бой.
Я понял русских, понял слово "лютый".
Я порохом забит до самых гланд.
А вши со мной поедут в "фатерланд".
"Нескоро"- как вчера сказал мне Гюнтер.

Он там, где каша из грунтов и тел.
Москву увидеть, как и я, хотел.
Отправить фото в Кёльн, на Людвигштрассе.
Теперь лишь страх и пепел на губах.
Дымится плоть в железных коробах.
За всеми надо будет возвращаться...

Леса и топи, топи и леса.
Я милой Гретте с грустью написал:
Владения ундины под Можайском.
А Генерал Мороз уже идёт...
Хотелось бы шепнуть: "Майн либер Готт..."
Но в голове лишь девять граммов "шайсе".


13. межгалактический шифр

Я наружу не стану кричать — поору внутри,
у меня там нора особая без дверей.
У тебя такой нет. Если нужно, ты здесь ори —
всё равно не услышу, поскольку сижу в норе.
А туда прибегают крот, землеройка и ёж
(понарыли ходов, понастроили кладовых),
и — все хором: — Ну чё ты опять орёшь?
Ты нам спать не даёшь — во-первых, а во-вторых —
толку с криков твоих, повторённых сто тысяч раз?
Ультразвуков в Галактике — хренова туча штук,
инфразвуки проходят получше, но не сейчас —
говорят, там свои проблемы и всем недосуг.
Так что, если ты хочешь счастья, любви и ума,
закодируй все требы в межгалактический шифр
и засунь его в жо... в сберовский банкомат.
Или краской на старом заборе иди напиши.

Финал был бы шикарен, если б не две втычки в последней строке. И в целом очень даже запомнилось)