Дорогие читатели, поначалу это маленькое эссе состояло из пяти предложений (второй части), но из полученных на него отзывов я сделал вывод, что мой язык хотя и прост, в силу некоторых своих особенностей, далеко не всем понятен, и решил дополнить его.
1
Очевидно, что одной из наиболее распространённых причин повышения градуса в отношениях человек-человек, человек-общество, является названная (мой термин) или идеологическая вера. Какую бы веру мы не взяли... каждый раз трансляция её вызывает не то что сомнение, но бурное несогласие тех, кто её не разделяет. В итоге между людьми происходит раскол, начинается противостояние, борьба противоположностей. Причём те, кто имеет названную или идеологическую веру, на фоне этого противостояния, как правило,теряют веру в человечество и вынашивают в себе убеждение в том, что мир нуждается в исправлении. Такие люди обычно демонстрируют доброту по отношению к людям с родственными взглядами, и нетерпимость, и даже ненависть к непримиримым оппонентам. Это естественно, поскольку названная или идеологическая - не иначе как нуждающаяся в пропаганде - вера = эгоцентризм. Дорогие мои, я не привожу здесь примеры, предоставляю возможность сделать это Вам самим.
Так что же, иметь веру - это плохо?! - воскликнет эмоциональный читатель. Напротив, мой взволнованный друг, нам нужно найти в себе веру, скажу тебе больше: человек не может жить без неё. А раз так, значит вера уже есть в тебе, и значит, чтобы её обрести, нужно только узнать себя получше. Помни вот что: чем тише вера, тем больше она дружит с сомнением, истинная вера не порождает борьбу противоположностей, а подсказывает путь к их примирению.
2
Мы живём в мире слов и определений. Но стоит заглянуть в него чуть глубже, как выявляется его обратная сторона: мы живём в мире недосказанностей... И на самом деле это здорово,- потому что если бы всё можно было выразить словами, а из множества определений сложить Истину, наша жизнь, как и наша философия, едва ли имела бы какой-то смысл. Наблюдали ли Вы... даже когда слова и определения кажутся исчерпывающими, точки в конце их тут же превращаются в многоточия.Подобные простые наблюдения дают основания верить, верить в то, что всё имеет продолжение.

Вместо эпилога
(выборка из материалов СМИ, сделанная мною спустя два с половиной года после событий, описанных в третьей главе)

«Вот уже неделю люди едут к нам со всех концов Земли и летят с Далмака, чтобы воочию увидеть то, что может стать одним из самых резонансных чудес двадцать третьего столетия, - музей Истории Вильского парка, открытие которого состоялось сегодня!»
«Тысячи рукописных картин, фресок, сенситивных полотен, оживающих произведений, скульптур, созданных мастерами на основе документальных материалов и рассказов очевидцев… Одни (те, что находятся на нижних этажах) погружают нас в невероятную атмосферу заброшенного парка, другие (те, что находятся на верхнем, четвёртом, этаже) рассказывают нам о некогда любимом всеми горожанами месте для прогулок и отдыха. Кроме того, между теми и другими есть ещё зал и галереи, посвящённые иллюзионисту Уиллу Минрою, чьё имя сегодня не нуждается в представлении, чьё творчество не только на протяжении нескольких лет было неразрывно связано с Вильским парком, но и изменило его историю».
«Наибольшее число картин приходится на долю сестёр Сьюзен и Мэгги Райли, а также далмакского художника Роберта Галахена».
«Паук-экстрасенс Антуан стал героем многих произведений. Его называют живой нитью, связывающей Далмакские аллеи с Вильским парком, между которыми всегда было очевидным внутреннее сходство».
«Путешествие вверх по музею заканчивается галереей мистера Джеффа. Если вы здешний, то многие лица на картинах будут вам знакомы. Кто-то увидит среди них и вспомнит самого себя. А в конце галереи нас ждёт огромная фреска с изображением дерева мудрости, выполненная знаменитым далмакским художником Робертом Галахеном; она является поистине одной из самых потрясающих работ (притом, что все работы, собранные под крышей этого чудесного музея, потрясающи)».
«Мой брат Альфред был выдающимся учёным, тогда как я был, можно сказать, никем… Певец-любитель и дамский угодник… Он всю жизнь вкладывался в науку, а я всю жизнь растрачивал то, что мне давалось… Он ценил всё, каждая мелочь была для него важна… Сутки напролёт он проводил в лаборатории, а я… впрочем, вы знаете мою историю. Но когда он нашёл ключ к продлению жизни, то завещал его мне и, причём, был абсолютно уверен в своём решении. Я сказал ему: «Почему бы нам обоим не воспользоваться им? Или почему бы тебе не поделиться своим открытием со всем человечеством? Вот что он на это ответил: «Речь идёт ни о каких-то годах, а о десятилетиях, возможно, даже о сотнях лет. Сначала следует провести эксперимент, хотя бы начать его (а это немалый срок). И нужно быть уверенным в том, что мы готовы к долгожительству. Ведь моё открытие поднимает новые жизненно важные вопросы, - если их не решить должным образом, оно, вместо того, чтобы принести пользу, сыграет с нами злую шутку, породит в мире неравенство, хаос и войны». Я спросил, почему я? Почему я, а не он? Чем я заслужил это? Альфред сказал: «Потому, что для тебя существует бог, перед которым ты преклоняешься, перед которым растворяется твоя гордость…» На миг мне показалось, что мой брат сошёл с ума. «О чём ты говоришь? Какой бог?» «Красота, Рой… ты смотришь на мир другими глазами. Послушай меня, я не готов к этому. А ты, я знаю, сможешь. Не думай, что я делаю тебе какой-то невероятный подарок, щедро награждаю тебя, и всё такое… может статься, это великое бремя, от которого ты вскоре захочешь избавиться».
Теперь мне больше ста пятидесяти. Мой брат умер… это произошло семьдесят пять лет назад. Не знаю, что больше поддерживает во мне жизнь: его открытие или его вера в меня…
Я знаю наверняка: счастье не измеряется количеством прожитых лет, оно не накапливается от того, что ты долго идёшь по горизонтали; оно существует только здесь и сейчас, ты можешь быть счастлив только в этот самый момент и ни в какой другой. То же самое и с вечностью… это не бесконечный путь, а бесконечность... нужно лишь осознать, что ты уже пребываешь в ней. Скажете, мне легко об этом говорить?.. Легко. Но не потому, что мне сто пятьдесят два.
Когда мне было сорок с небольшим, я был одержим женщинами. Не представлял себя без них. Я бы сказал, моя жизнь строилась на двух китах: сексе и творчестве. Я чувствовал себя счастливым, когда занимался тем либо другим, - и несчастным, разбитым, когда у меня не было ни того, ни другого. И, как и многим людям, мне была свойственна боязнь одиночества. Так продолжалось до тех пор, пока я не встретил одну юную очаровательную девушку. Как-то раз, когда я сказал ей, что не смогу жить без неё, она решила меня кое-чему научить. Тогда и состоялось моё знакомство с третьим китом, которого я не замечал раньше потому, что, в отличие от двух других, он находился не на поверхности, а под ней. Третий кит – это медитация. С ним моя жизнь постепенно обрела полноту. И если бы семьдесят пять лет назад врачи мне сказали, что мой брат ошибся, что жить мне осталось недолго, вряд ли бы это имело для меня большое значение. Не верите? Что ж, тогда добро пожаловать в наш «Маленький рай»! Там, живя на трёх китах вдали от всякой суеты, вы сами сможете во всём убедиться!»
«Общество взволновано… Эксперимент «Долгожитель» долгое время держался в секрете, но даже сейчас, когда он рассекречен, Верховная Академия не торопится поделиться открытием Альфреда Гергерта со всем миром, и «не торопится» - ещё очень мягко сказано. Велика вероятность того, что она вообще не собирается этого делать. Вот как прокомментировал это известный учёный, доктор Логан, он же человек-свинья (который, напомню, совсем не против того, чтобы его называли так): «Пока что есть все основания считать, что Академия не планирует делать этот дар людям, и эксперимент был рассекречен только потому, что произошла утечка информации. Что тут сказать, - напряжение в обществе растёт. Лет пятьдесят назад, когда у нас могла бы возникнуть проблема перенаселения, это ещё можно было понять. Но не теперь, когда у нас есть Далмак, Марс и открываются перспективы дальнейшего освоения космоса. Я думаю, настоящей причиной является страх. Мы боимся сделать огромный шаг в неизвестность, боимся потери контроля, боимся самих себя. К счастью, в мире достаточно учёных, не находящихся под колпаком Академии, - это значит, что так или иначе в ближайшее время человечество получит то, чего давно заслужило… Сопротивляться эволюции бессмысленно, это лишь сеет смуту. Что нашёл один, рано или поздно найдёт другой – это неизбежно. Так что уверяю вас, не сегодня, так завтра вам скажут:
- Вас ждёт счастливая и долгая жизнь!
В каком тогда положении окажется Верховная Академия? Я рекомендую её членам, пока не поздно, повернуться к нам лицом».
А недавнее заявление доктора Логана всколыхнуло общественные массы: «Мои знания и опыт учёного говорят:
- Мы перекопаем весь огород науки, но найдём то, к чему человечество всегда стремилось – бессмертие! Оно уже не за горами!
И говорят, обращаясь не к потомкам, а к этим конкретным людям, которые доживут до того времени!»
«Я Генри Хайд, человек-дог. Тем, кем я являюсь, мне помог стать доктор Логан. Он и его друзья-учёные модифицировали меня и «прирастили» к моему мозгу Искусственный интеллект, что даёт мне невероятную силу и знания. Я хочу, чтобы и другие люди получили возможность экспериментировать над собой и – главное – чтобы они не боялись этого! Смело делайте шаг навстречу новому, не дайте себе зачахнуть на корню! То, что делает Верховная Академия, вернее, то, что она бездействует, не идёт в ногу с эволюционным прогрессом! Она пытается задержать нас во вчерашнем дне, в котором якобы есть всё нам необходимое. Следует отдать ей должное, мы, действительно, живём в неплохие времена: при минимуме политических интриг и войн, когда нет сплошь и рядом разделения на богатых и бедных, когда экономические показатели в большинстве стран мира достаточно высоки. Однако мир не стоит на месте. Настала пора двигаться дальше. Если, конечно, не хотим, чтобы войны к нам вернулись. Хм, это не угроза, пока не угроза…»
«Экстравагантный представитель области космологии, модифицированный андрогин Джим Джуна в ходе научной конференции уверенно высказался по поводу будущего человечества: «Мы будем киберлюдьми, - и это уже двести лет как факт! Нам даже не придётся выбирать. Сначала все станут долгожителями, - а кто, скажите, привыкнув жить долго и счастливо, предпочтёт остаться снаружи, то есть в бренном биологическом организме, и умереть?! Разумеется, кое-чем пожертвовать придётся… Но лучше, чем бояться этого, лишний раз спросите себя: ради чего мы принесём в жертву свободу и чувства? И дайте полностью осознанный ответ: ради всё той же свободы и чувств.
Этим путём до нас прошли другие цивилизации. Пора повзрослеть и нам. Со вступлением в эру Неочеловечества, мы сможем открыть любую дверь Вселенной. В кибернетических телах нам будет под силу построить цивилизацию даже в тёмном и безжизненном уголке космоса!
Жизнь идёт по кругу. Этому невозможно воспротивиться. Из людей, простых смертных, мы постепенно превращаемся в создателей – в тех, кто когда-то создал нас, в тех, кто однажды создаст новое человечество».
Джим Джуна – один из кумиров молодого поколения. Кстати говоря, он и его обворожительная спутница, женщина-змея Лоранс Шармель, по мнению журнала «Перевоплощение», являются одной из самых сексуальных пар года».
«Не одно, а сразу три знаменательных события произошли в этот день! Ради первого мы здесь все и собрались. А вот два других стали для нас сюрпризом, да ещё каким! Такое невозможно передать с помощью слов...
Во время празднования открытия музея началась красочная феерия, которая была создана, как позже выяснилось, Уиллом Минроем и его творческой группой. Она началась как обычный фейерверк и не предвещала ничего большего. Но вот огни в небе перестали исчезать, – тогда как новые продолжали появляться. За несколько минут всё видимое пространство затянулось красочной переливающейся мантией. Чуть погодя в ней стали возникать довольно отчётливые образы, одновременно множество различных образов. Вокруг людей, застывших от изумления, будто сгустилась таинственная живая энергия. Но потом внезапно всё исчезло. Вернее, нам так показалось… На самом деле, мантия свернулась и превратилась в большую сказочную птицу. Птица устремилась в сторону аттракционной зоны парка. И там разбилась о верхнее колесо Сатурна, украсив его россыпью разноцветных огней. В этот момент самая большая карусель в мире начала вращаться. Спустя двадцать лет Сатурн вновь заработал!
Но большинству наблюдателей сразу стало ясно: не только Сатурн… Вильский парк отныне снова открыт для посещения!»

Конец.

Повесть писалась на протяжении нескольких лет. Последние изменения в нее внесены в декабре 2019 года.

Спустя три месяца мистер Минрой позвал нас, чтобы сообщить две важные новости. Первая – и радостная и грустная одновременно – заключалась в том, что ему пришло письмо с Далмака от его бывшей супруги и дочери, и в ближайшее время он отправится к ним. Вторая – скорее радостная, чем грустная – касалась в большей степени меня.
- Друзья мои, я получил не одно письмо, а два. Отправителем второго является мистер Генрих Рольпер. Дорогой Вильгельм, он приглашает вас посетить планету двух солнц! Разрешение на путешествие и все расходы, связанные с ним – элементарные заботы Верховной Академии. Если у вас есть для этого достаточно свободного времени и возможность, милости прошу. Составите мне компанию. Как следует взвесьте это, и в течение суток жду от вас ответа.
Как следует взвесив, я ответил положительно.

Всё чаще доводится слышать о том, что перегрузки, связанные с перемещением из одного пространственно-временного континуума в другой, не оказали значительного влияния на работу организма. Мой случай, к сожалению, не стал одним из таких исключений. Во время перемещения я чувствовал себя – просто и одним словом – ужасно. А после прибытия на Далмак так, будто заболел некой экзотической болезнью: сильного дискомфорта уже не было, но зато всё, что происходило вокруг, всё, что говорили мистер Уилл, который в отличие от меня мог передвигаться самостоятельно, и мистер Рольпер, я воспринимал, словно сквозь сон.
К счастью, восстановительные процедуры, проводимые на территории космопорта, довольно быстро возвращают путешественника в норму. Под открытое небо Далмака я выходил всего-навсего с ощущением, что провёл ночь без сна. А через несколько минут полёта в такси уже мог наслаждаться пейзажем.
На мой вопрос «Куда мы летим?» мистер Рольпер ответил с энтузиазмом:
- Я, кажется, знаю, что вам сейчас нужно… А если окажется, что я ошибся, не предложив вам отдых в отеле, то ситуацию не сложно будет исправить.
Когда наше такси приземлилось, мистер Рольпер встал возле двери и жестом предложил мне выйти первому.
Мы оказались на Бархатном побережье, пейзажи которого известны едва ли не каждому жителю Земли благодаря своей простоте и удивительному сходству с родственными им земными пейзажами. Всё, что окружает здесь путника, – это небо, море и галька. А всё, что есть здесь искусственного, – это скамейки, всего по одной на каждые полмили.
- Среди множества и разнообразия уединённых мест, облюбованных путешественниками, эти места особенны тем, что в них нет ничего особенного. Чудесный воздух, глубокие дали и шёпот волн. Что ещё нужно?.. - сказал мистер Рольпер.
- Разве что глянцевая поверхность моря напоминает Луну.
Хочу сказать, что я очень благодарен вам, - и за то, что вы привезли меня сюда, и за Далмак в целом. Возможно, если бы не вы, моя мечта увидеть его вживую, никогда бы не воплотилась.
- Ваша мечта воплотилась благодаря вам, мой мальчик. И потом, не забывайте, что и мне есть, за что благодарить вас.
Мы сели на скамейку и долгое время довольствовались молчанием. Затем мистер Рольпер предложил пройтись.
Медленно бредя по берегу, мы разговорились. Профессор рассказал мне о Далмаке много такого, чего я не знал. От этих рассказов у меня захватывало дух. В свою очередь его взволновали подробности истории Вильского парка.
- Вы уже опубликовали ваш рассказ?
- Опубликовал, - неоднозначным тоном ответил я.
- После чего, как видно, получили немало негативных отзывов. И они гнетут вас, вынуждают испытывать сомнения.
- Даже те, кто когда-то меня поддержал, сказали, что своими действиями я совершил не что иное, как предательство. Одно из писем мне запомнилось дословно: «Вы предали наш парк! Вы предали наш город! Благодаря вашей истории (подчёркиваю слово «вашей», поскольку в ней много надуманного вами) и, конечно же, вашим друзьям, материалисты теперь, то есть те, кто считает, что душа – это медуза, пребывают в восторге! Они наконец-то заполучат Вильский парк и сделают с ним всё, что душа… прошу прощения, медуза пожелает. А на ваш рассказ им наплевать. То, что вы выкопали, вы тотчас же и закопали обратно в землю. Совершенный вами необдуманный поступок – вот что действительно войдёт в историю». Я действительно часто испытываю сомнения. Разум затуманивается мыслями, от которых не просто избавиться. А потом чувствую себя раздражённым. Иногда сомневаюсь во всём и вся. Может быть, то, что я пережил, было всего лишь обычным сновидением, которое я трактовал так, как мне заблагорассудилось? И, может быть, мои друзья, так же, как и я, излишне увлечены собственным творчеством (выражаясь более понятным языком, слегка не в своём уме)? А если всё это правда, то, возможно, мне просто не стоило о ней говорить.

- Словом, я помог отнять – причём, у своих же соотечественников – великую достопримечательность, храм, связывающий их с иным миром.
Профессор с улыбкой – уже знакомой и понятной мне – смотрел на меня.
- Я понимаю, я мнителен… - немного смущённо ответил я на его улыбку и сразу же почувствовал, что выразился неловко.
- Проблема не в том, что вы мнительны. Подумайте, ведь благодаря грузу тревог и сомнений вы знаете, сколь ценен баланс. Слово «недостаток» подразумевает не наличие, а нехватку чего-либо. Думаю, вам просто нужно время, чтобы привыкнуть к новой, гораздо более заметной роли в обществе. Немного времени, и вы научитесь дистанцироваться, не воспринимать всерьёз подобные нападки. Продолжайте прислушиваться к своим ощущениям, доверяйте себе, тогда и благосклонность к другим и их мнениям, о которой вы говорили, будет с вами в любой ситуации.
Хочу вас немного порадовать: в своём видении истории Вильского парка вы и ваши друзья отнюдь не одиноки. За несколько дней до того, как пригласить вас на Далмак, я устроил собрание членов Верховной Академии по случаю завершения этой истории. На нём я последовательно изложил её от начала до конца, приводя выдержки из текстов различных авторов, бывших очевидцами таинственных явлений, в том числе, конечно, и из вашего текста, и сопровождая их документальными видеозаписями времён мистера Джеффа. В итоге нам удалось прийти к согласию. Поверить в то, что вы написали, было непросто, однако… в вашу пользу говорил тот факт, что в настоящее время в заброшенном парке действительно не происходит ничего сверхъестественного; аппаратура в нём работает, видеонаблюдение тоже…
- Я действительно этому рад! Но никому не показалось странным, что аппаратура мистера Уилла работала в нём всегда, тогда как любые попытки иных лиц получить документальные подтверждения сверхъестественных явлений были обречены на провал?
- И это тоже говорило в вашу пользу. Как, думаете, Уиллу удалось получить разрешение на то, чтобы заняться вольным творчеством на территории заброшенного парка?
- Вы предположили, что через искусство возможен контакт с иным миром. Так сказал мне Уилл…
- А почему я это предположил? Мне вспомнился один удивительный случай. Как-то раз я держал в руках фотографию, сделанную в заброшенном парке. На переднем плане – танцующая девушка, а на заднем – неотчётливо видимый, но невероятно красивый тоннель из цветов, которого, как вы понимаете, там не было. Её молодой человек пришёл в парк не за чудесами: он был влюблён в свою девушку, очарован её танцем, для него не было большего чуда на свете, чем она. А что касается Уилла, то он – безумец, всецело отданный искусству.
Мы вернулись к нашей скамейке. Сели и вновь погрузились в молчание. После беседы с мистером Рольпером я обрёл душевный покой, которого не знал, казалось, целую вечность. Морские дали и шум волн вызывали во мне чувство, что всё, что было в моей жизни до того, как я оказался на этом побережье, унеслось далеко и безвозвратно. Один-единственный образ из неё остался со мной – образ танцующей девушки, моей красавицы, возлюбленной Анны.

Следующие три дня я провёл в незабываемом путешествии с мистером Уиллом и его семьёй. Мы успели повидать практически все места в радиусе трёхсот миль от центра далмакской цивилизации, которые, благодаря своей удивительной красоте, либо необычности, известны каждому землянину. Не осуществилась только моя мечта побывать в Далмакских аллеях, поскольку тогда сезон их ещё не начался, но я, конечно, об этом нисколько не сожалею. Потом мистер Уилл повёл меня в хартбрукский дворец искусств. Мы посетили две художественные галереи. Первая – это собрание сенситивных полотен под общим названием «Города и люди», вторая – собрание рукописных работ под общим названием «Узники Солнца». На Земле они широко известны, на Далмаке их знают все. Я же, вынужден признаться, до того времени лишь слыхал о них. Обе меня невероятно впечатлили, но во второй я был поражён ещё тем, что увидел знакомые лица.
- Поверить не могу! Уилл, это же вы! А это мистер Винер!
- Автор этих произведений, Роберт Галахен – наш с Винером друг! И очень может быть, что скоро вы тоже с ним познакомитесь, - ответил на это Уилл.
- Кажется, догадываюсь почему.
- В этом гигантском дворце есть ещё пустующие галереи. Думаю, одна из них может в скором времени заполниться «Историей Вильского парка».
На шестой день профессор Рольпер пригласил нас с Уиллом в зал Верховной Академии, на торжественное собрание, которое он организовал по случаю своего выхода на пенсию.

Полчаса ходьбы от отеля «BuenAmigo», где я остановился, к юго-восточной окраине Хартбрука, или пять минут плавного полёта на экспрессе – и перед вами «Капсула и Звездочёт», два корпуса главного в мире правительственного здания, одновременно являющегося и одним из самых великих архитектурных произведений двадцать третьего века! Далмакская Верховная Академия… Когда видишь её воочию, испытываешь особые ощущения, которые вряд ли можно испытать при виде её на фото или в кино. Ни то, ни другое полностью не передаёт невероятную энергию этого места, как и все оттенки, что образуются, когда оба солнца золотят прозрачные органические сооружения.
Мы прибыли к началу трудового дня. Один за другим на площадь садились экспрессы, из которых выходили члены Академии. Впрочем, не все совершали посадку. Некоторые пассажиры, имея на себе портативные летательные аппараты, выходили в воздухе и направлялись к верхнему крыльцу Капсулы или Звездочёта, - чтобы таким образом сократить путь до рабочего места.
Во мне вызывало удивление буквально всё, даже то, что все эти люди, за малым исключением, были пенсионного возраста, о чём, разумеется, я знал (должное значение картине придаёшь, только когда видишь её перед собой). А свободная форма одежды (в полном смысле этого слова) членов Академии просто поражала. Кто-то был в строгом костюме, кто-то в рубашке навыпуск и рваных джинсах, кто-то в тенниске и шортах, а кто-то только в шортах; одни предпочитали туфли, другие босоножки, а кто-то и вовсе шёл к рабочему месту босиком.
Я поделился своими впечатлениями с Уиллом, на что Уилл сказал:
- Чем проще отношение к жизни, тем легче справляться со сложными задачами. Простота, как и юмор – великолепное подспорье в любых, в том числе и столь важных делах, какими занимаются здесь. А что касается возраста, то отнюдь не он объединяет этих людей, а – простите за лекцию – человеческие качества, выдающийся интеллект и отсутствие амбиций. Вы, конечно, и сами всё это прекрасно знаете. В Академию приходят только зрелые люди, которым есть что передать другим, и в большинстве случаев приходят лишь потому, что их просят об этом. Если бы было иначе, этот Институт, равно как и все прочие, не был бы в состоянии обеспечивать безопасность и стабильность во всём мире.
Вслед за полным пожилым джентльменом с густой растительностью на спине мы вошли в вестибюль Звездочёта и затем сразу же в лифт. Когда этот джентльмен повернулся к нам лицом, я мысленно охарактеризовал его как приятного, дружелюбного человека, имеющего богатый жизненный опыт и готового прийти на помощь в сложной ситуации. Так что голый торс и босые ноги только дополнили моё представление о членах Верховной Академии.
Лифт поднял нас на самый верх. Едва выйдя из него, мы окунулись в море ярких красок и света. Правда, поначалу я испытал шок, так как пол подо мной оказался, как и стены, прозрачным.
- Скоро вы привыкнете, - бросил Уилл.
- Сердечный приступ мог случиться раньше, чем вы успели это произнести, - заметил я.
Уилл остановился и с чувством вины выдохнул:
- Простите. Забыл предупредить.
- А почему всё прозрачное?.. В этом ведь не только энтузиазм инженера-конструктора?..
- Здание, кроме того, что олицетворяет стремление к звёздам, является ещё и символом открытости Верховного института. Прозрачные элементы конструкции говорят о прозрачности намерений и естественности в решении насущных вопросов и проблем. К тому же, это не только одно из самых просматриваемых зданий в мире: когда находишься в нём, лучше понимаешь, как тонок и прекрасен наш мир, и как он хрупок, как важно для его сохранения поддерживать во всём баланс.
Пройдя немного, мы попали в объёмную, в буквальном смысле головную часть здания, служившую залом заседаний. Отсюда было идеально видно всё, что окружало здание в пределах горизонта. Небо, земля, Хартбрук, солнечная станция, отдалённые поселения; горы и пустыня – с одной стороны, лес и горы – с другой.
Среди собравшихся под колпаком «Звездочёта» членов академии и гостей были знакомые лица. Мой бывший преподаватель мистер Франклин… неожиданная встреча с ним вызвала во мне столько положительных эмоций, что пространство вокруг стало ещё более ярким и красочным.
- Вот уж не думал, что увижу вас здесь!
- Представьте, удивлён ничуть не меньше! Я же говорил вам, Вильгельм, всё у вас в итоге сложится так, как надо!
- Несколько лет назад ни за что бы ни поверил, что окажусь в таком месте и среди таких чудесных людей…
- Это потому, что у времени свои тайны от нас.
- Мистер Франклин, знакомьтесь, это мой друг Уилл!
- Вот значит, как выглядит тот самый странствующий волшебник! Но, признаюсь, примерно таким я вас и представлял до того, как увидел впервые. В нашем с Вилом родном городе сейчас о вас много говорят. Мне очень и очень приятно познакомиться с вами!
А вот присутствие в зале профессора Лео Фицхельма меня поначалу слегка насторожило. Пару минут я наблюдал за ним издалека и заметил то, что он внимательно рассматривает каждого проходящего мимо него.
- Этого старика умиляет, а если не умиляет, то восторгает, ну, а если не восторгает, то восхищает всё, что движется, - прокомментировал мне Уилл.
- Вы, вероятно, неплохо его знаете. И что же это, характерная для пожилого возраста черта?
- Что вы, далеко не все старики такие.
- Похоже, его равно интересуют как миловидные женщины в прозрачных платьях, так и седовласые мужчины в строгих костюмах… - заметил я.
- Знаю, что между вами как-то состоялся диалог. Правда, на расстоянии. Не хотите подойти к нему и узнать без моих подсказок, что он за человек, м? – Уилл заглянул мне в глаза. Улыбнулся и похлопал меня по плечу.
Откровенно говоря, я был уверен, что профессор меня не узнает. «… И когда я поздороваюсь с ним, он вынужденно улыбнётся и поздоровается в ответ, пытаясь при этом вспомнить, где и при каких обстоятельствах мог меня видеть. Я безосновательно вторгнусь на его территорию, нарушу его покой. Так что, пожалуй, ни ему, ни мне это не нужно».
На полпути к профессору я остановился, повернулся к Уиллу и покачал головой. Но серьёзное и немного задумчивое выражение его лица развеяло мои сомнения.
- Здравствуйте, мистер Фицхельм!
Ответное приветствие профессора поразило меня:
- Вильгельм, мой мальчик! Как же я рад тебя видеть! Я должен был извиниться перед тобой за тот вечер в университете. К счастью, я могу сделать это хотя бы сейчас… - Он взял меня за руки и не отпускал.
- Что вы, мистер Фицхельм, вам не за что передо мной извиняться, - и это не желание показаться с благородной стороны, а абсолютная правда. Ведь всё это время я был благодарен вам, вам и профессору Рольперу, за то испытание.
Лицо мистера Фицхельма просияло.
- Наконец-то это бремя свалилось с моей души. Я боялся того, что мы с Генрихом, беспечно играя в свои философские игры, могли причинить тебе вред, мой мальчик.
- Нет, вовсе нет.
- Я этому очень рад… Прошу тебя, присядь, составь на несколько минут старику компанию.
Я обернулся к Уиллу – на этот раз с чувством признательности ему за то, что он подтолкнул меня к личному знакомству с мистером Фицхельмом.
- А ведь всё началось в карточном клубе, куда мы с Генрихом иногда наведывались по вечерам. Разыграв очередную партию в покер, в которой принимали участие семь опытных игроков и один новичок, мы остались одни за нашим столом, и Генрих вдруг обратился ко мне с довольно странной идеей. Он сказал: «Эта игра, которая чудесным образом сложилась благополучно для новичка, наводит на кое-какие размышления… Один мой студент проявляет повышенный интерес к Вильскому парку. Начинающий писатель, философ, антрополог. Ему так же, как и этому парню, около тридцати, и он так же замкнут, имеет трудности в общении. Но вот интересная деталь: его отношения с либидо – с начала половой зрелости и по сей день – складываются весьма драматично. О чём это может говорить?» Я пожал плечами и сказал: «О проблемах…». Пропустив мимо ушей мой ответ, он закончил мысль: «И, что не менее важно, молодой человек увлечён внутренним поиском, который вряд ли променяет в своей жизни на что-либо».
Мы всегда понимали друг друга с полуслова. Но, помню, я поначалу ответил ему:
- Не складывается, Генрих. Маловероятно, что жирная точка под названием Вильский парк и находящаяся вдалеке от неё едва заметная точка под названием одинокий студент-философ могут оказаться вершинами одной и той же фигуры.
Тогда Генрих рассказал мне об остальных точках: о питомце мистера Хартера, о нас с ним и, конечно же, об аудитории слушателей. Получился вроде ромб с пересечённой линиями точкой в центре. Я сказал ему: «Ладно, будь по-твоему». А потом спросил его о твоих страхах.
- И каковы мои страхи?
- А как думаешь ты сам?
- Хотелось бы услышать это от вас.
- Ты боишься того, что души, равно как и вечной жизни, не существует, что после смерти мы живём потому, что процесс распада длится неопределённое время. Второй важный страх совсем не похож на первый, заключается в том, что кто-то может узнать подробности твоей интимной жизни. На этих страхах мы с Генрихом и сыграли.
Рассказанная тобой история подтверждает, что всё, что в нас есть, – и хорошее и плохое – может принести нам пользу. Иначе мы бы не встретились с тобой в этом замечательном зале.
- Похоже, это так… - задумчиво согласился я.
- Когда мы подавляем какую-то часть себя, когда мы недовольны собой, ведём внутреннюю борьбу, мы разграничиваем свою несформированную целостность, пытаемся убедить себя, что в значительной мере обособлены от всего, и верим, что подобные действия повышают нашу уникальность. Всякий раз, когда ты всматривался во тьму, тьма начинала гнаться за тобой, и ты пытался оградить себя от неё. А ей просто нужен был свет. Свет и тьма… существуют друг для друга. На протяжении многовековой истории человеческий ум усложнял простые фундаментальные вещи, такие, как эта, усложняя тем самым и саму жизнь. Я не хочу сказать, что такой процесс незакономерен или является чередой ужасных ошибок, но в ходе него зло становилось субстанциальным, а, скажем, любовь делилась на плотскую и духовную; то, что относилось к низу, падало ещё ниже, высокое же удалялось за пределы досягаемости. Главный игрок в мире вещей, создатель понятий, человеческий ум в своей увлечённости не замечал, что сам сочинил то, что принимал за данность.
Мой милый мальчик, всё, что в тебе есть, существует для любви. Без неё невозможно соединить противоположности. Любовь не бывает плотской и духовной, она только одна, и вопрос лишь в том, насколько мы для неё открыты. Открыты ли мы настолько, что любим и верх, и низ, что, идя к свету, помним про тьму, или же мы считаем, что не всё достойно её? Продолжаем ли мы делить мир на части, или перед нами растворяются любые границы? Люди так верили в то, что только душа прекрасна и что следует заботиться лишь о ней. Какой же маленькой делала душу такая вера! Разве не прекрасно тело, этот домик души, которому так мало отпущено времени? Разве не прекрасно всё, что в нём есть и всё, что его окружает?!
Вижу, как ты изменился, и хочу сказать тебе: я восхищаюсь тобой, мой мальчик!
Мне никто никогда этого не говорил. Я был тронут до глубины души, тронут всем, что сказал мне Лео Фицхельм.
А между тем гости продолжали прибывать, свободных мест становилось всё меньше. Мы с Уиллом, недолго думая, заняли кресла там, где стояли, то есть в начале зала, можно сказать в вестибюле, если провести условную границу.
- Может быть, пересядем поближе, пока ещё не поздно, - запоздало предложил я.
- Не стоит, здесь будет слышно ничуть не хуже, чем на том конце; к тому же, отсюда видно каждого, кто приходит.
Наконец в зале появился и сам виновник торжества. Однако прошло ещё несколько минут прежде, чем он смог добраться до своего ораторского места: каждый второй хотел поздороваться с ним лично.
Впереди свободных мест уже не было. Зато ряд, в котором сидели мы с Уиллом, был заполнен лишь на четверть. Незадолго до того, как профессор Рольпер начал речь, в нём устроился ещё один человек, - чья внешность по какой-то причине приковала к себе моё внимание. Это был невысокого роста, неприметный, на первый взгляд, джентльмен в классическом парадном костюме, с большой кожаной сумкой через плечо. Я тихо спросил у Уилла:
- Вам случайно не знаком этот человек?
- Лично мы не знакомы, но кое-что о нём я знаю.
- Выглядит он вроде бы вполне обыденно, но что-то его отличает от остальных, я бы даже сказал, очень сильно отличает. Не могу понять только что.
- Его зовут Рой, Рой Гергерт. Ему сто пятьдесят лет.
Я онемел.
- Он выглядит максимум на пятьдесят пять…
- Возможно, и через пару столетий, если у него хватит сил прожить столько, он не сильно изменится. Мистер Рой – участник эксперимента «Долгожитель», осуществляемого Верховной Академией. Его брат Альфред Гергерт был выдающимся учёным…
- Открывшим бессмертие?..
- Ну, бессмертие – это сильно сказано. А вот продление человеческой жизни на несколько столетий… очень может быть. Ещё одна довольно интересная деталь: здесь у него есть вилла – огромная и роскошная, как дворец, стоящая в окружении райского сада. Называется это место «Маленький рай». Люди, которые там живут, почти никогда не носят одежду. Впрочем, расскажу как-нибудь в другой раз…
Можно было долго думать над сказанным, но не пришлось – как раз в этот момент зазвучала речь профессора Рольпера.
- Друзья мои, сегодня, покинув это здание, я оставлю позади долгие годы преподавания и учёной деятельности. С сегодняшнего дня я – вольный путешественник, как и мой друг Уилл Минрой. Уилл, прости, мне больше не придётся тебе завидовать.
- Я пригласил вас именно сюда потому, что между друзьями, как и в этом зале, нет непроницаемых стен. Встреча друзей – это всегда светлое событие. Жаль, что в моей жизни подобных событий было не так много. Большая её часть пронеслась незаметно. Я мало кому об этом рассказывал… в ней был один памятный период – словно яркий фрагмент из какой-то другой жизни… время, когда я был поэтом, задумчивым и мечтательным юношей, с которым произошла чудесная перемена… Но эту перемену, пробудившуюся вдруг во мне страсть, я принял за странное наваждение – вскоре после разговора с моим дядей Вацлавом. Мой дядя сказал мне: «Бросьте эту бесплодную поэзию, мой юный Генрих, вас ждёт блестящая карьера, успехи, о каких вы не мечтали! Могу поклясться, с вашими способностями вы гораздо больше пригодитесь миру как учёный! Я не тороплю вас и даже не настаиваю на своём предложении, но задумайтесь вот над чем: что ещё можно найти в поэзии такого, чего никто не нашёл до вас? Всё в ней – повторение пройденного. Что бы вы ни сочинили, «нечто подобное где-то у кого-то было». Если не прислушаетесь к моим словам, скоро вам станет до боли знакома эта фраза. В каком-то смысле литература уже изжила себя. Знаете ли вы, мой юный друг, что ресурсы современной научно-информационной базы позволяют обычному человеку самому создать поэта-писателя и его произведения, то есть без особой сложности стать им в какой-то мере. Согласитесь, это увлекает больше, чем чтение чьей-то книги. Ну, а что касается науки… буду с вами откровенен, она также себя исчерпывает. Но поскольку человек – экспериментатор по своей природе, в её области всегда возможно появление чего-то нового! Я не хочу сказать, что в увлечении поэзией нет никакого смысла. Напротив, как хобби она вполне может послужить вам. Идя по пустынному коридору, вы вдруг услышали, что за одной из дверей звучит музыка. Мой юный друг, вы просто открыли не ту дверь».
- По какой бы дороге мы ни пошли, на ней будет множество чужих следов. Но все они оставлены в прошлом. Реальны только наши шаги, а раз так, нет никаких помех к тому, чтобы идти, куда велит сердце. Я не сказал ничего подобного моему дяде – мне было тогда всего шестнадцать…
- Годы монотонной жизни, проведённые в стенах научных и образовательных учреждений, говорят о том, что настоящее порой укрывается прошлым так, что мы почти его не чувствуем; говорят о равнодушии, скептицизме по отношению к настоящему, о болезни, которая с лёгкостью распространяется в сферах науки и образования, - а значит, и за их пределами. Когда мы тепло одеты для жаркой погоды, но при этом у нас много важных дел, нам удаётся не заострять внимание на внутреннем дискомфорте. Так, несознательно, мы заглушаем в себе чувство настоящего и то же делаем с теми, кому передаём знания. Попросту говоря, чем больше наше внутреннее пространство заполняется всевозможной информацией, тем меньше места в нём остаётся для настоящего, - в то время как истинное знание неразрывно связано с ним.
Лет двадцать пять назад мне случилось работать над одним научным докладом (так сразу и не вспомню, над каким именно). Решив в очередной раз сменить для этого обстановку, я пришёл в Вильский парк и там удобно расположился на скамье вблизи центральной аллеи. Как раз в то время по аллее пробегала гурьба детей вместе с мистером Джеффом. Судя по их внешнему и эмоциональному состоянию, они бежали довольно долго, вероятно, оббегали весь парк. Мне стало любопытно… я отложил работу - и, помнится, был даже рад тому, что нашёлся повод это сделать. Они остановились в каких-нибудь двадцати шагах от меня, так что мне довелось рассмотреть их и расслышать. Мистер Джефф, который находился в центре дружной толпы, взял за руку особенно восторженных девочку и мальчика и принялся вращать их вокруг своей оси. Невозможно забыть, каким было его лицо в ту минуту. Столько энергии, столько радости излучало оно… столько света, что я буквально замер, глядя на него. Должно быть, во мне замер мой пессимизм. В ту минуту я вспомнил – и понял так ясно, как никогда, – что вот так же радоваться и любить мечтал в свои шестнадцать. Несколько детей потом ушло, но остальные явно не торопились и не желали расходиться. Кто-то подал идею научить мистера Джеффа играть в футбол. Большинство идею поддержало и все отправились на футбольное поле. Вложив свой доклад в папку, я не спеша, держа дистанцию (чтобы не привлечь к себе ненужное внимание), двинулся вслед за ними. Я подошёл к полю, когда игра уже началась. Мальчишки время от времени останавливались, собирались возле мистера Джеффа, снова и снова объясняли ему правила, показывали, как нужно играть. Я ждал, что вот-вот от кого-то прозвучит реплика: «Да бесполезно это! Мистер Джефф не научится этой игре! Не все же могут играть в футбол!» Но ничего подобного не прозвучало. Все как один верили в него. И с каждым разом у мистера Джеффа получалось всё лучше и лучше. А ближе к концу игры он забил гол, чем вызвал всеобщее ликование. Я был потрясён не меньше их и вот что тогда подумал: на чужом поле жизни, как и на футбольном, можно играть так, что забитый тобой гол принесёт радость тому, против кого ты играешь.
Уходя из парка, я остановился возле Сатурна. Мне вдруг стало понятно, почему эта карусель самая большая на свете. До сих пор в жизни для меня были две высочайшие вершины: одна – смерть, другая – печаль. Всё прочее вращалось вокруг них. Теперь же я отчётливо разглядел две другие, столь же высокие: это любовь и радость. В центре Сатурна, как и в центре колеса жизни, не две вершины, а четыре, абсолютно равные! Наша жизнь не вихрь, не безумное вращение по малому кругу, в котором мы лишь сталкиваемся с иллюзиями, где быстро зарождаются, а потом постепенно разрушаются наши мечты, и всякое восхождение имеет тошнотворный финал. У неё четыре вершины, и, в отличие даже от самой большой карусели в мире, круг её необозрим. Невозможно понять её, глядя со стороны, боясь исчезнуть за горизонтом, не отдавшись полностью путешествию по ней.
Вот из таких простых наблюдений позже и родилась идея создания так называемой философской игры, смысл которой заключался в выведении ученика (или учеников) на глубинный диалог с самим собой. По мнению многих, она стала свежей струёй в образовании. И, конечно, благодаря ей, наша с Лео жизнь в научной среде стала более разнообразной и интересной. Тогда же мы разработали несложную материалистическую теорию, признающую существование души, но вместе с тем отрицающую смысл её независимого от тела существования, признающую жизнь после смерти, но отрицающую её бесконечную продолжительность. Вот как это было. Я пришёл к Лео и сказал: «Нам нужно каким-то образом спрятать душу». Он, естественно, спросил: «Ты о чём?!» Я ответил: «Душа стала слишком явной, она лежит на поверхности, словно мёртвая рыба, и, в сущности, мало кого волнует. То, что прежде было тайным знанием, в наше время смешалось с обыденными вещами. Я часто слышу, как время молвит человеческими голосами: «Коль скоро мы духовны по своей сути и вечны, коль скоро мы обладаем всеми необходимыми знаниями, можем позволить себе всё, что угодно, – не в этом мире, так в виртуальном». Ты это слышишь, Лео? Тебя это не озадачивает?» На что Лео иронично сказал: «Как ты собираешься, Генрих, спрятать единственное, что существует? Впрочем, если у тебя есть идея, валяй!» Он был уверен, что я преувеличиваю, что мне следует относиться к людям немного проще, но по-дружески поддержал меня. Впоследствии он даже стал приверженцем нашей теории.
Философские игры... химерическая теория…Таким образом я пытался проложить мост к заброшенному поэту. Однако я по-прежнему был связан множеством дел и обязательств для того, чтобы иметь возможность осуществить свою юношескую мечту.
Вскоре после ухода из жизни мистера Джеффа Вильский парк должен был превратиться из обычного в виртуальный, каким, собственно, он и планировался изначально. Это был бы переломный момент – не только в истории моего города, но в истории современности вообще. По крайней мере, я ощущал это так. Что же касается городского Совета, он не предал большого значения тому, что площадь в тысячу с лишним акров, богатая природными красотами, станет вместилищем виртуальных миров и уже этим будет привлекать к себе посетителей. Считая своим долгом предостеречь от такого шага, я выступил перед городом с речью. Я говорил о Натуральном и Искусственном, их мирном и не совсем мирном сосуществовании в различные периоды истории, о понимании того и другого, важности баланса между ними. О том, в сущности, что чем большую роль в нашей жизни играет Искусственное, тем она сложнее, чем она сложнее, тем меньше в ней определённости, а чем меньше определённости, тем большую власть в ней имеет прошлое над настоящим. В результате погружения в Искусственное мы становимся заброшенными для самих себя. Моё выступление успеха не имело. Город стремился к переменам, мировой известности, жаждал новых ощущений, - неужели какая-то речь могла сдержать подобный порыв?!
Друзья мои, сейчас, перед тем, как уйти, мне бы хотелось сказать то же, что и тогда, только немного другими словами. Чем больше мы живём Натуральным, тем проще и определённее наша жизнь, тем ближе мы к настоящему, а чем ближе мы к настоящему, тем более полноценными и счастливыми себя чувствуем. За пятьдесят лет мною было написано немало научных работ, но, кажется, ни одна из них не отражает истину так, как эти простые слова.
Профессор Рольпер продолжал говорить, но для меня его речь оборвалась на этом месте: без видимой причины в воздухе появился сильный аромат мускуса, что не могло не отвлечь моё внимание. Странным было и то, что Уилл его не чувствовал. В поисках объяснения я бросил взгляд на сумку мистера Гергерта – она была приоткрыта. «Вот и ответ, - подумал я. - В похожей сумке Ален Хартер переносил своего далмакского питомца. И этот аромат, хоть он и напоминает женские духи, определённо имеет сходство с тем, что распространился по актовому залу университета во время незабываемой речи профессора».
Я стал наблюдать за каждым действием этого человека, будучи уверен в том, что тайна, которую он несёт в себе, заключается отнюдь не только в его возрасте. Оставив сумку на соседнем кресле, он медленно встал, выпрямился. Медленно и важно (что в его случае выглядело абсолютно естественно) двинулся по залу, притягивая к себе всё больше и больше внимания. Затем остановился – чтобы посмотреть в окно, - похоже, не просто так, а с какой-то целью. «Что это значит? - заговорило во мне чувство тревоги. - Где профессор Рольпер? Почему не слышен его голос?» Я попытался встать, но ощутил в своём теле такую тяжесть, что тут же бессильно рухнул в кресло. Правда, вопрос тут же отпал сам собой. Профессор наверняка находится в экспрессе, который только что отправился от здания. А мистер Гергерт смотрит ему вслед. Мистер Гергерт просто смотрит ему вслед…
Но вдруг он поворачивается лицом к залу и обращается ко всем со словами:
- Леди и джентльмены, прошу вас, не расходитесь! Мне нужно немного вашего внимания.
Прозвучало негромко и довольно сухо. Зато когда просьбу пришлось повторить – поскольку не все её расслышали (либо восприняли) – в голосе почувствовались холод и убеждение. Это был голос властного и очень уверенного в себе человека, и, впрочем, это была уже не просьба, а требование. Говорить в подобном тоне, да ещё с членами Верховной Академии… просто немыслимо. Но, очевидно, сто пятидесятилетний мистер Гергерт мог себе такое позволить.
Зал начал наполняться таинственными вибрациями. По моему ощущению, это было начало какого-то большого конца… нечто, чего многие из нас ждали и к чему готовились… Рано или поздно это должно было произойти…
- Уход профессора Рольпера для меня очень символичен, - начал мистер Гергерт, заняв место оратора. – Тот, кто только что стоял здесь, тот, чьи слова взволновали наверняка многих из вас до глубины души, является ярким примером философа, олицетворением философского человечества. Поэтому, - и в связи с современными научными достижениями, - мы можем говорить сегодня не только об уходе одного человека, но и о закате многовековой истории. Всё так, глубокоуважаемые: эра философского человечества заканчивается, и мы с вами стоим на пороге Нового… Дядя Генриха Рольпера был прав, когда говорил о том, что философия изжила себя. Будем откровенны: люди философствовали потому, что им приходилось философствовать, потому, что искали бессмертие и не имели бесконечного простора для эксперимента. Но теперь у них есть и то, и другое. Будущее, о котором человечество столько грезило, будущее, в котором мы с вами собственно и живём, доказывает, что человек по своей природе не философ… он – экспериментатор. Но, без сомнения, пока мы к этому будущему шли, нам нужно было обманывать себя, точнее, философски вводить себя в заблуждение, чтобы утешиться и утешить других, ведь в противном случае мы могли бы не дожить до лучших времён. Человек-философ говорил себе, что если бессмертия не существует, то всё позволено, и, конечно же, был прав – ибо верил, что оно существует. Но в его словах только половина правды. Мы же сегодня говорим: бессмертие существует, и всё позволено! И в наших словах вся правда!
Мистер Гергерт вещал, словно оракул. Возникало ощущение, что его слышит весь мир. Впрочем, мне уже было это знакомо. Кто читал мой первый рассказ о Вильском парке, знает, о чём я говорю.
- Пока у нас не было того, что есть сейчас, нам ничего не оставалось, как жить по-философски: прописывать истины, ходить вокруг да около них и водить других за собой. Пока нам нужно было верить, мы верили, пока мы только строили наш человеческий мир, нам не следовало прекращать строительство. Иными словами, человечество не должно было (да и не могло) до поры до времени узнать всей правды о себе.
Профессор Генрих Рольпер говорил нам о Натуральном и Искусственном… говорил так, как и полагается философу. И, вновь-таки, мы услышали с вами только половину правды. А теперь вот она вся: баланс между Натуральным и Искусственным – вещь относительная, значения того и другого с течением времени меняются (профессор, конечно, говорил об этом тоже, но я особенно это подчёркиваю); в наши дни для гармоничного существования и развития цивилизации, если уж говорить на простом языке, требуется гораздо больше Искусственного, чем прежде. И все мы прекрасно это знаем.
- В начале истории у человечества было больше Определённости, чем в последующие времена. Были только человек и природа - почти ничего Искусственного между ними… Однако человек зачастую не чувствовал себя в безопасности и не имел комфортных условий для жизни. Со временем количество Искусственного между ним и природой возрастало, что служило цели повышения безопасности его жизни и уровня её комфорта. Иными словами, мы двигались от Определённости – которая не так уж и определённа – к Вероятности – которая не так уж и вероятностна. От Единичности к Множественности. От Простого к Сложному. От Сложного, доставляющего нам немало лишних забот, к уверенному управлению им. Правда заключается в том, что Натуральное – не наша жизнь, а поле для нашей жизнедеятельности, не само здание, а земля, на которой оно возводится, и строительный материал. Тогда как Искусственное и есть нами построенный, наш человеческий мир. Рождённое из Натурального, оно всё больше уподобляется ему и вскоре станет практически неотличимым от него, то есть, полностью заменит его собой. Пожалуй, к месту будет вспомнить библейский Эдем. Мы покинули его потому, что, будучи разумными, а не вечными младенцами, как все остальные живые существа, не могли вечно жить в колыбели. Мы покинули его, чтобы построить свой собственный рай.
Пожалуй, единственное, в чём профессор Рольпер может быть абсолютно прав, - это в том, что он называет химерой, – в своей теории Вселенского пессимизма. Правда, у нас есть основания не считать его теорию пессимистической. Душа вечна, но не осознаёт это вне телесного существования. Подлинного бессмертия она может достичь только в проявленном мире. Несколько десятилетий назад это прозвучало бы как абсурд, ведь тогда ещё смерть не подлежала никакому сомнению, вследствие чего для нас было естественно надеяться на спасение в квантовой вселенной. Однако смерть продолжает преследовать нас и там, она преследует до тех пор, пока от нас не остаётся одна только душа… сияющая пустота… ничто. Покидая этот мир, мы впадаем в беспамятство, а затем возвращаемся в него, в огромное и светлое существование, и желаем вновь как можно дольше просуществовать. Почему же философы называли жизнь в проявленном мире страданием? Причиной тому было его несовершенство, точнее недостроенность. Однако его возможно достроить, а значит, и навсегда избавиться от страданий.
А между тем на горизонте появилось несколько чёрных точек. Это были автомобили, и они постепенно приближались к зданию. Что-то сразу мне подсказало, что в них находятся отнюдь не члены Академии. Я хотел было обратить на это внимание Уилла (вдруг вспомнив о нём), но его рядом не оказалось. Последнее обстоятельство окончательно вывело меня из равновесия. Мне было необходимо придать своим чувствам динамику, вероятно, просто удалиться из зала, но на этот раз я не смог даже встать с кресла – как будто был прикован к нему.
- Времена человека-философа заканчиваются! Наступает эра человека-экспериментатора! Эра, в которой человеческий и искусственный разум сольются воедино в каждом из нас! Как вы понимаете, я говорю о сверхчеловеке, о сверхчеловеке и сверхразуме.
- Глубокоуважаемые учителя, профессора, политики, искусствоведы, мои слова ломают не только стереотипы, они тревожат даже древние истины. И я понимаю ваши чувства, ибо сам когда-то испытывал их. Мы думаем, что всё знаем (в хорошем смысле слова), что основы нашего мироустройства незыблемы, но… Хотите вы того или нет, скоро о таких вещах, как старость, страдание или, скажем, тяжёлый труд, на личном опыте мы будем узнавать разве что по собственному желанию. А виртуальная реальность, в которой этот опыт в основном и будет приобретаться, станет для нас столь же полноценной средой обитания, как и внешний мир, причём, в отличие от последнего даст нам возможность совершать любые поступки, нарушать любые правила.
Сегодня я хочу познакомить вас с первыми представителями нового человечества. О, они уже здесь! Прошу вас, отбросьте ненадолго ваш скептицизм – при всём моём уважение к этому принципу мышления, - и поприветствуйте их!
В зале заметно потемнело, когда более десятка автомобилей выстроилось вдоль стены здания. Из них выходили люди… вполне обычные, на первый взгляд, и такие, которые только формой тела походили на людей. При виде последних публика взбудоражилась, кто-то из женщин издал панический крик, кто-то упал в обморок.
- Прошу вас, сохраняйте спокойствие! – призвал мистер Гергерт. – Эти люди отличаются от вас, но совершенно не агрессивны. Они пришли, чтобы заявить о своём существовании и на своём примере продемонстрировать то, о чём я говорю.
Но волнение не стихало. Кто-то из членов Академии гневно ответил мистеру Гергерту:
- Забирайте ваших людей и уходите!
- Но я, как и вы, являюсь членом Академии и имею полное право находиться в этом зале, коль скоро не совершаю никаких противоправных действий. Их совершите вы, если прогоните меня и моих людей. Мой взгляд на реальность заслуживает всеобщего внимания и обсуждения. Речь идёт о будущем человечества, относительно которого предстоит сделать выбор всем и каждому. Если бы я не верил в вашу объективность, не доверял вам, я пришёл бы в другое место, чтобы сказать это.
- Итак… ещё раз попрошу вас: сохраняйте спокойствие и трезвость ума! Некоторые из этих людей выглядят странно, непривычно для нас, но… искусственный разум является общим для всех, и индивидуум, ведомый им, не причинит никому вреда, поскольку тем самым он причинит вред самому себе.
Двери раздвинулись, и в зал вошли они… Среднего роста полный джентльмен с лицом, похожим на свиное рыло, белыми рентгеновскими глазами, пепельной шевелюрой (где-то я его уже видел). Высокая, стройная женщина с симпатичной, но не менее загадочной, внешностью и змееподобным хвостом. Высокий, худощавый мужчина, чьё лицо напомнило мне морду немецкого дога… глаза его как будто постоянно смеялись (его я тоже видел не впервые). Человек с крепким мужским телосложением, но с девичьим лицом. Остальные – или большинство из них – отличались от большинства обычных людей идеальной, точно кукольной, внешностью.
- Естественный вопрос: почему эти люди выглядят так? Ответ чрезвычайно прост: каждый из них является тем, кем хочет быть. Вспомните себя… Не возникало ли у вас в детстве огромное желание стать кем-то другим, скажем, каким-нибудь персонажем мультфильма? Но большее, что мы могли сделать с этим желанием, – это ненадолго унестись с ним в мир фантазий. Теперь же у нас есть возможность претворить его в жизнь. Философы учили: нужно просто быть самими собой – при любых обстоятельствах. И это было верно до недавнего времени. Когда человек жил в среднем семьдесят лет, и почти столько же трудился, ему, для того, чтобы иметь стабильность в жизни, чувствовать себя более или менее счастливым, следовало держаться в определённых рамках. Времени, как и возможности, поэкспериментировать над собой не было. С одной стороны, люди верили: нужно быть самими собой; а с другой стороны, – создавали героев, не похожих на них. Кажется, что второе не противоречит первому, а наоборот, дополняет его. На самом же деле, второе скрыто говорило о том, что первое не совсем верно. Мы чувствовали, что мы не совершенны, как чувствовали и то, что когда-нибудь таковыми станем. Созданные нами много лет назад фантастические произведения о людях со сверхспособностями являются ярким тому подтверждением. И если раньше в редких случаях сверхспособностями наделяла природа, то сейчас ими мы можем наделять себя сами. Люди чувствовали себя несовершенными и жаждали быть ведомыми высшей силой, богом, но не догадывались о том, что для этого им самим предстоит его создать. И они его создали! Искусственный разум… он объединяет этих людей и точно так же объединит скоро всё человечество. Мы совершенствовали компьютерные технологии – чтобы было проще жить? Или ещё для чего-то? Мы совершенствовали их потому, что чувствовали: это путь к свободе, путь к независимости от природы, однажды компьютер в буквальном смысле станет частью нас. Мы уподобляли виртуальную реальность сновидческой – для чего? Разумеется, для того, чтобы в ней воплощать свои мечты, грёзы, желания, – что далеко не всегда удаётся нам во внешнем мире, – иными словами, чтобы сделать наши сны явью. Мы стремились к тому, чтобы сбросить груз со своих плеч (но при этом смутно сознавали, как много на нас взвалено); положить конец всем своим неудачам; из людей, вечно на что-то или на кого-то уповающих, превратиться в богов!
- Боги (или просто люди будущего) сейчас стоят перед вами. Присмотритесь к ним. Каждый из них – живая библиотека. В течение нескольких секунд каждый может дать ответ на любой возникший вопрос, получив его от искусственного разума. Разница между ними в том, что уровень доступа к той или иной области знаний у всех разный. Например, человек-свинья… это гений науки, он имеет (можно сказать, ему не страшно иметь – поскольку это вовсе не просто) максимальный уровень доступа к интересующим его научным сферам. Человека, похожего на большую охотничью собаку, как не сложно догадаться, интересует война и охота, соответственно, он знает о них всё.
Люди вставали со своих мест, подходили к представителям нового человечества, рассматривали их, заговаривали с ними…
- Шизофрения… болезнь, которая преследует человечество на всём пути. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь оно сможет с ней подружиться. В наше время доктор Джеккил и мистер Хайд, образно говоря, пожимают друг другу руки, ибо один получил свободу в этой реальности, а другой - в виртуальной. Согласитесь, жить, имея возможность быть и тем, и другим, гораздо интереснее, чем жить в состоянии подавленности, конфликта с самим собой.
- Друзья мои, как вы наверняка заметили, я не говорю ничего нового и ничего такого, что сложно было бы понять. Я проговариваю простые вещи, но в результате этого раскрывается их глубинный смысл…
- Мои слова о наступлении новой эры человечества можно перевести как библейское пророчество о втором пришествии Христа. В Святой книге говорилось о том, что что-то произойдёт с человеческими телами, что рай с небес спустится на землю, что люди не будут больше умирать. Не в точности ли о том говорю я? Впрочем, по поводу тел я должен кое-что объяснить. Мы можем продлить жизнь данного нами природой биологического организма, но на сколько? На сто лет, может быть, на двести? Рано или поздно он всё равно умрёт. Все это прекрасно понимают. Всё это было известно ещё двести лет назад. Это не бессмертие. Поэтому к тому времени, как ресурсы его будут истощены, начнётся глобальная кибернизация…
В это мгновение по непонятной причине моё тело затряслось. Голос мистера Гергерта тотчас же отдалился, а затем… всё исчезло. Перед моим взором возник пустой зал. В нём были только я и Уилл. Мой друг стоял рядом со мной, - это он тряс меня за плечо.
- Пора, Вил! Простите, что нарушаю ваш сон, но нам уже пора идти.
- Где все?..
- Минут пять назад разошлись.
- Не понимаю, как я мог уснуть, тем более во время речи профессора…
- Вы уснули в самом конце, так что ничего не пропустили.
- И всё-таки… обо мне могли подумать…
- Уверяю вас, никто плохого о вас не подумал. Ваш бывший преподаватель только поинтересовался…
- Мистер Франклин? И что вы ему сказали?
- То, что вы не спали двое суток.
- А он что?..
- Сказал, что вы были замечательным учеником, хотя и далеко не отличником. И ещё то, что сегодняшний день – один из самых невероятных в его жизни.
- Пожалуй, так же, как и в моей. Вы заметили сумку, с которой мистер Гергерт пришёл? Как вы думаете, что в ней было?
- Думаю, вещи, которые могут понадобиться ему во время путешествия.
- Путешествия?.. Допустим. А как же запах? Запах мускуса, почти такой же, как…
Но не успел я договорить, как Уилл достал из кармана пробирку с синей жидкостью и слегка встряхнул её.
- Это биологический материал Эгрегия фунгурум, уже знакомого вам далмакского паука, в сочетании со специальной добавкой, придающей ему летучесть. Говорят, он раскрывает сущность наших тревог и страхов.
Я не знал, что и сказать.
- Это была импровизация. Я почти всегда ношу его с собой. Мне, как иллюзионисту, он нет-нет да и пригодится. Когда я заметил, что личность мистера Гергерта наводит вас на тревожные размышления, решил его использовать. Как видно, не зря. Гм, прошу прощения…
Уилл наклонился и стал пристально смотреть на меня:
- Так что же вы увидели, мой друг?
На миг я задумался.
- Не уверен, что это был сон. Всё выглядело, как наяву. Это было нечто… нечто противоположное тому, что сказал мистер Рольпер.

Я не представлял, куда и зачем мы идём, но мне и не обязательно было это знать. Спрашивать о чём-либо у мистера Винера мне не хотелось, да и было совершенно излишне. Единственное, что вызывало у меня вопрос, - это то обстоятельство, что мистер Винер уже несколько лет ничего не говорит. Кого-то мне это напоминало…
Пройдя извилистую аллею, мы вышли на открытое место, небо над которым было усеяно звёздами. Перед нами ширилось футбольное поле (упомянутое мной в первом рассказе). Пару лет назад его всё равно что не было, а сейчас оно выглядит ухоженным, как когда-то, очень давно... Мы остановились. Это было невероятно, но вдруг от нахлынувших на меня чувств я стал произносить мысли вслух, что очень редко делал даже в присутствии близких мне людей:
- В детстве мы с ребятами играли здесь в футбол…
И как только произнёс это, взгляд мой наткнулся на футбольный мяч, лежащий возле кромки поля. Невозможно было не улыбнуться, - равно как и сдержать слёзы. А в следующее мгновение мяч взвился в воздух – одновременно с этим послышались задорные крики ребят… «Твой, Вил!!! Лови!!! – громко и отчётливо, точно из реальности, донеслось до меня.
- Чаще всего я играл в воротах. И, кажется, теперь понимаю почему. Вратарь – игрок, который сосредоточен на одном участке поля, он, так сказать, наиболее определёнен среди всех игроков. Символ защищённости, надёжности... это был мой выбор не только в игре, но и в жизни… впрочем, не столько, наверное, выбор, сколько данность.
Затем я посмотрел чуть левее, в направлении делового центра. Высокое, округлое здание, расположенное на бывшей парковой территории… почему-то оно напомнило мне севший на мель корабль.
- Когда-то там были деревья, целый сад… Три года назад я проходил мимо этого здания и… примерно на этом месте, где мы сейчас стоим, увидел россыпь драгоценных камней... Так вот почему мы пришли сюда!
Наверное, эта мысль должна была меня вдохновить, но она только вызвала во мне тревогу. Тело моё задрожало, как от холода.
- Но… что это означало? И что это может означать теперь? Мистер Минрой и его друзья от меня наверняка чего-то ждут. Но что в этой истории от меня может зависеть? Впрочем, слишком много вопросов… Простите, это от волнения. Порой со мною так случается: я вдруг теряю уверенность, становлюсь растерянным, подавленным.
Я боялся, что своим затянувшимся монологом начинаю надоедать мистеру Винеру, но он… он только слушал. Его присутствие давало мне ощущение внутренней свободы. Он был необыкновенным слушателем. И достаточно было одного его взгляда, чтобы ко мне вернулось спокойствие и оптимизм.
А потом произошло следующее: мистер Винер подошёл к тому месту, где лежал мяч; сделав короткий разбег, он ударил по нему, ударил с такой силой и одновременно с такой лёгкостью… Мяч пролетел через всё поле и опустился в угол ворот. Со стороны такое действие выглядело бы вполне обычным, но посредством его я получил нечто даже большее, чем ответ на свой вопрос.
Мысленно простившись с мистером Винером, я вышел на середину поля. Лёг на газон и погрузился в воспоминания.
Наша команда принимала участие в городской олимпиаде. Шла последняя минута решающей встречи. Мы проигрывали со счётом 3:2. По мнению наблюдателей, это был лучший результат, которого мы могли добиться, так как наш соперник являлся общепризнанным фаворитом турнира. Кое-как отстояв свои ворота во время очередного штурма, мы пошли вперёд, именно пошли, потому что сил, чтобы бежать, ни у кого уже не было. Но заметно подустал и соперник, вложив максимум сил в атаку, которая так и не завершилась голом; на последних секундах позволил себе расслабиться, потерял концентрацию - оно и понятно, ведь игра уже была сыграна. Всё случилось спонтанно. Защитник отпасовал мяч мне, а я вдруг – без тени сомнения в своём действии – нанёс удар по воротам. Мяч оказался в сетке. 3:3. Это была ничья, в которую никто не верил, и, возможно, наша лучшая игра за всё время! Товарищи по команде качали меня на руках, подбрасывали в воздух. Гол, забитый вратарём из-за центральной линии поля, стал легендарным; его вспоминают по сей день.
Однако я лишь заменял основного голкипера команды, поэтому, а также по ряду других причин, в дальнейшем принимать участие в турнирных играх мне не довелось.
Но как мистер Винер, будучи на восемь лет меня старше, мог это узнать? Едва ли его действие и случай из моего детства были простым совпадением.
Мысли и воспоминания о давних событиях сменились мыслями о совсем недавнем, ещё уходящем прошлом. Лицо мистера Минроя, лица его друзей… я влюбился в них с первой секунды… очаровательные и незабываемые взгляды и улыбки Сьюзен и Мэгги.

...как легко раствориться в них… я не знал (как мог не знать я!) прежде этого упоения.
Но вот я снова один, стою посреди поля под мириадами звёзд, вокруг меня царит непередаваемое безмолвие. И возникает чувство, будто игра только-только закончилась, но все её участники и наблюдатели исчезли в один миг, то есть разошлись много лет назад. «По его мнению, вы один из немногих, кто может пролить свет на то, что происходит в вашем заброшенном парке», - вкрался в тишину голос Уилла. «Не думайте, будто я передаю поручение…». Уилл не лукавил. Мне действительно не нужно ничего делать. Ведь я могу просто… просто окунуться с головой в эту тайну.
И я побрёл по парку в обратном направлении, отчётливо сознавая, что нахожусь в состоянии сна.
Высоко – так высоко, как никогда – тянулась надо мной пышная растительная галерея (в то время как низ её был совершенно не виден). Разглядывая её, сквозь паутину ветвей я различил тонкие извилистые стволы, но величественные кроны надёжно скрывались то ли во мгле, то ли в ночном небе. Картина казалась странной, нереальной, и вызывала во мне тихое очарование и задумчивость. Для того, чтобы увидеть больше, мне нужно было оторваться от земли. Я попробовал это сделать, и у меня легко получилось. Восхищаясь красотой и величием деревьев, я плавно поднимался всё выше. Но в результате упёрся во что-то невидимое. Я подумал, что это предел, выше которого мне не суждено подняться. Но почему предел? Что это значит? Прислушавшись к своим ощущениям, нашёл ответ. Полдня меня преследовало чувство, что таинственный Вильский парк, который я знал и который вдохновлял меня долгие годы, превращается в своего рода театр; по крайней мере, с завтрашнего дня большинство людей начнёт воспринимать его именно так. И тогда… тогда эта волшебная аллея – не настоящая, она тянется вовсе не под открытым небом, а в помещении (наподобие того, в котором работают мистер Минрой и его компания), пусть огромном и уподобленном внешнему миру, но всё-таки замкнутом. Однако я не мог доверять этому навязчивому чувству; правда о заброшенном парке должна была заключаться в чём-то другом. А если так, то мне ещё предстоит её найти.
Я полетел вперёд.
Небо расчищалось, кое-где уже виднелись звёзды и вершины деревьев. Только последние почему-то были укрыты чёрной плёнкой, вернее, укрыты были до недавнего времени, а теперь увешаны её обрывками, потому что ветер как раз срывал её с них. Я наблюдал за тем, как она, точно некая живая сила, медленно падает, распрямляясь и цепляясь за ветки. – Может быть, это и есть тьма, которую я только что видел над собой? И, может быть, она вовсе не уходит, а перемещается вниз? Что будет, когда я не смогу больше лететь и опущусь в неё? Эти мысли вызывали во мне чувство тревоги, делали ощутимыми некие внутренние границы. Однако, несмотря на это, моё намерение не угасало, вело меня дальше.
И вскоре всё изменилось (как снаружи, так и внутри меня), просто и настолько, что я решил, что из сна перенёсся в некую иную реальность, где, как подсказывало чувство, мне предстояло встретиться с чем-то глубинным и совершенно неожиданным.
В жарких тонах лета посреди пышной зелени бежала подо мной узкая просёлочная дорога. Из аллеи, которая была совсем не похожа на парковую, она вела в плодовый сад. Как только я оказался над ним, какая-то сила поманила меня вниз. Там, под яблоневым деревом, я увидел старика – такого, которого можно увидеть разве что в сказке – с очень трогательной внешностью, миниатюрного роста и телосложения. Рядом с ним стояла корзинка, полная наливных яблок. Он смотрел на меня благосклонным, пронизывающим до глубины души взглядом, смотрел так, будто хорошо знал меня и ждал. С чувством благоговения я остановился перед ним и преклонил голову. В этот момент у меня непроизвольно полились слёзы – и радости, и горечи одновременно; я понял, что в жизни для меня нет ничего важнее, чем его присутствие. (Как часто я в нём нуждался и пытался заменить чем-то другим!) Понял и то, что силы и богатства слова недостаточно для общения с этим человеком.
- Вильгельм! – поприветствовал меня он, - и моё имя прозвучало столь осмысленно, будто оно было не одним словом, а целым текстом. После чего заговорил со мной на неизвестном языке.
Язык этот был причудлив и трогателен - и как-то даже сочетался с его внешностью. Это было странно: я не понимал ни единого слова, но зато понимал значение предложений. Читатель спросит, как такое может быть? Я понимал их на уровне воспоминаний-ощущений, которые они во мне вызывали, то есть, предполагаю, их смысл в том и заключался, чтобы их вызывать. Пока старик говорил, я вспоминал и переживал какие-то моменты своей жизни, в которые ощущал его присутствие, моменты – из раннего детства, будь они из снов или иной жизни, - и забытые мной до сего времени. На всякую мою мысль у него был вкрадчивый мысленный ответ, пожалуй, даже более, чем определённый, ибо ответом была сама доброжелательность. Впрочем, отчётливо помню, как сказал ему:
- Я вижу сны, но хочу увидеть реальность, если, конечно, вообще возможно выйти за границы наших представлений, если нечто существует вне этих границ…
- Вот реальность, - моим языком сказал на это старик.
Тут же сад исчез, а пред моим взором возникла пустота, такая, в которой не было абсолютно никого и ничего.
- Она – мать всякой реальности, - произнёс я, словно перевёл его мысль, и испытал от осознания этих слов невероятное потрясение. – Вечное материнство…
- Ни одна мысль не достигает её, - сказал старик, - никакая тяжёлая энергия не достигает.
- Бесчисленные миры… все они дети пустоты… и каждый миг рождается-разворачивается, уносясь от неё, – бесчисленное множество миров… не иначе как связанных между собой, - проговаривал я мысли вслух, внимая собственному сердцу и разуму.
- Ничто не рождается из пустоты, всё рождается от полноты, - поправил меня старик. – Абсолютная пустота и полнота, приводящая к взрыву, рождению, – единовременны.
- Сердцем нельзя войти в эту реальность. Сердце может быть прекрасно и чисто, но всё же не может войти… - ощутив вдруг укол печали, сказал себе я.
- Шаг к безвременному лёгок, и на сердце легко в тот миг. Лёгкая энергия легко достигает начала начал, - сказал на это старик.
- Я понимаю, - произнёс я, - когда-то ты был дома, а потом долго отсутствовал, но долгое отсутствие не означает, что нужны будут усилия, чтобы вернуться обратно. И мы возвращаемся туда, откуда пришли, и с тем, с чем пришли, – мы не можем взять с собой ровным счётом ничего. Нет, какое-то ложное чувство, что-то в этих словах не так…
- В словах всегда что-то не так, - улыбаясь, произнёс старик. – Когда мы начинаем превращать энергию в словесность, мы поначалу кажемся себе правыми, ибо в начале превращения принимает участие большее количество энергии, чем потом. Мы постепенно выдыхаемся, и вот нам уже кажется, что мы заблуждаемся. В тебе было больше освобождённой энергии, когда ты произнёс первое предложение, а затем тебе не хватило её, чтобы в очередной раз подняться над собственным умом. Так часто бывает. Тому, кто жаждет вкушать плоды мудрости, следует поддерживать своё внутреннее безмолвие.
Мы шли по дивной летней аллее, которая как будто вела обратно в парк. Навстречу нам дул приятный ветерок. Моё настроение, несколько омрачённое «ложным чувством», снова стало беззаботным. Над нами и прямо возле нас летали птицы: одни выглядели вполне обычными, а другие как сказочные существа – из-за своих огромных размеров и яркого оперенья. Удивление, восторг, ощущение счастья… но всё это в соседстве с чувством, что приближается осень, что тёплый воздух скоро сменится холодным, один-единственный радужный день - дождливыми и пасмурными днями...
- Совсем ещё недавно я больше всего любил осень. Но теперь мне как никогда жаль, что уходит лето. Даже как-то не по себе от мысли о предстоящих переменах, - поделился я своими чувствами со стариком.
И, словно в подтверждение моих слов, аллея вскоре разделилась на две абсолютно разные половины. Правда, разглядел я это немного позже, потому как прежде взгляд приковало к себе дерево, внезапно выросшее у нас на пути. К моему изумлению, перешедшему затем в бурную радость, это была яблоня, – изобилующая плодами и, вместе с тем, молодая и стройная! Она точно являлась началом и продолжением той сказки, в которой мне посчастливилось оказаться и которая, по недавнему моему ощущению, должна была вот-вот закончиться. «Значит ли это, что у неё есть вечное продолжение?» - с замиранием сердца подумал я. Яблоня явно выделялась на фоне других деревьев, и ей явно было не место там, однако она находилась как раз на той черте, где заканчивалась одна аллея и начиналась совсем другая. Она – понял я – и является тем, что их разделяет.
- Поверить не могу, что всё это происходит в заброшенном парке. На моей памяти, в нём не существует подобных мест. Этой аллеи, например…
- Но в нём существуют чудеса, - дал на это простой ответ старик.
- Вот только никто не понимает, почему они происходят, вернее, происходили, - сказал я.
Мои слова его почему-то развеселили. С благосклонной улыбкой он посмотрел на меня и сказал, будто в ответ на мои мысли:
- Скоро её здесь не будет, и две аллеи вновь соединятся в одну. Как ты уже догадался, эта яблоня особенная. Она из тех деревьев, что выращены мудрецами.
В этот момент мы оказались рядом с ней. Он протянул руку и легонько сорвал яблоко, а после дал его мне.
- А почему особенная?
- Она не погибнет, пока кто-нибудь не насытится её плодами.
- Это так похоже на сказку… А что произойдёт, если я отведаю?
- Ничего. Ты уже отведал. А то, что ты держишь в руке, - всего лишь обыкновенное яблоко. Можешь съесть его, если ощущаешь голод.
Чуть погодя старик добавил:
- Люди часто принимают за чудеса обыкновенные яблоки.
- Что же тогда является чудом? – сам собой возник у меня вопрос.
- Всё. Всё в целом является чудом.
С этими словами старик исчез. Я посмотрел на дерево, подумав о том, что оно тоже могло исчезнуть. Пока что оно только отдалилось, впрочем, скорее, это я от него отдалился, потому как стоял уже в другой, окутанной мраком части аллеи. «Ещё не всё», - сказал я себе и, собравшись с силами (ибо чувствовал, что они мне понадобятся), двинулся в его сторону. Путь мне преградил сильный ветер. И, навевая тревогу, некто в глубине меня произнёс: «Твоё время закончилось, твои возможности исчерпаны». Однако я решил не сдаваться. Мне хотелось закричать: «Я не понимаю, почему это со мной происходит, почему это обязательно должно со мной происходить?!» Но вдруг вспомнились слова профессора Рольпера о бесконечной и бессмысленной борьбе с тенью, внутренней тьмой. Эти слова как-то всё упрощали. В жизни на самом деле всё гораздо проще, чем мы думаем. Сложно как раз потому, что мы думаем, и потому, что на каждое действие есть противодействие. Но если не предпринимать ничего… быть только свидетелем противоборства сил, довериться природе, позволить ей примирить их…
Внутренняя борьба, внушающие тревогу перемены… оказалось, этого вполне и даже с легкостью можно избежать. Я коснулся рукою листьев, вдохнул аромат спелых яблок, произнеся про себя: «Нет никакого сильного ветра, если только мои собственные мысли не создадут его, нет никакой трудности в том, чтобы преодолеть расстояние, которого в действительности не существует». После чего улыбка сама собой появилась у меня на лице. Я сел под яблоню и – что было явной дерзостью с моей стороны в подобных обстоятельствах – закрыл глаза. «Будь что будет. Пусть произойдёт то, что должно произойти. А если ничего не произойдёт, я просто открою глаза и отправлюсь домой», - дал я себе небольшое напутствие.
Так и случилось. Спустя некоторое (неопределённое) количество времени я встал и отправился домой. Вот только вскоре понял, что ни ограждения аттракционов, ни сами аттракционы, мимо которых вела меня дорога, не должны выглядеть как новые. «Неужели я всё ещё сплю?» Я стал вспоминать, где и когда уснул, и вспомнил про яблоню. Решил, что для того, чтобы проснуться, мне нужно вернуться к ней. Но не пришлось никуда возвращаться. Я просто открыл глаза и вновь очутился под яблоней. Правда… это было уже совсем не то место.
Я находился на маленьком островке земли, который значительно возвышался над окружающей местностью. Последняя имела мало сходства с Вильским парком и ещё меньше с реальностью. Она была голой (на ней не росло ни одного деревца, ни одного кустика) - и вместе с тем многоцветной, как если бы вся была покрыта осыпавшейся с аттракционов краской. Сами аттракционы выглядели, словно ржавые остовы неких загадочных строений на давно обезлюдевшей земле, и, будучи полностью обесцвеченными, обезличенными, частично растворялись в низком пасмурном небе. Но даже ни это было самым странным и нереальным… Вокруг стояла тишина, но при этом везде что-то мельтешило, как будто вился рой гигантских мух или как будто по небу бегали лучи прожекторов. Впрочем, что именно это было, недолго оставалось загадкой. Пустующее задумчивое пространство между небом и землёй вдруг наполнили десятки или, может быть, сотни летательных аппаратов - от светящихся шаров до туманно-серых тарелок, и ещё большее множество вытянутых и полупрозрачных силуэтов, лишь отдалённо напоминающих человеческие. Рассмотрев как следует картину, я понял, что за ней стоит что-то ещё, какие-то действия, какая-то выполняемая пришельцами работа. Они как будто… и тут меня осенило: они как будто возвращают к жизни парк. А когда-то его неоднократно пытались реконструировать и модернизировать люди. Только у последних это никак не получалось: им препятствовала в этом сверхъестественная сила, та самая сила, которую в живом обличье я вижу сейчас перед собой. В результате тщетных и небезопасных попыток придать ему иной, полностью отвечающий современным вкусам вид, Вильский парк стал закрытой аномальной зоной, посещать которую могли лишь отдельные лица… Но тогда почему пришельцы – коими изобилуют рассказы очевидцев таинственных явлений – не дали людям сделать то, что делают сами? Или они вовсе не возрождают парк, а, наоборот, до конца уничтожают его, - что даже больше похоже на правду?.. Или же люди пытались сделать вовсе не то же самое?.. Слишком много возникало вопросов... Прежде их было и то меньше. Я вдруг с грустью осознал, что перестал что-либо понимать. История с заброшенным парком превращалась в какое-то безумие, бессмыслицу, а моё внутреннее путешествие, как сказал бы мой знакомец Ален Хартер, в поиск смысла в бессмыслице. Нет, всему этому должно быть разумное, не в ущерб иррациональному рациональное объяснение! Не исключено, и даже очень вероятно, что на самом деле оно гораздо проще, чем кажется.
Изучив островок-возвышенность, на котором я сидел (потребность в этом возникла ввиду моего небезопасного положения), я понял, что он выглядит как надкушенное со всех сторон яблоко. Из чего следовало, что в любой момент он может обрушиться. Но каков выход? «Либо попробовать проснуться, либо… просто продолжать наблюдать, не испытывая при этом страха, ведь страх – это на самом деле единственное, что может его обрушить», - сказал я себе, вспомнив о том, что рядом со мной дерево мудрости. После чего понял кое-что ещё: это вовсе не я в опасности, а история нашего парка и тех людей, с которыми сегодня познакомился и которые сразу же стали мне близки; это дерево мудрости в опасности… Но при чём здесь дерево? Какое отношение оно может иметь к заброшенному парку?.. Как следует подумать над этим я не успел. Передо мной вдруг возник пришелец – чьё лицо напомнило лицо пожилого индейца. Мгновение он сверлил меня бездонным взглядом, а затем приложил руку к точке моего третьего глаза. По мне пробежал электрический ток. От сильной боли я закрыл глаза, а когда затем открыл их, то увидел перед собой совершенно другую картину.
На этот раз всё выглядело как в реальности. И парк, и люди, и аттракционы… Только это была реальность другого, давно минувшего времени.
Я увидел мальчишку лет двенадцати или тринадцати. Он стоял прямо передо мной и, задрав голову (точно как я когда-то на этом же самом месте), смотрел на вращающееся в небе колесо «Сатурна». К мальчишке подошли его родители. Он опустил голову, и по выражению его лица я понял, что в парке ему вовсе не так интересно, как мне показалось. Кого-то он мне напоминал…
- Сын, но ведь ты же гулял с мистером Джеффом совсем недавно, - заговорил с ним отец. – Давай я оплачу тебе этот аттракцион… или хочешь, потом ещё тот. И отправимся домой. Ты же помнишь, сегодня возвращается твоя сестра, приедут ещё бабушка с дедушкой. Давай?
- До их приезда целая куча времени. А мне нужно всего немного...
- Винер… - попыталась заговорить с ним мать, но почему-то остановилась, передумала.
Так вот кто этот мальчик – мой сегодняшний проводник мистер Винер Степс!
Отец продолжительно смотрел на мать, которая испытывала понятные ему сомнения.
- Ну, не знаю, - пожала плечами она, судя по всему, решаясь на что-то. Но в результате предприняла очередную неуверенную попытку: – Может быть, всё-таки пойдём домой, Вин…
- Почему бы вам не пойти без меня? – не собирался сдаваться юный Винер.
- Но… - и вновь мать осеклась.
Настал черёд отца:
- Мы не понимаем, Вин: почему вас всех, словно магнитом, притягивает к себе мистер Джефф? Да, он человек необычный, настоящий силач, хотя по его комплекции так не скажешь, и к тому же фокусник… соглашусь, фокусник он тоже такой, каких поискать, но… вы готовы всё своё время проводить с ним. А это… ну, как-то это не совсем правильно.
- Мы не так уж и много времени проводим с мистером Джеффом, - отвечал отцу Вин. – К тому же, помните, я вам говорил, что без меня дети могут не понять его.
- Но как ты его понимаешь? – озадачился отец.
Вин как будто не услышал его вопроса.
- Сын, мы с отцом просто переживаем, - вдохновилась на беседу мать. – И не только мы, - многие родители. Таков ли этот мистер Джефф, каким кажется? Просто – ты уж прости нас – нам сложно поверить в то, что такие люди, как он, бывают.
- Мама, папа, мистер Джефф именно такой, какой есть, даже если он единственный на свете!
- Ладно, будь по-твоему, - согласился отец. – Иди. Только, прошу тебя, надолго не задерживайся!
- Спасибо, пап! Мам, спасибо! Сегодня один мальчик должен принести саженец. Мы с мистером Джеффом посадим его в землю!
- Саженец?..
- Да, яблоневый! Из него вырастет наше общее дерево!
Мальчик умчался, а родители остались стоять – пребывая в некотором недоумении.
- Ты что-нибудь поняла?
- Боюсь только то, что мы оба плохо знаем, чем увлекается наш сын.
- Но… хоть убей, не понимаю, как немой сорокадвухлетний джентльмен может оказывать на детей такое влияние?! Они же на нём буквально помешаны. Даже аттракционы им не интересны, дай походить по тропам мистера Джеффа! А ведь при этом никто точно не знает, откуда этот человек взялся, кем был прежде и с какой радости живёт в парке, не имея ни дома, ни семьи – хотя, впрочем, это тоже никому наверняка неизвестно.
После этих слов я проснулся, теперь уже по-настоящему.
Ночь, футбольное поле, мириады звёзд, покоящийся в углу ворот мяч, глубоко уснувшее и напоминающее корабельный остов здание. При виде последнего мне сразу же вспомнились обезличенные аттракционы из моих видений. Вот, значит, что повлияло на их образ! Что ж, вероятно, не они должны быть заброшены, а это здание не должно было здесь появиться.
Сложно было в это поверить, но… долгая и таинственная история Вильского парка расставалась со своей тайной. Кто-то скажет, что это субъективно, что речь лишь о моих собственных видениях и интерпретации. Я не стану с этим спорить. Но для меня… мои собственные ощущения всегда были убедительнее любых аргументов.
Итак, сейчас я расскажу нечто общеизвестное и добавлю к нему лишь то немногое, что было навеяно мне чувством в ту ночь, то, от осознания чего мне хотелось танцевать, радоваться и плакать одновременно.
Все мы помним время, когда наш Вильский парк был вполне обычным. Единственным его существенным отличием от других европейских парков развлечений и отдыха являлись его размеры. Он был (разумеется, таков он и сейчас) значительно больше любого из них. Все мы, конечно, помним и то, что примерно двадцать пять лет назад в нашем городе, а точнее, в нашем парке появился некто мистер Джефф, который с первых же дней стал его легендой. Кем он был, откуда пришёл – для многих было и до сей поры остаётся загадкой. Одни уверяли в том, что он работал в каком-то цирке, другие заявляли, что официально он нигде не числился. Среди младшего поколения, которому мистер Джефф был ближе, ходили слухи, что он приехал с далёкого востока, из Тибета, если быть точным, где половину жизни провёл в монастыре. Одни уверяли в том, что он расстался со своей семьёй, другие заявляли, что семьи у него никогда не было. Словом, ходило о нём много разных разговоров и легенд. Но что бы из них ни было правдой, в главном мнения людей сходились: этот человек завораживал - и не только необычными трюками и мастерским их исполнением, но – в первую очередь – своей неисчерпаемой энергией и жизнерадостностью; его любила вся городская детвора. Взрослые дали ему прозвище «Человек-аттракцион», – потому что для их малых детей он был лучшим аттракционом в парке. Порой он выглядел одиноким и задумчивым, и, так как ничего не мог рассказать о своих переживаниях, это давало повод сомневаться в нём: что если у мистера Джеффа есть какое-то скрытое психическое расстройство, которое рано или поздно даст о себе знать? Не странно ли, что он бездомный и живёт совершенно один? Странно… – как и то, что в нём было столько задора и силы, что их легко хватило бы на нескольких человек.
Я тоже помню это время. Когда мистер Джефф появился, мне было около шести. Возвращаясь в ту ночь домой, я, как наяву, видел себя и своих сверстников в отряде, следующем за мистером Джеффом по его сказочным тропам, слышал отголоски наших разговоров и смеха. Образ этого большого во всех смыслах человека, который как чудо, как живой источник счастья, часто будоражил моё детское сознание, ожил во мне спустя годы.
Мистер Джефф был с нашим городом на протяжении семи лет. Затем его не стало. Вильский парк без этого человека «опустел» и начал терять популярность.
По прошествии двух лет перед властями города встанет вопрос о его реконструкции и модернизации, а также о возможном сокращении его земельной площади. Незадолго до начала запланированных работ группа инвесторов получит от властей разрешение на застройку близлежащей к парку территории и части его окраины. Парковый сад будет выкорчеван, и вместе со всеми деревьями погибнет дерево мудрости, посаженное когда-то мистером Джеффом и ребятами. На месте сада вырастет один из корпусов делового центра.
Как мы знаем, именно тогда у горожан и стали возникать проблемы с Вильским парком. Начатые в нём работы словно упёрлись во что-то невидимое: строительная техника стала часто выходить из строя, а рабочие чувствовать недомогание. В результате было решено приостановить работы до выяснения загадочных обстоятельств. Однако выяснить обстоятельства не удалось.
Попытки вернуться к работам спустя некоторое время приведут к печальным последствиям. Но, с другой стороны, ситуация с Вильским парком получит мировую огласку, привлечёт внимание учёных-исследователей, а также самой Верховной Академии; на его территорию ступят экстрасенсы. Впрочем, невзирая ни на что, тайна парка по-прежнему будет оставаться под замком, как и его ворота для общественных масс. Позже суета вокруг него уляжется, и он, что называется, станет заброшенным. Но как раз вскоре после этого он оживёт, оставленная в покое тайна как будто сама захочет приоткрыться.
Чем больше будет у него наблюдателей, тем чаще будут происходить в нём загадочные, порой совершенно необъяснимые вещи, которые мы вскоре будем привычно называть чудесами. А спустя ещё немного времени, они убедят в своём существовании практически всех жителей нашего города.
Но… возникает вопрос, похожий на тот, который прозвучал вначале моего рассказа: что такого произошло недавно, что чудеса (назову их снова таинственными явлениями), по заверению мистера Минроя, навсегда ушли из нашей жизни? В связи с этим вспоминаются слова мудрого старца: «Скоро её здесь не будет, и две аллеи вновь соединятся в одну. Как ты уже догадался, эта яблоня особенная. Она из тех деревьев, что выращены мудрецами». Так в результате чего многолетняя, полная загадок история Вильского парка вдруг подошла к своему завершению? Ответ подсказал мне мистер Минрой: «Ещё один мой друг, мистер Винер Степс… Много лет он прожил на Далмаке, но вот наконец-то вернулся в родной город!» Он произнёс это так, словно приезд его друга очень много для него значил. Можно с уверенностью сказать: он много значил и значит не только для него, но и для всего нашего города.
Сотни учёных и людей со сверхспособностями пытались пролить свет на тайну заброшенного парка, - в результате мы получали от них теории, общие сведения и интерпретации самих явлений, но определённого ответа на главный вопрос никто из них так и не дал. Дерево мудрости ждало своего мудреца, того, кто насытился его плодами. А таким был один единственный человек.
Вначале своих размышлений я сказал, что история расстаётся со своей тайной; но это не так – ибо она и есть Тайна.

Через три дня после описанных приключений, я получил сообщение от Уилла Минроя: «Если располагаете временем, приходите в полдень по адресу: Миднайт стрит, 13. Очень вас ждём».
Но первое, что ждало меня в указанном месте, - это картина, при виде которой я невольно сбавил шаг, а затем и вовсе остановился - и застыл. Лицевая часть дома, включая крышу, была полностью забросана помидорами. У входа дежурили два охранника, приставленные, как позже я узнал, Верховной Академией. Один из них, сделав несколько шагов в мою сторону, обратился ко мне с вопросом-утверждением:
- Вы Вил Гальпурге?!
С грустью в голосе я ответил:
- Он самый, сэр.
- Что вы, не стоит огорчаться! Можно подумать, после подобных признаний люди пришли бы сюда в восторженном настроении и с букетами цветов, - заиграла улыбка на лице пристава. – Не стойте, проходите-ка лучше в дом!
В пустынном холле первого этажа не было никого, кроме горничной, которая, стоя перед зеркалом, заплетала волосы и пела. У неё был прекрасный голос, - и на моём лице сама собою появилась улыбка. Мы пожелали друг другу доброго дня.
- Проходите на второй этаж, мистер. Лестница чуть левее, - приветливым тоном добавила она.
Там все были в сборе. Не хватало только Алена Хартера и его паука. Что приятно меня удивило, у всех было замечательное, можно даже сказать, праздничное настроение. Тед импровизировал в мажоре на фортепиано. Рядом с ним стоял Мэл, который, судя по выражению глаз и улыбке на лице, с задором читал газету. Кристина и Дейл весело играли в виртуальную игру в обществе Эльзы. Остальные расслабленно сидели в креслах напротив фуршетного стола, пестреющего бокалами с вином, закусками и сладостями.
После того, как мы обменялись словами приветствия и рукопожатиями, я обратил внимание на компьютерное оборудование, расположенное прямо на полу посреди комнаты. Утром того дня я видел точно такую же картину – на экране телевизора во время новостей.
- Значит, это и есть та самая комната, из которой вы управляли подземной студией в парке?..
- Не управляли, - потому что это делал только Уилл, - уточнил Мэл.
- Когда за внешней стороной парка установили техническое наблюдение, пришлось большую часть времени работать удалённо, благо, материала для этого было достаточно. А когда центральные ворота открылись для всех, мы снова собрались вместе в нашей подземной лаборатории, - коротко поведал мистер Уилл и жестом пригласил всех подойти к столу. – Отведайте с нами этого чудесного вина, Вилл!
Мы отведали. После чего он сказал:
- Как только я получил ваш рассказ, тотчас же прочёл его. Думаю вот что: он будет неполным без того, что я вам сейчас расскажу – равно как была бы неполной наша общая история. Наверняка вы хотите спросить, как я узнал то, что той ночью узнали вы…
- Я действительно… шёл сюда с этим вопросом, - удивлённо произнёс я.
- Как-то вечером – когда все посетители разошлись – я бродил по парку, что было вполне обычным для меня делом. И, проходя мимо «Сатурна», заметил нечто странное: кого-то или что-то, что находилось на одном из посадочных мест его нижнего колеса. Для того, чтобы являться человеком, объект был слишком габаритным, и вместе с тем он имел человеческую форму. Ни секунды не сомневаясь в своих действиях, я перелез через ограждение и поднялся на карусель. Добравшись до загадочного объекта, сел напротив него. Что бы вы думали, это было? Или кто?..
- Пришелец?.. – без раздумий ответил я.
- Я не раз видел его прежде. В нём было не меньше девяти футов роста. Узкие плечи, длинные руки, огромная вытянутая голова, складки на лице. Глаза – точно два иллюминатора с видом на тёмное звездное небо. Всё говорило о том, что он либо спит, либо вообще мёртв. Я просидел возле него минут двадцать и за это время успел так расслабиться, что даже начал задумываться.
Представьте себе картину, Вил! Человек и гигантский пришелец сидят среди ночи на карусели в безлюдном парке. О чём она может рассказать? Что может сулить человеку такая встреча? Для меня в этом была полная неопределённость. Впрочем, если пришелец – всего лишь мумия, то ничего… картина, даже будучи столь странной, теряет смысл.
Но, когда я собрался уходить, заметил движение в его взгляде. Всмотревшись в его глаза, почувствовал, что они что-то выражают. Я не мог знать наверняка, что, но… из всех возможных чувств, пожалуй, больше всего подходила тоска. А потом… из россыпи звёзд в тёмном небе образовались две большие, живые звезды. Стало ясно: он смотрит на меня, смотрит и видит. Не делая никаких других движений, пришелец медленно протянул ко мне руку и приложил палец ко лбу. В этот момент карусель начала вращаться. И сразу же разогналась до сумасшедшей скорости, на которой меня выбросило из неё. Падение, удар, кратковременная агония, смерть, какая-то даже глупая смерть, – всё это за мгновение промчалось в моём сознании. Но полёт явно затянулся… На самом деле это была иллюзия, ощущение, вызванное выходом из тела. Едва поняв это, разум перенёсся куда-то очень далеко, возможно, на край Вселенной. То, что я там увидел и почувствовал, трудно описать. Небесный океан, полный красок и света, в котором повсюду плывут, купаются подобно восходящему солнцу в облаках, гигантские пузыри. Все они обвиты и связаны между собой светящимися волокнами, - точно коконы, но только прозрачные. Каждый из них, как подсказывало мне чувство, это отдельный мир.
Я направился к тому, что был ближе ко мне. И он тут же стал расти, уплотняться и темнеть. Вблизи он уже не походил на прозрачный пузырь.
Заслонив собою всё прочее, мир затягивал меня, затягивал в водоворот своей жизни, в свои законы, в свою вероятность и постоянство. Как только я вошёл в него, сразу же столкнулся, будто с неким мифическим существом, с его тьмой. Это было невероятно, ведь вдалеке он выглядел совершенно иначе… Но ещё больше я поразился, когда тьма вдруг отступила. Огромной массой она ринулась вниз, увлекая и меня за собой. А затем… ощущение телесности, твердь под ногами, дыхание, открываю глаза, вижу и вспоминаю: я там же, где и был, и при этом со мной всё в порядке. Одно только но: вместо долговязого пришельца напротив меня сидит человек. Мне очень хорошо запомнилась его внешность. Большое жизнерадостное лицо, добрый, но в то же время и пронизывающий до дрожи взгляд; крепкие плечи… На нём был тёмный сюртук, а под сюртуком светлая рубашка с открытым воротом; на голове его сидела классическая шляпа.
Я спросил:
- Кто вы?
Он ответил:
- Фокусник, как и вы!
Эти слова буквально перевернули моё сознание. В тот вечер со мной произошёл не один случай, а два совершенно разных и почти не связанных друг с другом события. И сказать, какое из них потрясло меня в большей степени, не так-то просто. Судите сами. В результате первого мне стал повсюду грезиться человек, занимающийся тем же, чем и я. Всё, что не было создано мной и моими друзьями, было создано им, а не являлось действиями каких-то потусторонних сил, как все считали, как считал и я сам. Мистический парк… никакой не мистический, он – просто арена двух заигравшихся иллюзионистов. И как только все об этом узнают, одна из самых таинственных и нашумевших в современном мире историй в одночасье превратится в одну из самых нелепых. Только представьте, какие последствия повлекла бы за собой столь вопиющая правда!
Зато пережитый мной духовный опыт вселял чувство оптимизма, которое не угасало даже при мысли о том парне. Я думал: неужели ему так хотелось заявить о себе, что он разыграл со мной эту сцену? На то должно быть честолюбие и вполне заурядный ум. Однако его глаза говорили совсем о другом, в них отражалось знание и богатый опыт. Возможно, я что-то недопонял, возможно, его слова имели какой-то иной смысл. Но тогда какой?
Я долго думал над этим вопросом, но удовлетворительного ответа так и не нашёл. То, что произошло со мной в тот вечер, могло бы навсегда остаться загадкой, если бы однажды… если бы однажды вот за таким же столом, в такой же тёплой, домашней атмосфере я не рассказал об этом своим друзьям. Каким же я был дураком, что не сделал этого раньше!
Поначалу они были в том же недоумении, что и я. Но потом Мэгги попросила меня описать виденного мной человека. Когда Мэл, Тед и Алан взглянули на выполненный ею портрет, они изменились в лице…
- Это был мистер Джефф, - закончил вместо него я и поочерёдно встретился взглядом с Мэлом, Тедом и Аланом.
- Об этом человеке я даже не слышал. Но они много рассказали мне о нём; упомянули в своём рассказе и дерево мудрости, и друга детства Винера Степса. В свою очередь, я вызвал у них удивление, сказав, что последнего знаю довольно давно, и что он является также и моим другом. Когда разговор зашёл о Вине, всё мгновенно прояснилось. Мы легко и быстро пришли к единому мнению: если кто и сможет положить конец истории заброшенного парка, так только тот, чьими руками было посажено дерево мудрости, тот, кто обладает даром просветления, как и мистер Джефф. Я написал Вину в Далмак, и он откликнулся. После прибытия на родину, он почти неделю не выходил из дома. А потом отправился в парк и пробыл в нём с вечера до утра. В тот же день, нисколько не сомневаясь в своём друге, я сделал заявление для прессы. Ну, и через день после того мы встретились с вами в парке.
- Это мистер Винер… указал на меня? – спросил я.
- Хотите знать, зачем ему это было нужно? – задал мне встречный вопрос Алан.
- Кажется, я знаю, - ответил я.
- И всё же – чтобы вы не сомневались на свой счёт – скажу вам. У этой истории бессловесное начало; таким же может быть и её конец. Люди так и не узнают, что произошло, либо в большинстве своём не поймут. Но с помощью слова (с вашей помощью, Вил) есть шанс это изменить.
- Но не только в этом причина. Вин хотел, чтобы прежде, чем чудеса канут в Лету, вы получили ценный опыт, - добавил Мэл.
- Почему именно я? И потом, рассказать эту историю может любой из вас. Разве нет?
Мэл несколько секунд сверлил меня взглядом, едва заметно улыбаясь при этом, а потом произнёс:
- Просто профессор Рольпер, знакомя нашего друга с делом о заброшенном парке, не обошёлся без упоминания о вас. Но, позвольте, задам вам встречный вопрос: почему не вы?
В комнате на какое-то время воцарилось молчание. Затем детский голос его прервал:
- Мистер Уилл, но вы так и не сказали, кого встретили тогда в парке.
- Я сказал, что это был пришелец. Ты прослушал, Дейл.
- А потом вы говорили о человеке…
- К счастью, человек, о котором я говорил, растворился. Не было никакой иллюзии в том, что я видел. Но, знаешь, хорошо, что ты вернул меня к этой теме. Мне хотелось сказать ещё вот что.
С чувством и расстановкой Уилл продолжил:
- Я часто об этом вспоминаю: согласно моему описанию, пришелец спал; на самом же деле это больше относилось ко мне. Что сделал он, увидев меня перед собой? То же, что делаем мы, когда входим в тёмное или, скажем, слабо освещенное помещение. Протянул руку и зажёг во мне свет. Сначала он пробудил меня и только после этого дал подсказку.
- Но кто они и почему пришли сюда? То, что мы знаем, не даёт исчерпывающих ответов на эти вопросы, - сказал я.
- Есть основания полагать, что история нашей цивилизации имеет немало общего с их историей. Если это так, они – наше возможное будущее. Подумайте вот о чём: наши дети напоминают нас, и их жизнь во многом напоминает нашу жизнь. Нам, взрослым, нравится быть наблюдателями. Мы наблюдаем за тем, как они играют, и обычно не встреваем в их игру по пустякам. Мы переходим к действиям, когда ситуация требует нашего участия. А теперь вспомните о тех тенденциях в современном мире, которых вы коснулись в вашем первом рассказе.
- Скажу иначе, - встал со своего места Алан… - сотни учёных усердно трудятся над тем, чтобы перевести человечество на новый уровень. Так что полноценная и весьма заманчивая альтернатива обычной жизни – лишь вопрос времени. Разум может оказаться в такой ловушке, из которой уже не будет выхода.
- Всё не так сложно, как кажется. И я думаю, нам вовсе не обязательно знать больше, чем мы уже знаем, - подытожил Мэл.

Продолжение следует

Два течения жизни: одно – внешнее, быстрое, заметное; второе – внутреннее, медленное, незаметное. Разумеется, друг, ты не пребываешь в том или ином постоянно или попеременно. Просто знай, что нечто такое есть и что важно о чём-то таком помнить.
Что хочу я о них рассказать…
1.Идеализация – сужение восприятия. Одухотворённость – его расширение. Запрос на идеальный образ возникает, когда реальный образ упускается. Когда же реальный образ принимается, запроса на идеализацию нет.
2. Идеализация – это наличие множества законов и частое изменение их. В то время как одухотворённость – это просто законность.
3.Идеализация – это зависть к чужому образу и счастью. Одухотворённость – принятие чужого образа и счастья, позволение им быть.
4.Идеализация – это неудовлетворённость. Одухотворённость – это удовлетворённость.
5.Идеализация – охота за лучшим. Одухотворённость – пребывание в лучшем.
6.Идеализация – это попытка наладить прочную связь с мирозданием через совершенствование и идеал. Одухотворённость – это связь с мирозданием.
7.Идеализация – бег в будущее. Одухотворённость – восприятие настоящего.
8.Одухотворённость – друг красоты. Идеализация – тирания над красотой.
9.Идеализация – от ума. Одухотворённость – от Неума.
10. Идеализация ведёт к вражде. Одухотворённость – есть умиротворение.
11. Идеализация подвержена воздействию времени. Одухотворённости же как объекта его воздействия попросту не существует.
12. Идеализация готова развязать и поддерживать войну на истребление, поскольку идеалы её либо не достижимы, либо рано или поздно рушатся. Для одухотворённости не существует идеи войны.
13. Идеализация – это большинство. Одухотворённость – меньшинство. Поэтому и важно о чём-то таком помнить, - чтобы не лишиться здравого смысла, не поддаться безумию большинства. В данном эссе, как могли вы заметить, термин идеализация имеет значение отличное от того, в котором он обычно употребляется.

На основе осознанных сновидений

Моей любимой

«Почему страдания?..» - в который раз спросил я себя, когда мы, держась за руки, шли по ухабистой хлябкой дороге – будто бы по неаккуратно проведенной границе двух стран. Эта дорога напоминала о расстоянии между нами в два с половиной месяца, со всей его неопределенностью, тоской, дождями и холодом… Впереди её оставалось чуть-чуть.
Наш скорый поезд чего-то ждал, стоя на маленькой, почти безлюдной станции… и вагон-ресторан, которого в нём не было, выманил нас наружу, приняв облик сельского домика.
Похоже, именно так. И нам не казалось это странным. А что если поезд отбудет до нашего возвращения? Да к тому же, с нашим багажом… Нас нисколько это не заботило. Зато мы радовались, словно дети, – тому, как, обходя грязь и лужи, то отдаляемся друг от друга на расстояние вытянутых рук, то сближаемся до соприкосновения. И у этой радости, совершенно забывшей про реальность, один вопрос: «Почему страдания?..»
Мы шли чересчур быстро для такого бездорожья и даже смогли кого-то опередить, однако, стоило нам изумиться этому, как мимо нас пронеслась компания подростков. Озвучивая себя хлюпаньем, визгом и хохотом, она за считанные секунды достигла входных дверей и скрылась за ними.
Загадочное заведение, легко впустившее в себя молодых людей, перед нами вдруг выставило охранника. Высокий, полноватый, средних лет мужчина в униформе, коротко взглянув на наши билеты, задержал почему-то внимание на нас, - и непонятно, чего больше было в его взгляде: удивления или сомнения.
- А вы, если присмотреться, не так уж бодры и здоровы… – с едва различимой ухмылкой сообщил он.
Мы с любимой переглянулись и почти в один голос без тени замешательства произнесли:
- Это имеет значение?
- Вы будете удивлены, но да, - отвечал он, будучи сам уже более удивленным, нежели сомневающимся. – Вопрос в том, хватит ли вам времени… Как видите, появились определённые сложности, и поэтому наши посетители – обычно люди молодых лет – те, кто, сойдя с поезда, успеют на него вернуться…
Пока он это говорил, я завороженно рассматривал серебряные украшения любимой: кольцо, браслет на запястье, цепочку, серьги. То, чего не замечал прежде, то, что, вероятно, дало какой-то ответ охраннику вместо нас. А ещё заметил: настоящие стены заведения вовсе не деревянные и тоже имеют цвет серебра или белого золота. Но почему-то они внутри, почему-то такую красоту решили скрыть… будто бы виднеющийся через приотворённые двери интерьер – драгоценная вещь, а снаружи – коробка, прячущая её от посторонних глаз.
Да, странным было всё. Но, невзирая на это, вопрос «почему страдания?..» мною не забывался, наоборот: каждая новая деталь словно бы подчеркивала его.
А между тем охранник продолжал:
- Мы, конечно, сообщаем посетителям о скором отходе поезда заблаговременно… но поймите: риск опоздать достаточно высок. Те, кто молоды, - легки… а багаж тех, кто постарше, уж поувесистей будет. Увы…
- Что ж, мы примем это к сведению, уважаемый. Спасибо, что предупредили! – сказал я, не видя причины возражать.
И охранник – с непонятно чем вызванным воодушевлением – сделал шаг в сторону, пропуская нас.
Первое, что бросилось в глаза, это два огромных телевизора, вместе – задней стороной один к другому – властно нависающие над залом. По первому, который был обращён к посетителям за столиками, – шёл мультфильм «Рик и Морти». А что транслировалось по второму – обращённому больше к сидящим у барной стойки и к самому бармену, – мы узнали чуть позже, когда стали делать заказ. Это была… поначалу я не понимал… А вот моя любимая поняла сразу, и это тотчас отразилось на её самочувствии.
К нам подошёл бармен, весьма приятный, хоть и явно неулыбчивый молодой человек. Он был молчалив и просто ждал, глядя в экран. Прежде, чем открыть меню, я спросил:
- Прошу прощения, не скажете ли, что за военный фильм у вас идёт?.. И почему, кстати, без звука?
- Это вовсе не фильм, - ответил бармен, протирая бокал.
- Дождёмся ли мы ещё фильмов… - грустно изрёк сидящий поблизости седовласый мужчина-официант.
- Какой же это фильм, если это и есть настоящая война… - поник голос моей возлюбленной.
- Современные технологии дают возможность транслировать её в реальном времени. Двадцать первый век, который, вопреки здравому смыслу, позволил отдельным людям развязать войну, таким образом будто бы оправдывается перед человечеством, – произнёс молодой бармен.
- Почему же мы никогда не слышали об этом раньше… - тихо сказал я сам себе. – И как так выходит, что…
Но договаривать не стал: моя мысль и без того была прозрачна…
- Вы удивляетесь, что мы здесь выводим войну на всеобщее обозрение... Хоть мы и находимся не в самом подходящем для этого месте… Стены храма, как могли вы заметить, – не сам храм, – произнёс прикованный к экрану седовласый официант. И спиною спросил: – Вы понимаете, о чём я?
Я, разумеется, не понимал его. Тут любимая сказала, что пойдёт за столик: кадры на экране, даже будучи немыми, отнимали у неё силы.
- Да, жди меня, родная, там. Я сейчас сделаю заказ и приду.
- Вот вопрос: что произойдёт раньше – падёт храм или стены его?.. – продолжал скорбным голосом пожилой работник заведения.
- По-прежнему не улавливаю вашу мысль, - немного подумав, ответил я.
- Или вот ещё: что произойдёт раньше – гуляющие снаружи поселятся в нём, желая оказаться за стенами и веря, что стены – это храм, или живущие внутри выйдут на свободу, избавившись от стен?..
- Может быть, уважаемые, война с самого начала должна была попасть на большие экраны, и едва ль не во всем мире, - вытеснив привычное телевидение, - и транслироваться вплоть до своего окончания, которое, полагаю, в таком случае не заставило бы себя долго ждать.
Седовласый в ответ на мою речь не издал ни звука, что, по уверению молодого бармена, объяснялось тем, что я, хоть и не понял его, но произнёс слова, близкие ему по духу. От себя же молодой человек добавил:
- Не знаю, как во всём мире, но разговоры о ней следовало бы заменить реальностью там, откуда она вышла и куда, похоже, уже возвращается…
- Или не возвращается… - вновь заговорил седовласый, - а просто ширится во всех направлениях, постепенно охватывая собой весь мир. Без памяти влюблённым в мнимое прошлое, следовало бы познакомиться с реальностью настоящего.
Я посмотрел туда, где сидела моя любимая. Она оказалась в окружении детей – тех самых, которые обогнали нас по дороге сюда. Они что-то наперебой ей рассказывали… Зная о том, как важны для неё тишина и уединение, я собрался было пойти к ней на помощь. Но до меня донёсся её беззаботный смех…
- Эти люди с поезда неспроста здесь, отец, - прозвучали на фоне этого слова.
Наконец пожилой мужчина повернулся к нам лицом. И тут обнаружилось разительное сходство этих двух людей, которых я ошибочно принял за коллег по работе.
- Мой отец потерял на войне двух своих сыновей, я – потерял двух братьев. Хоть это и был их выбор… нам уже сложно верить в будущее, доверять чему-либо… Я-то – в силу своей молодости – ещё верю, а мой отец… любые аргументы быстро перестают на него действовать. И вот так проводит он всё свободное время – смотрит на то, как идёт война. С того злосчастного февраля она заменила ему огонь и воду…
- Понимаю, - произнёс я. – Вы извините меня, но мне нужно за столик.
Моя любимая по-прежнему находилась в окружении детей и, на удивление, выглядела счастливой.
- Так почему же страдания?.. – остановил меня мой собственный вопрос, прозвучавший на этот раз из уст молодого бармена. – Хочу вам предложить… вам ничего не придётся платить за ваш заказ, если сможете ответить.
- Необычное предложение. Но нет, не смогу. Как вы сказали… любые аргументы быстро перестают действовать… Слова не имеют больше значения, не так ли? Ценность в самом вопросе, а не в ответе на него, - последний может только казаться точным.
- И всё-таки?.. – произнёс он вслед с надеждой.
- Я не верю в страдания – вероятно, как и вы, - сказал я не оборачиваясь.
Пожилой мужчина явно не услышал меня – поскольку снова был погружён в события на экране, - а его сын продолжал ждать, имея молодость на то, чтобы верить в торжество истины и справедливости.

- Как ты, дорогая?..
Огонёк в её взгляде не угасал, и, казалось, чаша удивления немного пополнилась. Почти баланс – благодаря той беспечности, с которой мы шли сюда.
Дети – в порядке очереди – делились с моей любимой (а теперь уже и со мной) представлениями, фантазиями о своём будущем. И это было бы здорово – особенно с неунывающими мультипликационными персонажами заднего плана, - если бы веселье, трепет, восторг, бывшие у начала этих представлений, вскоре не исчезали, если бы фантазии не обесцвечивались реальностью. Воображаемые весы замерли – на мелькающие оттенки серого не реагировали.
Сквозь приотворённую дверь заведения доносились звуки и виднелись огни несущегося вдалеке железнодорожного состава. По странному ощущению, этим детям полагалось находиться в нём, но почему-то они здесь, с нами, и наш общий поезд, по какой-то причине, задерживается на маленькой, почти безлюдной станции.
Однако, приблизившись, он резко, с душераздирающим визгом замедлился – как не могут замедляться поезда. Одновременно тёмное небо озарилось багровыми вспышками, о происхождении которых можно было только гадать.
Кто-то из детей воскликнул:
- Там что-то взорвалось!
Его подхватили другие:
- Не иначе!
- Пылает!
- Неужто прилёт?!
- Очередной!
- Пожарище! Горит какой-то завод или склад!
- Но мы ведь на самой границе… здесь же не должно быть…
Любимая взяла мою руку в свою.
- Что это там, дорогой? – произнесла она не без страха.
Тревожно было и мне. И как будто оттого, что нас всех одолевал страх, багровой вспышкой озарился и полумрак заведения.
- А это ещё что такое?! – напрягся сидящий напротив нас рыжий парень.
- Всего лишь мерцание экрана, - сказал я, пытаясь вернуть всем спокойствие. И добавил про себя: «…того, на котором война…»
- Как-то слишком ярко, - в ответ на моё объяснение резонно заметил кто-то.
Любимая прильнула ко мне и сжала мою руку.
Спустя какое-то время в помещение вошёл охранник. Он явно был чем-то озабочен, если не сказать напуган. Однако на сей раз гадать не пришлось: следом за ним вошли двое в военной форме, с большими заплечными мешками и оружием на плечах. Лица у них были мертвенно-бледные, осунувшиеся, взгляды… впрочем, взгляды, вероятно, просто голодные…
- Всё в порядке, это всего-навсего посетители, пришли поесть… - продолжал успокаивать я.
- Они больше похожи на мёртвых, чем на живых, - тихо и как будто дрожа произнёс кто-то.
- Да уж, посетители, - вздохнула любимая.
Дети зашушукались:
- Кажись, пора сваливать отсюда, - предложил высокий светловолосый парень с прыщиками на лице.
- Да что вы ссыте, военных что ли не видели… - не поддавался тревоге его приятель, низкорослый, но крепко сбитый мальчишка с серьёзным лицом.
- У них оружие воще-то! Мало ли чё в голову им взбредёт! Не слыхал, что ли, как…
- Слыхал. Да ща доедим и пойдём, резких движений не надо!
Двое военных заняли стол в углу зала, самый дальний от нас. Пока один, не совершая никаких действий, сверлил подозрительным взглядом нашу компанию, другой достал из мешка бутылку водки, пластиковые стаканы, бумажный свёрток с едой и термос.
- Посмотри вокруг, дорогой, что-то не так. Когда мы пришли сюда, всё выглядело иначе, - произнесла любимая.
И правда… интерьер менялся прямо у нас на глазах: светлые рельефные стены темнели и приобретали вид мятой бумаги.
- Это, наверняка, игра света и тени, дорогая, всё в порядке…
Но как только я это произнёс, телевизор замолчал. На несколько секунд экран погас, а потом… озарился трансляциями федерального телеканала. К счастью для нас, звук был заглушён.
После второго выпитого стакана, последовавшего сразу за первым, оба военных, которые явно были неравнодушны к нам, встали и двинулись в нашу сторону. Страшные, перекошенные их лица и дикие взгляды не предвещали ничего хорошего. Дети напряглись, и я ожидал, что они вот-вот бросятся прочь из заведения.
Но тут возле нас возник седовласый официант. При виде его военные остановились, переглянулись.
- Мы просто хотели спросить: а чего без звука?..
- Какая-то поломка… приносим извинения, - ровным тоном прозвучал ответ.
- А-а-а, поломка… понятно, - нехорошим, подозрительным голосом протянул первый.
Другой, слегка толкнув его в плечо, вполоборота виновато произнёс:
- Мы ничего такого не хотели… ты не подумай, отец.
После чего они вернулись на своё место.
Все перевели дыхание. Пожилой официант, постояв немного, удалился. Я взглянул на военных: склоненные над налитыми дополна стаканами грубые их лица приобрели выражение боли и горечи.

Пришло время покинуть ресторан. Охранник сообщил о том, что наш поезд отходит через сорок минут. Молодые люди отреагировали на это сразу. Уходя, они сказали нам на прощание:
- Хорошо с вами!
- Хочется, чтобы у нас был такой учитель, как вы! – было адресовано моей любимой.
- Школе сейчас не хватает хороших учителей…
- Вы все чудо! У вас всё будет хорошо! – ответила им любимая.
На что высокий парень грустно сказал:
- Хотелось бы верить…
А светловолосая девочка, едва заметно указав на людей в военной форме, обречённо произнесла:
- Если придут они, ничего хорошего уже не будет…
Мы допили кофе и направились к бару рассчитаться за ужин. По второму телевизору по-прежнему шла война. Впрочем, она, вероятно, шла по нему всегда. Но пожилой официант сидел на этот раз спиной к экрану. Он и его сын, молодой бармен, пребывали в молчаливой задумчивости.
- Уважаемый, будьте любезны, сколько с нас? – попросил я.
На что бармен покачал головой и ответил:
- Это за счёт заведения.
- Спасибо вам, - сказала любимая его отцу. – Вы очень вовремя тогда подошли.
Пожилой официант кивнул, не поворачивая головы, что, однако, не выглядело как жест равнодушия.
Хотел и я произнести слова благодарности и попрощаться, но молодой бармен меня опередил:
- Вы сказали тогда, что не верите в страдания, так же, как и я. По-моему… в этом что-то есть. Это значит, что другие люди верят в них, не так ли?..
- Что ж, разумеется… - не собирался я ничего говорить, но, обменявшись взглядом с любимой, продолжил: - Знаете, всех нас можно условно разделить на четыре категории. Первая – это те, кто не страдает, но верит в страдания – желательно, чтобы таких людей было меньше; ко второй относятся те, кто и страдает, и верит в них – и таких много; третья – те, кто страдает (либо чья жизнь полна страданий), но не верит в них – и таких людей мало; четвертая – те, кто и не страдает, и не верит в страдания – и для общего блага (иными словами, для мира во всём мире) нужно, чтобы таких людей было как можно больше.
- А кто эти первые?.. – спросил вдруг пожилой официант. – Кто эти верящие в страдания, но при этом не страдающие сами?
- Как пример, лица, мелькающие на экране того телевизора. Те, кто разожгли войну и поддерживают её пламя, - сказал я.
- А вторые? Кто вторые? – спросил молодой бармен – и снова будто бы с надеждой, - взглянув при этом на отца.
- Те двое, что сидят в дальнем углу, - ответила ему любимая.
- А третьи?..
- Как пример, моя жена и ваш отец, - сказал я.
- Хм, я-то, пожалуй, к этой части не отношусь, - произнёс пожилой официант. – Во что мне теперь верить? На что ещё мне смотреть, как не на бесконечные страдания, которые этот мир допустил?
Но в его словах не было злости, только усталость.
- Стены храма – это не сам храм. И что произойдёт раньше – падёт храм или стены его?.. – повторил я его слова. – Вы всё ещё задаете себе вопрос. Всё ещё не верите до конца, что реальность – лишь происходящее на экране… Если бы верили, то, вероятнее всего, не помешали бы тем двум военным.
- А четвертые?.. – спросил молодой бармен.
- Дети… - ответила любимая.
- Как пример, они. Коль есть основание предположить, что их жизни не исполнены страданий, - добавил я.
- А разве страдания – не путь к Богу?.. – сказал пожилой официант. – Разве не богоугодное это дело – война?..
- Ну, может быть, в одном случае из ста это и путь к Богу, или к тому, что мы понимаем под этим словом. Куда чаще страдания рождают зависть, ненависть, злобу, - являются основой вражды. Те, кто страдают и верят в страдания, теряют веру в ценность жизни. И такие люди не прочь, чтобы за их ошибочные судьбы расплачивались другие. Потому и война. Вы же, уважаемый, – что-то подсказывает мне – ненавидите её, также, как и моя дорогая.
- Спасибо за тёплые слова. Не смеем вас дольше задерживать. Доброй вам дороги! – сказал молодой бармен, видя наше желание закончить разговор и уйти.
Я кивнул в знак прощания, любимая пожелала им добра в ответ, и мы вышли на улицу.
У двери стоял охранник. Странным отрешённым тоном он сообщил о том, что наш поезд только что отбыл. К счастью, я успел привыкнуть к здешним странностям, и даже более того – понять их. Поэтому спокойно ответил:
- Это был не наш поезд.
Для любимой, дабы ею не овладела паника, пришлось найти чуть больше слов.
Вечер снаружи был замечательным. Спешить никуда не нужно было. Взявшись за руки, мы шли прогулочным шагом. Та же удивительная беззаботность, что и по пути сюда. Дорога больше не вынуждала нас маневрировать, смотреть под ноги, останавливаться. Это вообще была уже совсем другая дорога. И никакой железнодорожной станции на том её конце, как и там, где мы только что были, никакого ресторана… Разумеется.
- Твой вопрос… он ведь по-прежнему без ответа... – произнесла любимая.
«Женщины умеют спрашивать и утверждать одновременно», - мысленно улыбнулся я. И стал рассуждать вслух:
- Почему жизнь некоторых хороших людей исполнена страданий – при том, что они ничем их не заслужили? Да, это вовсе не то, о чём мы говорили там. Да и разве есть один для всех ответ?..
Но однажды, когда я думал о тебе, мне представилась девочка… такая же, как ты: отчаянная, смелая, дерзкая… Она не побоялась отправиться в глубокий тёмный лес, который другой предпочёл бы обойти, несмотря на долгий путь. Отважилась – веря, что по ту сторону горит желанная звезда и мир совсем другой – такой, в котором хочется жить и жить. И ещё потому, что демонов тёмного леса, как и демонов снов, мы воспринимаем не вполне серьёзно до тех пор, пока не встретимся с ними на их территории, пока их реальность не станет и нашей тоже.
- Ты в это веришь?
- Это лишь моя фантазия.

Посвящается моей возлюбленной

- Теперь, после всего, что произошло… что думаешь ты о любви?.. Повторишь ли ты те свои слова?.. – произнесено было хрипловатым старческим голосом, в котором, вроде бы, ещё ничего не предвещало издевательских нот. – Ты прекрасно знаешь: если по какой-то причине они не совпадут… не совпадёт всё, не так ли? Тогда жизнь – набор несовпадений, некоторые из которых люди подгоняют под совпадения.
Вопрос прозвучал и повис в воздухе. И чем дольше тянулось после него молчание, тем острее ощущалось присутствие того, кто его задал.
А между тем бармен со словами: «Ваш заказ!» поставил передо мной бокал с пивом, высокий фужер с вином и стакан со ста граммами скотча, - того самого, торфяного… Звон стекла, бурная реакция посетителей на забитый в футбольном матче гол… и «добро пожаловать в зону комфорта» - пусть и без восклицательного знака, пусть и всегда без него.
- Вино здесь явно лишнее, - сказал я, - да и остальное тоже. Я не просил тебя это заказывать.
Вместо ответа, как обычно, ухмылка…
Она была далеко, хотя я и мог отчётливо её видеть. Сидела на стареньком твёрдом диванчике, где и спала, и, склонившись над телефоном, набирала текст в WhatsApp, который, изо дня в день привязывая к себе, одаривал её ещё одной болью.
«Привет, родной…»
- Так что скажешь, дружочек?.. – качнул повисший вопрос отвратительный голос с хрипотцой.
Ну, вот и первая издевательская нота…
Она встала перед зеркалом, которое разговаривало с ней так же, как со мной мой сегодняшний «собеседник», - чёрт бы взял последнего!
- Она уходит… - вкрадчиво было произнесено над моим ухом. – Красота уходит, а с ней и любовь. Красавицы ненавидят приближающуюся старость, не могут с ней смириться, хе-хе-хе… А то как же!
«Особенно, если красота была не востребована», - сказал я про себя.
Старик явно хотел, чтобы мы – впервые за всю жизнь – встретились с ним взглядом, чтобы некоторые вещи, привычно наблюдаемые мною издалека, стали отчётливо видны вблизи. Что ж, и вправду, пришла пора…
Удивительно, как необъятное, бесформенное тело – втрое больше моего – поместилось на маленьком барном стуле! Широкое, мертвенно-бледное лицо, напоминающее голову кобры, леденящий взгляд, кривые гнилые зубы, синеватый безгубый рот… Чего-то такого, впрочем, я и ожидал.
В этот момент она открыла дверцу холодильника, в котором лежала только коробка яиц.
- Пей, - прошипел старик. – Чего ждёшь? Расстояния ведь так преодолеваются, верно?..
- Пожалуй, оставлю твой заказ тебе.
И я тут же обратился к суетящемуся поблизости бармену:
- Любезный, сделайте мне, пожалуйста, чашку кофе.
Через несколько секунд он нашёл возможность ответить мне:
- Вам капучино?..
- Она не пьёт капучино, - полувопросительно произнёс я почти про себя. – Вероятно, никогда не пила… хотя, наверно, он бы ей понравился.
- Что, простите?..
- Нет, просто чёрный… чёрный кофе.
- Так что скажешь? Или так и будешь игнорировать вопрос? А может, ты просто не знаешь, что ответить, и тянешь время, м?.. Между прочим, не мой вопрос, а твой, хе-хе-хе…
В её маленькой узенькой кухоньке, где не поместился бы ни один стол, между котлом и бойлером висело постиранное бельё…
- Ты готов слово в слово повторить сказанное тобой ранее? Слово в слово… – Сверлил меня взглядом старик, ухмыляясь.
«Так и не вышла за целый день подышать. И вода заканчивается. Но уже не пойду. Сил совсем нет»
- Думаю, она и есть ответ на вопрос, - сказал я.
Он ждал продолжения. Не дождавшись, произнёс – словно проскрипел:
- Поясни…
- Она и есть любовь.
Старик хмыкнул.
- Ты всё в своих фантазиях. И в надежде, что однажды каким-то чудом они сольются с реальностью. Но я ведь не фантазёр, не забывай, а надежды меня забавляют. Не фантазёр и не философ, а так… реалист, только и всего. Умственная эквилибристика людей меня не цепляет… ну, разве что тоже забавляет порой.
- Ещё бы тебя что-то цепляло… - вновь почти про себя произнёс я.
«Голова ноет. Заварю кофе. Ты береги себя».
Бармен в это время принёс мне мой заказ.
- Благодарю вас!
Вдохнув аромат, я сделал маленький глоток. Это был не тот кофе, что у неё, совсем не тот, чёрт бы подрал этого старого пирата!
- Она была ещё ребёнком, когда ты явил ей свой хищный оскал. Ты жадно охотился на девочку, что не слушалась тебя, не хотела повторять за другими, не понимала, почему нужно повторять… Потом опасный, но всё же держащийся на каком-то расстоянии хищник приблизился к ней и превратился в разогретого самца. Да, ты впился в неё своими гнилыми зубами. А тот, у кого сжимаются зубы, сжимаются и кулаки, не так ли? Подступиться к ней ещё ближе не удалось… Как же мало было этого тебе, старому насильнику, как же мало… О, да, ты только начал разогреваться, только входил во вкус… тогда как юной девочке всё чаще приходилось задаваться вопросом: «Зачем её родили на этот свет?!»
Послышался тихий смех с хрипотцой.
Чёртов старый пират!
«Холодновато в доме. Добавлю котёл».
Я сделал глоток. Футбольный матч закончился, почти не вызвав шума. Вничью. И почти тотчас его сменило стриптиз шоу.
- Взгляни-ка, какие красотки! Улала! – отреагировал на это старик. – Как хороши, не правда ли?! В мире полным-полно красивых и счастливых людей – и тех, что на сцене, и тех, что перед ней…
Похоже было, что он говорил без притворства, вот только уверенные его ручищи тасовали древнюю, как он сам, колоду карт…
- Но как знать, какая кому выпадет карта… может быть, уже завтра, а может быть, прямо сейчас?.. – продолжил вместо него я.
Старик осклабился.
- Продолжай… - произнёс он, сделав лицо снова непроницаемым.
- Она всё ещё была юной, когда её жизнь превратилась в череду кошмаров и пыток. Невзирая на это, она здорово тебе сопротивлялась. После того, как покинула несчастный, забытый богом дом своего детства, у неё стало налаживаться. Хорошее образование, замечательная профессия. Однако ты продолжал отнимать у неё здоровье и в конце концов лишил львиной его доли, отняв заодно и возможность заниматься любимой работой. Ты вдоволь тогда поиздевался над ней – что называется, по-семейному… разлучил её с сыном…
Старый вор, ты всю жизнь её обворовывал, пользуясь её бесхитростностью, отсутствием амбиций, желанием просто жить. Но однажды ты украл нечто, не имеющее отношения ни ко времени, ни к силам, ни к деньгам, - то бесценное, память о котором она хранила годами, и до сих пор хранит в полках шкафчика. Удивительно, однако и после всего этого она не потеряла доверие… Последнее будто бы и являлось твоей целью, и ты шёл до конца. Браво, тебе удалось отнять и его! Остались лишь какие-то семена веры, которые не так просто вымести из человека, да ради пущего страдания и не стоит выметать. На них, вероятно, и теплится по сей день её жизнь.
Потом… хотя, какое могло быть ещё «потом»… ты развязал эту уродливую войну, чем почти добил её. Но знаешь… её взор… взор той, для кого дыхание – это труд, всё так же светел. Всё так же она чего-то ждёт, хотя, казалось бы, ждать уже давным-давно нечего…
Наконец, больную, истерзанную, одинокую и никому ненужную ты оставил её в покое. И это единственное, чего она хочет сейчас… покоя.
Она и есть любовь, которой, как мы оба поняли, нигде нет на этом свете.
Это не точь-в-точь те мои слова. Несовпадение. Так что твоя взяла.
Я допил кофе.
Лицо старого пирата оставалось непроницаемым, взгляд леденящим, широкая улыбка, которая появилась после моего рассказа, разумеется, была вовсе не улыбкой, а просто растянутым вширь ртом.
«Измерила давление. Высокое. Пожалуй, кофе не буду».
- Как же я тебя, старый ублюдок, ненавижу!
- Полегче. Вот это уже зря! Наивно думаешь, что твоя ненависть имеет какую-то силу. Люди так забавны… Не забывайся, ты всего лишь муравьишко, а пытаешься создать впечатление, будто можешь одолеть слона. Нет никакой силы: ни в вашей любви, ни в вашей ненависти, и НИ В ЧЁМ ВАШЕМ силы нет! – разошёлся старый пират. – Лишь небольшая химическая реакция плюс доля самообмана. Настоящая сила непредсказуема! Перед настоящей силой трепещут! Настоящая сила вероломна! Она всё крушит на своём пути! Я понятно выражаюсь? Что можешь ты, а что могу я?! Ты можешь всю жизнь строить свой маленький домик, а я – в одночасье разрушить целый город! Тебе нужно много лет, чтобы дать жизнь новому человеку и вырастить его, а мне – один миг, чтобы уложить его в могилу! Ты всего боишься, а мне всё глубоко безразлично, и, между прочим, только благодаря моему безразличию, не только кто-то страдает, но и кто-то радуется! Так что, в человечке никакой силы нет, этакая ничего не значащая искорка. Поэтому человечек, неполноценным без Силы себя чувствующий, и рвётся к власти. Чтобы искорку в огонь превратить! Чтобы, множеством себя окружив, питаться от него и его собою пропитывать. А умишками людскими, как ты знаешь, легко манипулировать. Сила – это к стихиям и к человеческому множеству. Как только какое-нибудь множество начинает ощущать себя силой, единицы, так же, как и другое, несогласное с ним множество, ценность утрачивают. Тогда начинается большая жатва, и я, что называется, вхожу во вкус: убиваю тысячами и сотнями тысяч, и, уж поверь, без всякого разбора! А если придётся, то и землю ядерным пеплом покрою, глазом не моргнув! Вот так! – И он щёлкнул пальцами. – Так что за чудо почитай, что дышишь!
Кобра наконец перестала шипеть и закрыла пасть.
- Знаю. И всё-таки это не мешает мне тебя ненавидеть. Да и вообще, твоя взяла, я же сказал тебе. Что так взъелся…
Я рассчитался с барменом и вышел из-за стойки. Но, прежде, чем уйти, повернулся к старику и сказал:
- И вместе с тем я тебе благодарен.
Кажется, я увидел подобие удивления.
- Ну, а это-то за что?..
- Сам знаешь. За то, что мы с ней встретились.
- Где тьма, там и свет, верно? – прохрипел он.
В этот момент кто-то спросил: «Как закончился матч?» И кто-то ответил: «Ничья!»
Я на миг отвлёкся, а когда вновь повернулся, чтобы на прощание встретится с ним взглядом, никого уже не было. Старый пират ушёл… хорошо, что больше ни слова не сказал о ней… а тот, кто будет завтра, может и не вспомнить, кем был сегодня.
Бросив взгляд на не выпитый из-за высокого давления кофе, я растворил дверь и покинул шумное заведение.

предисловие

Однажды, проснувшись среди ночи, я с удивлением и тревогой осознал, что боюсь того, к чему в некотором смысле стремлюсь, боюсь смерти. Я не помню того, что предшествовало этому осознанию, только странное ощущение, боязнь снова уснуть… Вероятно, прежде страх смерти представлялся мне чуть более поверхностным, - подвластным, например, юмору, оптимизму, духу творчества, но в ту ночь я узнал, каков он на самом деле – глубок и неодолим. Как можно его недооценивать, или, вернее, не знать, тоже, впрочем, стало понятно – днём его нет, он появляется ближе к ночи, а для того, кто не одинок, он может не появляться вообще. То есть, для бодрствующего сознания его как бы и не существует; он являет собой власть бессознательного. Чем дольше мы всматриваемся в самое себя, отбросив иллюзию, что мы не одиноки, тем реальнее для нас смерть. Тогда мы понимаем: невозможно жить, не стремясь разгадать её тайну. А тайна смерти, как и тайна жизни, как и понимание смысла последней уводят нас от всех известных определений. Придёт и время, когда остающийся без ответа один единственный вопрос вынудит нас отказаться от философствования над ним.

Между идеализмом и материализмом… Между теизмом и атеизмом… Между различными противоположными друг другу научными теориями и философскими концепциями…
Мой вопрос: может ли быть такое, что что-то одно из них истинно, а другое ложно? На мой взгляд, это почти то же самое, что утверждать: оптимистом быть правильно, пессимистом – нет, или наоборот. Очевидно же: одно дополняет другое, красота есть и в том и в другом.
Между новыми сегодняшними определениями и устаревшими вчерашними… Между диаметрально противоположными взглядами на историю…
Может ли то, во что мы верили, чем жили вчера, быть полностью отвергнуто нами сегодня? Должна ли какая-то конкретная история быть истолкована только так и никак иначе. Прошлое и настоящее – как сестры, или как братья – между ними возможна как самая жестокая вражда, так и невероятная дружба. Часто мы не хотим признавать того, что наше настоящее есть существующее в настоящем прошлое, часто власть прошлого раздражает нас. Так происходит только потому, что мы не вполне живём в настоящем, если бы мы вполне жили в настоящем, существующее в нём прошлое не мешало бы нам, оно бы, наоборот, расширяло границы нашего восприятия. Нам бы не пришлось одно отрицать, а другое отстаивать, нам достаточно было бы просто слушать самих себя. Прошлое и настоящее – как сестры, или как братья – как бы хорошо не знали друг друга, всё равно остаются друг для друга тайной.
Зная о том, что наш мир – это мир противоположностей, мы не знаем об этом, - иначе мы бы не стали возвышать одну противоположность над другой, иначе мы бы не стали верить в противоположность добра и зла. Для человеческих умов мир – это ожесточённая битва противоположностей – в то время как это вовсе не битва, а скорее игра. Однако, что из этого верно, а что ложно – слова «Битва всюду вокруг всего» или слова «Нет никакой битвы»? Разумеется, Истина и в том, и в другом. Сможете ли вы отрицать очевидное, что всюду вокруг нас и в нас самих ежечасно, ежеминутно происходит битва? Сможете ли вы отрицать неочевидное, что на самом деле никакой битвы нет?
Неужели кто-то поделил всё на «Да» и «Нет», на верное и неверное? Неужели Истина так мала, что поместилась в каких-то наших утверждениях и определениях?
Между «Бог существует» и «Нет никакого Бога»… Как будто одно из этих утверждений что-то проясняет… Между «Есть душа, и она вечна» и «Нет никакой души, и мы смертны»… Как будто первое что-то говорит о природе души и вечности, как будто исчерпывает вопрос второе.
Когда мы смотрим на вещь из себя, мы придерживаемся того или иного мнения о ней, мы тяготеем к «Да» или к «Нет», мы склоняемся к определённому утверждению. Когда же мы смотрим как на вещи, так и на себя со стороны, всё немного иначе: определения начинают рассыпаться, мы можем утверждать только то, что ничего не знаем, - и мир в целом, и каждая вещь в нём независимо от наших познаний остаются для нас тайной. Когда мы смотрим как на вещи, так и на себя со стороны, мы оказываемся в странном положении: сомнение не менее действенно, чем вера, поле нашего отрицания сужается, и, может быть, единственное, что ведёт нас дальше по тонкой грани – «Смысл, возможно, намного больше, чем нам казалось».
Мы живём на маленьком островке посреди бескрайнего океана. Каждый, кто хотя бы чуть-чуть прикасался к последнему, что-то знает о нём, и вправе поделиться своим знанием, и в то же время не знает ничего. Нужно действительно отдалится от берега, чтобы узнать, что нас окружает. Но те, кто возвращались из дальнего странствия, ничего не могли рассказать нам, они молчали – потому что истинное знание не может быть передано словами. Единственная возможность получить опыт – это получить опыт; это значит, что любому из нас рано или поздно предстоит самому отправиться в дальнее странствие.
Мы живём на маленьком островке посреди бескрайнего океана, но правда и в том, что этот островок огромен, по сути он тоже бескрайний.

Просто посмотрите вокруг: сколько всего вокруг себя Вы видите?! Сколько жизни Вас окружает?! Сколько разных людей живёт в одном только городе?! Сколько разных людей живёт на одной только улице?! В одном только доме?! Сколько тайны в одном только даже самом маленьком человеке?! Забудьте про людей, - просто, сколько всего вокруг Вас?! Сколько всего Вы видите?! А как много того, чего Вы не видите?! Должно быть, в миллионы раз больше! Помните слова «Как мал человек! И как он огромен!»? Но даже маленькому камешку мы не сможем отказать в месте под солнцем! Даже если измельчим его и затем растворим… то, что было камнем, будет дальше существовать, только в другом виде.
Мы можем считать, что жизнь длится долго, можно много чего себе позволить, много успеть, и мы может считать, что жизнь длится мгновение, нет времени на то, чтобы блуждать, нужно торопится, чтобы что-то успеть. У нас есть право и на то, и на другое. Жизнь и вправду проходит не за одну минуту, и вместе с тем жизнь – это мгновение. Думаю, сложно представить себе, каково это было бы жить в таком мире, где одни определения считались бы исключительно истинными, а другие исключительно ложными, где бы право на жизнь одного отменяло бы право на жизнь другого. Впрочем, люди зачастую бывают не так уж далеки от того, чтобы создать такую реальность, в которой живут, к примеру, герои Оруэлла или Кафки. Рецепт изготовления такой реальности, вероятно, не столь уж и сложный. Абсолютизировать свои идеалы и принципы, свято уверовать в исключительность какой-то идеи, и вот… отдельная комната в мире, пугающем своей безграничностью, готова, и теперь только остаётся убеждать всех и самого себя в отсутствии в ней стен.
Вера в Бога не приносит людям покой, не даёт им желанного прибежища, равно как и безверие. Просто, если мы ищем убежища, значит не найдём его, ведь какие бы стены с помощью той или иной идеологии мы вокруг себя не возвели, они станут для нас и убежищем и помехой одновременно. Превознесение какой-то идеи, каких-то идеалов и принципов над другими разделяет людей на своих и чужих, на верующих и безверных, на хороших и плохих, на правильных и неправильных, разделяет мир, порождает битву противоположностей. Последней нет до тех пор, пока её не начинает видеть человеческий ум, которому свойственно принимать игру всерьёз.
Я назвал это маленькое Эссе «За пределами философии» не потому, что философия ограничена, а потому что человек может ограничивать себя той или иной философией. По мне так у философии нет границ, даже в те прекрасные минуты, когда мы расстаёмся со словами… наше молчание не пусто, в нём есть смысл, а значит и философия.

Настоящая повесть является продолжением рассказа "В годы нашей безумной весны"
https://www.chitalnya.ru/work/3242576/
и входит в книгу "Времена философов"
www.litres.ru/andrey...

Пролог
(25 лет назад)

- Тед, Алан, скорее! Я только что разговаривал с Вином, он зовёт нас в парк, сказал, что собирается с мистером Джеффом сажать дерево! Особенное дерево! Мистер Джефф был бы очень рад, если бы мы тоже пошли с ним! – протараторил, подбежав к ребятам, Мэл.
- Ты чего такой возбужденный? Что необычного в том, чтобы посадить дерево? – скептично воспринял его новость Алан и, несколько раз ударив мячом об землю, немного рассерженно добавил: – Мы тут, между прочим, уже полчаса тебя ждём, ты куда пропал?!
- А почему оно особенное? – заинтересовался Тед.
- Да какая разница, почему?! Вообще-то, мы собирались играть в футбол! – не понравилась его заинтересованность Алану.
- Вин сказал, это дерево мудрости, - ответил Теду Мэл и бегло взглянул на Алана.
- Слушайте, а не рановато ли вам сажать деревья мудрости? По-моему, это уже слишком!
- Что это значит?! – с ещё большим интересом спросил Тед, отчего Алан вздохнул и покачал головой.
- Когда оно вырастет, станет символом нашего детства и дружбы; посадив его, мы будем лучше помнить это время!
- Какая чушь, - буркнул Алан.
- Это ты сам додумал, или тоже Вин сказал? – спросил Тед.
- Вин сказал, - переходя из возбуждённого состояния в спокойное, выдохнул Мэл.
- Интересно, откуда Вин это узнал? Прочёл в глазах мистера Джеффа? – с сомнением и иронией произнёс Алан. – Может быть, просто Вин – большой фантазёр? А ведь он фантазёр какого ещё поискать! Или, может быть, мистер Джефф всё-таки немного того?
- Прекрати, Алан, ты сам в это не веришь, - ответил ему на это Тед.
- Ладно, вы как хотите… - с долей грусти произнёс Мэл и собрался уходить.
- Всю неделю не было погоды… Мы ждали, когда наконец сможем поиграть в футбол, - и, между прочим, договорились с парнями из соседнего двора! Как здорово, Мэл, что ты принёс нам такую новость!
- Мы ещё успеем поиграть, Алан, есть ещё время. Сходим ненадолго в парк, а потом вернёмся обратно, а? – попытался обнадёжить друга Тед.
- По-твоему, это так быстро? Да это растянется до позднего вечера, можно не сомневаться, - несговорчив и хмур был Алан.
Тед ненадолго задумался.
- Прости, Алан, пожалуй, я пойду с Мэлом. Мэл, подожди, я с тобой!
Глядя вслед удаляющимся Теду и Мэлу, Алан выдохнул:
- Чёрт с вами!
После чего бросил на землю мяч и ударил по нему так, что он перелетел через мальчишек.
- Да подождите вы! Мы же всё-таки одна команда…

Глава 1
Иллюзии на смену чудесам

С того памятного вечера, необычные события и детали которого я отразил в рассказе «В годы нашей безумной Весны», прошло более двух лет.
Большую часть этого времени я был вынужден уделять учёбе, - ибо в противном случае мог быть исключён из университета за неуспеваемость, что, к большому моему сожалению, подтвердило бы пророчество некоторых моих преподавателей. Относительно немного его оставалось на личную жизнь, которая стала интересней и разнообразнее с появлением в ней умной и очаровательной девушки по имени Анна, и ещё меньше – на одинокие прогулки по окрестностям Вильского парка, которые в часы внутренней неопределённости по-прежнему были необходимы мне как воздух.
Многие читатели наверняка уже задались вопросом, что подтолкнуло меня вновь обратиться к мистической и ныне волнующей почти всех жителей нашего города теме. Вероятно, я кого-то разочарую, но это отнюдь не загадочные явления и не истории людей, с ними связанные. На фоне того, что парк обретал всё большую популярность и молва о нём летела по всему свету, я неоднократно задавался абсолютно необоснованным, казалось бы, вопросом: что может вскоре произойти такого, что из знаменитого сделает его вновь заброшенным? Пожалуй, именно эти не дающие мне покоя сомнения и привели недавно к тому, что я во второй раз стал персонажем событий, значение которых в истории Вильского парка сложно будет переоценить. Впрочем, судить об этом Вам.
Ещё несколько лет назад многие из нас, простых горожан, едва ли бы поверили в то, что наш заброшенный парк однажды станет настоящей сенсацией и привлечёт к себе не меньше внимания, чем знаменитые, поражающие человеческий род своими откровениями Далмакские Аллеи. А между тем, этого следовало ожидать. После публичных заявлений по поводу «таинственных явлений» профессора Рольпера, относящегося к числу деятелей Верховной Академии, можно было вообще с лёгкостью прогнозировать дальнейшее развитие событий. Несомненно, своей нынешней популярностью и ощутимыми финансовыми прибылями город обязан в первую очередь ему.
Далеко не все согласятся со мной, но это время, время невероятных для нас перемен, наступило не как счастливый финал долгой, полной драматизма истории. На мой взгляд, история всё ещё продолжается, и финал у неё может быть совсем другим.
О своём рассказе «В годы нашей безумной Весны» я получил немало положительных и даже восторженных отзывов. Вот некоторые из них:
«Благодарствую Вам, мистер Гальпурге, прежде всего за Вашу откровенность, честность и неординарный, я бы даже сказал, весьма неординарный подход к теме! Вместе с Вами я верю: Истина восторжествует. Впрочем, почему мы всё время говорим о будущем!? Она уже восторжествовала!»
«Уважаемый мистер Гальпурге, в ваш рассказ сложно поверить, но я, кажется, верю. Я никогда не общался с профессором Рольпером, но догадывался, что он именно такой человек, каким вы его представили. Рад, что из этой жуткой череды событий всё-таки нашёлся выход, - правда (или, может быть, к счастью) иначе как чудом его не назвать!»
«Для кого-то заброшенный парк – это аномальная зона, по неизвестным причинам возникшая на окраине нашего города. Я же убеждена, он является нашим величайшим достоянием. А Вы – первый человек, который рассказал о нём, хоть и немного, но именно как о таковом. После Вашего рассказа невозможно не поверить в его чудеса! Несомненно, по Вашим стопам пойдут другие. Впоследствии кто-то расскажет историю, а может быть, множество историй, ещё более необычных, чем Ваша. Но первопроходец – всё равно Вы! Желаю Вам когда-нибудь войти в историю нашего города. Продолжайте быть наблюдателем! Жду от Вас вестей!»
Но, получая их, я всё больше задумывался над тем, что происходит в заброшенном парке и как то, что происходит, отражается на нас, причём характер моих размышлений становился более тревожным.
Не так давно – на закате моего студенчества – преподаватель физики мистер Франклин дал мне напутствие в новую жизнь, каждое слово которого запечатлелось в моей памяти:
- Откровенно говоря, Вильгельм, вы не представляетесь мне интеллектуалом с обширным багажом знаний. Едва ли ваших сил хватит на то, чтобы копаться в теориях, методично разгадывать научные загадки. Вы были учёным, пусть и очень маленьким, ещё до того, как поступили в университет, который, кроме диплома об образовании, дал вам, в сущности, немного. Это моё личное мнение, и я ни в коем случае не хочу вам его навязать. Вполне возможно, оно ошибочное.
Ваш рассказ даёт лишний повод задуматься над тем, что не в такое уж и счастливое время мы живём. Впрочем, я, кажется, не совсем правильно выразился… Я имею в виду не качество жизни в целом, - пожалуй, никогда ещё в истории человечества оно не было столь высоким, как сейчас. Дело в другом: мы снова идём по краю пропасти. Достигнутые нами комфорт и безопасность находятся под угрозой. Прозрачный реализм в одночасье может поглотиться жутким сюрреализмом. Мы не должны забывать: жизненные нити тонки, здравый смысл тонок, - что, однако, является основанием не только для страха и сомнений, но и для того, чтобы верить в чудо. Быть бдительными – в этом наше человеческое призвание.
Вот ещё кое-что. Несмотря на все ваши недостатки, вам хочется верить. Вы идёте честным путём. В вас говорит учёный, который изучает, прежде всего, самого себя. Видите ли, Вильгельм, все тайны мироздания, какие только можно себе вообразить, чудесным образом вмещает в себя внутренняя вселенная каждого из нас. Впрочем, вам, я думаю, это давно известно.
Что такое истина – то, к чему стремится каждый учёный? Это не конечный результат, а скорее, вечный стимул для достижения результатов. Она, как надёжный друг, будет всегда рядом с вами, если только вы честны и преданы поиску. Но вы не сможете ею обладать.
Слова – это то, что по причине своей вторичности искажает действительность и создаёт иллюзию обладания. Поэтому хочу вас предостеречь… Остерегайтесь успеха. Нет, не поймите неправильно, успех – штука превосходная, всё же точность слов – немалое достижение. Остерегайтесь того, чтобы он не вскружил вам голову.
Я думаю, вы понимаете всё, что я говорю, а если и не всё, то поймёте скоро. Вы интуитивный человек, а таким людям свойственно понимание.
Что ж, кажется, я сказал вам то, что хотел. Помните это, мистер Гальпурге, это важно. Помните.
Я долго прокручивал в голове слова мистера Франклина. Он сказал, что истина может быть только рядом… «Странно, - рассуждал я, - а как же тогда непреложные истины: любые, взять хотя бы законы физики? Можно ли, например, закон всемирного тяготения считать близким к истине? Можно ли ещё рассуждать по поводу элементарных частиц? Нет, можно, конечно, но всё равно… похоже на бред. И это говорит физик! Вероятно, он слишком долго занимался наукой, и у него всё перемешалось. Он всё запутал… нет, не похоже… Может, это я что-то недопонял?» И потом я услышал, то есть живо представил себе голос мистера Франклина: «Истина одна, Вильгельм. Представьте себе, что у вас был большой кусок стекла, или пусть это будет не стекло, а зеркало, ещё лучше – магическое зеркало. Оно упало с огромной высоты и разбилось – на миллион осколков. Если вам удаётся отыскать один или несколько из них, вы ликуете (всё же вы собираете магическое зеркало, и поэтому невозможно не радоваться его даже самой малой частице). Теперь вы понимаете, что Истина в единственном числе. Все законы этого мира, освещённые человеческим гением, являются осколками зеркала. Всякий раз, когда вы наклоняетесь за очередной его частью, вы ощущаете присутствие Истины. Вы объяснили что-то самому себе, раскрыли какую-то тайну мироздания или прикоснулись к тайне… однако что-то не есть всё, а тайн в этом мире гораздо больше, чем вы можете себе вообразить». Я размышлял дальше: «А если предположить, что рано или поздно человеческий род найдёт ответы на все вопросы? Соберёт миллион или миллионы осколков и сложит их вместе? Будущим поколениям учёных тогда останется только овладевать накопленными знаниями и передавать их по наследству. Где же тогда будет Истина? По-прежнему где-то рядом?..» Голос мистера Франклина в моём воображении отвечал: «Вы продолжаете называть осколки зеркалом; расчленённое тело человеческим существом… вы же не называете вашу ногу или палец Вильгельмом Гальпурге! А если соединить все части тела друг с другом, то в результате мы всё равно получим мертвеца. Именно этим многие из нас занимаются. Если вы даже склеите между собой все найденные вами осколки, зеркало вы всё равно не вернёте. Вы собрали всё, что только можно, а Истина наоборот отдалилась от вас. У вас есть всё, но чуда не произошло. Мертвец не порадовал вас своей речью».
В тот день, погружённый в подобные размышления, я не заметил, как пришёл к восточным воротам парка. В реальность меня вернул выразительный женский голос, скомандовавший:
- Ваш билетик, мистер!
Я предъявил паспорт здешнего жителя, данные по которому удовлетворяли необходимым требованиям системы контроля.
- Проходите!
Первое, что я понял, войдя на территорию парка, - это то, что давно уже не был в нём. Более людное место в городе едва ли бы нашлось. И, признаюсь, было странно наблюдать картину, на которой посетители бродят толпами в ожидании чуда. Как будто все они присутствовали на каком-то собрании, а после его окончания стали не спеша расходиться, пребывая в некотором недоумении по поводу того, что на нём происходило. Они прогуливались, но не беззаботно - и, в то же время, не целенаправленно: так, словно наверняка не знали, что они здесь делают и какова их цель. Хотя многие из них, вероятно, считали иначе.
- Мистер Гальпурге! Мистер Гальпурге! Я узнал вас, молодой человек! – внезапно окликнул меня незнакомый джентльмен. Высокий, статный, с внешностью, неожиданно сочетающей в себе строгость с простотой, он резко отличался от прочих посетителей парка. При виде его и огромного ярко-рыжего пса, который находился рядом с ним, я на миг остолбенел. Джентльмен остановился на том же месте, где увидел меня, и снял шляпу в знак приветствия. После чего медленно двинулся мне навстречу.
- Вы меня не знаете. Я Уилл Минрой, вольный путешественник. О вас мне немного рассказывал мой друг, профессор Рольпер. Сам не знаю, как я догадался, что сей скромно одетый задумчивый джентльмен и есть тот самый Вильгельм Гальпурге, но только скажите, что это не вы!
Мистер Минрой был человеком мягко говоря не совсем обычным. Этого не могла скрыть нарочито притускнённая внешность. Лицо и взгляд его говорили об удивительном жизненном пути, немалом опыте и проницательности - и, вместе с тем, выглядел он жизнерадостным, открытым. Он мне сразу же понравился.
- Вы знаете профессора Рольпера... А откуда, простите, вы родом?
- Я родом из Шотландии, но моя сознательная жизнь началась на Далмаке, где вам, вероятно, вскоре доведётся побывать.
- С профессором Рольпером вы познакомились у себя на родине? – спросил я, не сразу придав значения его последним словам.
- О, нет… впрочем, я так сразу и не вспомню, где и когда это случилось. Коротко говоря, мы знаем друг друга с давних пор.
Мой друг кое-что рассказывал о вас. По его мнению, вы один из немногих, кто может пролить свет на то, что происходит в вашем заброшенном парке. Он просил вам это при возможности передать.
- Что ж… - протянул я неопределённо, чувствуя, что на меня возлагают надежды, которые я, возможно, не смогу оправдать.
Поняв мою реакцию, мистер Минрой, сказал:
- Не думайте, будто я передаю поручение. Генрих просто хотел этим сказать, что верит в вас.
На протяжении многих лет мой друг был человеком пессимистических убеждений, человеком, разочаровавшимся в окружающем мире, в людях и, прежде всего, разумеется, в самом себе. Поэтому… вам уже удалось совершить чудо: вы нашли средство от его мизантропии и пессимизма.
- Мне бы хотелось сказать, что никакого чуда я не совершал, что чудо произошло, скорее, со мной, но вы ведь сочтёте это за скромность…
- Я знаю одно: вы напомнили профессору его самого в молодые годы - одинокого замкнутого поэта, чьи произведения были слишком странными для того, чтобы принести ему хоть какую-то известность, не говоря уже о чём-то большем.
- Может быть, но только разница в том, что ваш друг, помимо этого, обладает ещё множеством талантов, которых нет у меня… - И мне тут же стало стыдно за спонтанно выраженное чувство сожаления и подсознательные амбиции.
- Мой юный друг, - мистер Минрой взял меня за плечи и пронзительно посмотрел в глаза. Я думал, он скажет, что во мне ещё живёт прежний закомплексованный мальчик, или нечто подобное. Но он сказал:
- Зато вы принадлежите самому себе. Обладая многими талантами, человек может заиграться. Впрочем, это не совсем корректно звучит, ведь гений и есть игрок, игрок с большой буквы. Он может играть со многими вещами, но тем самым будет упускать нечто очень важное. Именно это произошло с моим другом профессором. Он – превосходный игрок, но это превосходство заточило его в мир форм, лишённых важного содержания. Вам удалось вернуть ему утраченное содержание, по сути дела.ю вы напомнили, что люди – неслучайны в этом мире, неслучайны, ибо способны чувствовать, а не только говорить о чувствах; мыслить, а не только блуждать в мыслях; и на самом деле могут быть более восприимчивы. А удалось потому, что важнее всего для вас – это принадлежать самому себе. Амбиции, охоту за внешними объектами вы ощущаете в себе как нечто негативное, поскольку чётко осознаёте: всё это может лишь увести вас от самого себя.
- Если вы никуда не торопитесь, мы можем присесть, – предложил он затем и указал на скамейку, усыпанную листьями.
Я никуда не спешил и был только рад продолжить знакомство.
- Осень – волшебная пора года, и, находясь здесь, особенно это ощущаешь, - с вдохновением произнёс он, глядя на верхушки старых деревьев. – Время, когда истории подходят к своему завершению…
- Мистер Минрой… - начал было я.
- Очень прошу, обращайтесь ко мне просто: Уилл.
- Хорошо… Уилл, эти люди в парке, их стало… не знаю, может быть, во мне говорит сейчас чувство ревности, но их стало чересчур много. К тому же складывается странное впечатление… как будто все они здесь что-то ищут.
- Они ищут то, чего им не хватает в себе. Прежде такого наплыва охотников за чудесами не было, это так… Но, если поконкретней, они хотят увидеть (и, вероятнее всего, увидят) двоих детей: девочку и мальчика с хищной внешностью, в лохмотьях древних людей. Периодически они появляются среди посетителей: возникают из ниоткуда, пробегают мимо и удаляются в неизвестном направлении, могут подпрыгнуть до самых верхушек деревьев, а потом вдруг исчезнуть...
- Очень интересно… и что, по-вашему, это может означать?
Уилл ненадолго задумался.
- Это только моё предположение, но я уже сталкивался с чем-то подобным в волшебных аллеях Далмака – как раз в пик сезона. А в них, как вы, наверное, знаете, что ни происходит, так или иначе связано с нами.
- То есть вы хотите сказать, что эти… странные дети имеют прямое отношение к нам? – спросил я о том, в чём сам был почти уверен.
- Я думаю, они являются порождением этой самой массы людей, что озабоченно бродит по территории парка. Юные дикари с иступлёнными лицами есть сущность толпы.
Знаете, Вил, многие таинственные явления – это что-то вроде всходов растений: представьте, что люди засевают их семена в сию благодатную почву, не ведая о том, что они это делают. Впрочем, я, наверное, подобрал не самое удачное сравнение.
- А по-моему, удачное.
Уилл посмотрел на меня; поняв, что я во всём с ним согласен, внёс долю сомнения:
- И всё-таки, это лишь моё допущение. Посетители здешних мест в большинстве своём вряд ли бы одобрили подобные рассуждения.
Пока я думал над словами Уилла, на территорию парка вошла группа лиц, оснащённых съёмочной аппаратурой. Заметив их раньше меня, мой собеседник встал со скамьи, улыбнулся и приподнял шляпу в знак прощания.
- Эльза, ко мне! – бросил он собаке. – Идём, дорогая. Рад был знакомству, Вил!
Я тоже встал и, переводя взгляд с него на этих, явно целенаправленно идущих в нашу сторону людей, произнёс:
- Вы так неожиданно… Доброго пути, мистер Минрой, прошу прощения, Уилл!
Не успел я договорить, как Уилл и его собака исчезли, буквально растворились в воздухе – на виду у нескольких десятков прохожих.
- Очередной трюк! Браво! – тут же раздалась чья-то восторженно-ироническая реплика.
Я обернулся на голос. К тому месту, где я стоял, приближалась шумная компания молодых людей. В ней выделялся высокорослый, худощавый парень – в полосатой кепке и с полосатым шарфом, одетый во всё чёрное. На лице его светилась улыбка, а во взгляде лёгкая насмешка над толпой. Реплика, разумеется, принадлежала ему.
В ответ на возмущение в свой адрес кого-то из пожилых людей он громко, зычно произнёс:
- Вы разве до сих пор не знаете?.. Все эти писаные чудеса – на самом деле фокусы! Мастерски выполненные? - бесспорно, - но фокусы!
Люди, до которых донеслись его слова, обращали на него внимание, останавливались, переговаривались.
- Последние новости не слыхали? – обратился он к ним. – Это – представления: как то, на что вы смотрите в театре! Здесь тоже есть режиссёр-постановщик, актёры! Всё это время вас разыгрывали!
- Что?! А как же… - раздражённо начал кто-то.
- Эти исчезновения и прочее там – иллюзия, - вышел вперёд другой паренёк из компании молодых людей. – Работа мага-иллюзиониста, - да, разумеется, далеко не простого. Он, к тому же, и учёный-конструктор, и художник, одним словом: мастер своего дела! Вот он и его прелестная компания и замутили чудеса в заброшенном парке, на которых все дружно помешались!
И оба парня одновременно выдали усмешку, говорившую об их явном перевесе в споре.
- Прессу иногда читать надо, новостями интересоваться. Словом, жить надо нормально, а не гоняться за всякими призраками, таинственными зверьками и прочим, - прозвучал ещё один голос из той же компании, на удивление, не насмешливый, а вполне серьёзный.
Однако нашёлся кто-то, кто скептично пробурчал в ответ: «Какой дурак поверит какой-то газетёнке». И этот кто-то, вероятно, с чувством понимания того, где правда, где ложь, преспокойно пошёл дальше своей дорогой.
Мой же разум на все эти слова отреагировал не сразу, так как я был под сильным впечатлением от исчезновения моего собеседника. Однако вскоре они переросли для меня в серьёзную задачу. Характер моих рассуждений мог бы стать более беспокойным и поверхностным после того, как высокорослый парень в кепке, распознав, очевидно, на моём лице озабоченность, обратился ко мне с ухмылкой:
- Что, парень, веруешь в чудеса?
Наверное, мне хотелось, чтобы в его голосе прозвучала насмешка. (Так было бы для меня проще?) Но это было, скорее, снисхождение.
- Сочувствую, - обронил он.
Однако раздражение, желание спорить, возникли во мне лишь на миг, ибо на ум тут же пришла светлая мысль: «Благосклонность… естественная благосклонность к своим оппонентам и противникам. Если я ещё не научился этому, то мне определённо стоит. Каждый заслуживает благосклонного к себе отношения. И такое отношение говорит о подлинной уверенности в себе».
По дороге из парка я продолжал думать об этом: «На самом деле, когда кто-то говорит вещи, с которыми ты не согласен, вовсе не возникает повод выходить из себя, суетливо отстаивать свою правоту. Просто часто так бывает, что мы в этот момент ослеплены и не видим другого пути. Благосклонность… как она возникает? Она возникает из понимания того, что наиболее значимо, а что второстепенно, иными словами: из нашей объективности, которая тем больше, чем меньшее значение мы придаём личностным суждениям и оценкам, и, в первую очередь, конечно же, своим собственным. Наибольшую ценность имеет человек в своём естестве и всё то, без чего жизнь его потеряла бы смысл. Всё прочее – преходящее. Нашими мнениями, принципами, а вместе с тем и гордостью, что придаёт им важность, вполне можно поступиться во имя чего-то большего, общего или надличностного. Коль скоро всех возможно примирить, то благосклонность и есть путь к примирению».
Дома я разложил перед собой всю прессу, пришедшую за последнее время, и почти сразу же наткнулся на искомый материал. Статья называлась: «Иллюзии на смену чудесам». В ней содержалось интервью с человеком, который и был тем самым магом-иллюзионистом, создателем чудес в заброшенном парке. Без сомнения, каждый, кто читает эти строки, знает, о чём повествовалось в данной статье, поэтому многочисленные её подробности можно опустить. Великий мистификатор не сомневался: странные явления имели место в Вильском парке. Однако он также был убеждён в том, что недавно они полностью ушли из нашей жизни. Как-то раз во время наблюдения за ними у него возникла идея: почему бы ему самому не попробовать создавать их? Ведь таким образом он сможет лучше понять, что и почему происходит в заброшенном парке. «Создавать иллюзии, разумеется. Но стремиться к тому, чтобы они походили на настоящее волшебство». В завершении интервью он сказал: «Я не хотел никого провести; всё, что я делал, - это укреплял вашу, а заодно и свою веру в чудо. И сейчас, говоря об этом, продолжаю верить, верить в искусство. Во мне нет сожаления. Я по-настоящему счастлив, как счастлив художник, претворивший своё искусство в жизнь».
Во время чтения статьи я едва не разрыдался, – разделяя чувства этого человека, веря ему и веря вместе с ним.
Причиной того, что спустя столько времени он решился рассказать об этом, послужили растущие сомнения и чувство тревоги. Он сказал: «Каждая история рано или поздно подходит к концу. Пришла пора завершиться и моей истории; в противном случае она будет лишь утрачивать свою определённость, тогда как я – веру в чудо». Меня буквально ударило током: сразу же вспомнились слова Уилла Минроя: «Осень – волшебная пора года, - и, находясь здесь, особенно это ощущаешь. Время, когда истории подходят к своему завершению…» Я перевернул страницу, и моё подозрение подтвердилось: на фотографии был не кто иной, как мой недавний собеседник.
С роем мыслей в голове и воспоминаний я снова отправился в Вильский парк. Я не знал, удастся мне разыскать мистера Минроя или нет, но, в любом случае, другой дороги для меня в тот вечер не было.
Шагая то быстро, то медленно, в зависимости от того, какие мысли меня одолевали, я практически не замечал (не хотел замечать) ничего вокруг - и так дошёл до самых ворот. Когда понял, что пришёл поздно, испытал (оставленное, казалось бы, в прошлом) чувство уныния.
Я бродил вдоль забора парка до тех пор, пока не начало темнеть.
- Думаете, не пора ли возвращаться? – раздался голос за моей спиной, который не сложно было узнать.
Только что у меня была мысль: случись мне сейчас встретить мистера Минроя, я не найду, что ему сказать (слишком много передумал, слишком устал). И вот, он тут как тут.
- Или вы всё же не торопитесь? Впрочем… я, кажется, немного виноват перед вами. Но я знал, что вы придёте, честно говоря, даже рассчитывал на это. Я не лжец, и не строю никаких планов. Всё, что я говорил вам, правда.
- А то, что вы сказали всему городу?
- Правда и это. Только здесь есть ещё кое-что… Присядем? – предложил он, указывая на скамейку.
Мы присели, помолчали некоторое время. А потом мистер Минрой сказал:
- Однажды профессор Рольпер представил меня Верховной Академии как весьма талантливого иллюзиониста. Это значило, что он одобрил мою идею обосноваться в заброшенном парке. Поначалу, конечно, она показалась ему чистым безумием. Но потом он сказал: если возможно установить контакт с тем миром, то не иначе как при помощи искусства. Это было как раз то время, когда Вильскому парку вновь стало уделяться много внимания. Академии нужно было хоть как-то контролировать те процессы, что происходили в нём и вокруг него. Моя кандидатура для этого подходила как нельзя лучше. Я известен множеством впечатляющих иллюзионных постановок, умею пользоваться последними достижениями науки и техники, вдобавок, могу найти общий язык практически с любыми людьми, - что тоже немаловажно и может сыграть определённую роль в этом деле сейчас.
- То, что я явил себя публике, меня вовсе не радует, - после небольшой паузы продолжил он, - но я должен был это сделать.
- Почему? Таково было распоряжение Академии? – попробовал я догадаться.
- На то есть ряд причин; основная вам известна. Вокруг таинственных явлений всё больше скапливается негатива. То, что в результате их воздействия образ жизни многих людей кардинально меняется, настораживает: подобные перемены грозят массовой истерией. Так что, если бы даже не поступило распоряжение от Академии, я всё равно бы это сделал.
- Но ведь, сделав такое признание, вы, наверняка, подвергли себя риску. Люди верили в чудеса, а иногородние, к тому же, платили деньги за посещение парка…
- У меня есть лишь один выход: рассказать свою историю от начала и до конца, ничего не утаивая. И если после этого отдельные люди начнут бросать в меня камнями, – а я почти уверен, что таких найдётся немало, - что ж, невелика цена их веры. Ведь вы же, несмотря на то, что верили, не шли сюда сводить со мною счёты.
- Если честно, я собирался потребовать у вас объяснений.
- Но вы не почувствовали себя одураченным. И при любом исходе, думаю, ваша вера бы уцелела.
На минуту он замолчал, а затем выдал неожиданную вещь:
- Пусть и с полным поражением, но мне хотелось бы уйти, Вильгельм. Взять и уйти, как будто ничего этого не было. Ни парка чудес, ни толпы людей, ни пристального внимания Академии, даже искусства, воплотить которое в жизнь было когда-то моей сумасшедшей мечтой. Так бывает: долгое время ты о чём-то заботишься, что-то постигаешь, создаёшь, находишься в центре событий, а потом… потом наступает момент, когда ты готов всё оставить, - не с отчаяния, не от того, что что-то не получилось или вышло не совсем так, как хотелось бы, а легко, с чувством выполненного долга (впрочем, говоря о долге, я, наверное, лукавлю, ведь я делал это для себя). Оставить и больше к этому не возвращаться.
- Но вас всё ещё что-то удерживает…
- Не хватает какого-то завершения… могу ошибаться, но, мне кажется, в деле с Вильским парком не хватает именно вас.
- Не хотелось бы вас разочаровывать… - опустил я голову.
Уилл встал со скамейки и, приободрив меня улыбкой, произнёс:
- Что вы наверняка не сможете сделать, так это разочаровать меня.
- Я даже не представляю, что вы имеете в виду… - продолжал я безнадёжную мысль, которую, впрочем, сам себе навязал.
- Уже достаточно поздно. Может статься, другого времени у нас не будет. Поэтому попрошу вас следовать сейчас за мной, - загадочно произнёс он, после чего сразу же развернулся и двинулся по аллее в сторону восточного входа в парк.
Мне ничего другого не оставалось, как идти с ним, к чему, впрочем, я отнёсся с воодушевлением.
На входе Уилл показал удостоверение члена Верховной Академии и нас пропустили.
До закрытия парка оставалось около получаса. Несмотря на это, людей в нём было ненамного меньше, чем днём. Правда, основная их масса находилась недалеко от входа. Так что не успели мы пройти и двухсот ярдов, как он покрылся мраком и опустел. При этом во мне возникло странное чувство, что там, где мы идём, никто ещё не ходил, - чего, разумеется, быть не могло. «Возможно, - подумал я, - чувство подсказывает, что знакомые места вот-вот предстанут передо мной в совершенно новом свете». И, словно в ответ на мою мысль, впереди загорелся свет.
Уилл, опережавший меня на несколько шагов, остановился и жестом предложил мне пройти вперёд. Свет шёл прямо из-под земли, а чуть ниже её уровня находилась небольшая подъёмная платформа. Мы поочерёдно спустились вниз, в достаточно просторный, но при этом совершенно пустой коридор, на одной из белых, ни о чём не говорящих стен которого тонко вырисовывался контур двери. Не успел я обернуться с немым вопросом к Уиллу, как дверь передо мной раздвинулась. С того момента всё, что происходило со мной в тот вечер и в ту ночь, я воспринимал не иначе, как удивительный сон.
Если бы по ту сторону проёма было темно, можно было бы решить, что мы вышли обратно наружу, ибо перед нами вновь простёрлась парковая территория. Но, поскольку там царил дневной свет, на ум пришла другая, ещё более фантастическая мысль, что мы очутились в неком ином мире. На самом же деле, мы вошли в помещение, которое являло собой точную копию одного из мест Вильского парка, или – иными словами – в котором была создана его голограмма. Догадавшись об этом, - благодаря почти полному отсутствию мебели (были только стол и два кресла), - я узнал и само место: здесь мы встретились сегодня с Уиллом.
- Кажется, я начинаю понимать, как вы создаёте ваши иллюзии… и ваше сегодняшнее исчезновение… вы на самом деле были не вы, а ваша голограмма…
В то время, как я проговаривал эти мысли вслух, к нам выбежала огромная огненно-рыжая собака Эльза. Её неожиданное и эффектное появление на миг лишило меня дара речи, вызвав во мне удивление и восторг.
- В данное помещение, или комнату-студию, мы имеем возможность спроецировать практически любое место Вильского парка, и точно так же в любом месте парка может возникнуть голографическая проекция того, что происходит здесь. Да, всё предельно просто, и даже странно, что до сей поры ни в одном из источников массовой информации не прозвучала подобная версия, - сказал Уилл.
- Но постойте, а как же ваш голос?!– кольнула вдруг меня мысль. – А наше рукопожатие?! А потом, помнится, вы положили мне руки на плечи…
- На самом деле, голограммой была только Эльза.
Я посмотрел на ту скамейку, где мы сидели. И как раз в этот момент Эльза, как и тогда, прилегла возле неё.
- А на мне была голографическая одежда. Может быть, вы припомните, что в тот момент, когда я исчез, вы увидели на моём месте человека, по росту и телосложению схожего со мной, но только одетого во всё чёрное.
Такой человек мне сразу же припомнился.
- Значит, это были вы…
Затем в помещении стали появляться люди. Они выходили из разных дверей, каждый, по всей вероятности, из своей отдельной комнаты. Первым, кого я увидел, был среднего возраста голубоглазый брюнет с запоминающейся утончённой наружностью. Заостренное, нечасто улыбающееся лицо, копна волос, усталый или, возможно, просто задумчивый взгляд… мне почему-то подумалось, что ему бы хорошо подошла роль Гамлета. Второй мужчина - светловолосый, рыжеватый, одетый во всё белое. Выглядел он более жизнерадостным: красивое, улыбчивое лицо, открытый, дружелюбный взгляд. Его длинные, худые руки и пальцы говорили, вероятнее всего, о музыкальном таланте. Черты лица третьего мужчины были более строгие, чем у второго, а само лицо немного шире. Глубоко посаженые его глаза не излучали столь явного дружелюбия, и в то же время от них не меньше веяло теплом. Помнится, мне подумалось: они не только глубоко посажены, но и глубоки... существует ли на свете чувство, которое ещё неведомо им?.. После него одновременно появились две очень симпатичные особы женского пола, которые вместе выглядели как полные противоположности друг другу. У одной – длинные и пышные тёмные волосы, смуглое лицо, другая – белолицая, с короткими и приглаженными светлыми волосами. Одежда на тёмной девушке – тёмная и свободная, на светлой – светлая и облегающая. Следом за ними в студию быстрым шагом, держась за руки, вошли двое детей лет восьми, мальчик и девочка. «Периодически они появляются среди посетителей: возникают из ниоткуда, пробегают мимо и удаляются в неизвестном направлении…», - тут же пришли мне на ум слова Уилла. Они выглядели заспанными, но не потому, что их разбудили, а потому что старались не уснуть до моего прихода, чтобы побыть здесь вместе со всеми. Замкнул череду незнакомых лиц, к моему немалому удивлению, тот, чьё лицо мне было хорошо знакомо, а именно - Ален Хартер, неразлучный со своим пауком Антуаном.
Все они собрались возле стола. Девушки сели в кресла, дети к ним на колени, мужчины остались стоять.
- Позвольте, Вилл, я представлю вам моих друзей.
И Уилл стал представлять их в том порядке, как они выходили:
- Мэл… сценарист, постановщик, а также и актёр нашего театра. Тед… актёр, музыкант. Алан… технический художник, технолог сцены. Наши замечательные родные сёстры Мэгги и Сьюзен… художницы, актрисы. Дейл и Кристин… наши юные актёры. Ну а с Аленом, и особенно с его питомцем, вы уже знакомы.
Затем он представил им меня:
- Друзья мои, этот молодой джентльмен и есть, как вы, вероятно, уже догадались, тот самый Вилл Гальпурге…
- Я читала несколько ваших рассказов. По-моему, такой автор, как вы, - большая редкость, - произнесла Сьюзен. Если это был комплимент, то прозвучал он довольно ровным тоном, благодаря чему, впрочем, я почти не смутился.
- Что же такого необычного во мне?..
- В самом деле, нечасто встретишь писателя, который бы с таким сомнением и осторожностью относился к слову, - заметил с улыбкой Алан.
- Который со словом на «вы». Гм, я это не в плохом смысле, - выразил своё видение Тед.
- Вы, судя по всему, неплохо меня знаете. А я о вас могу сказать только то, что, кажется, где-то всех вас уже видел, - сказал я, пытаясь вспомнить, где именно мог их видеть.
- Если бы вы были из тех, кто заботливо описывает внешность каждого своего персонажа, то, думаю, вам бы не пришлось это вспоминать. Но поскольку подобные детали для вас не важны даже в случае с главными персонажами…
- Неужели… - прервал я лёгкую иронию Алана, внезапно вспомнив, - вспомнив и придя от этого воспоминания в полное замешательство.
Мэл, Тед, Алан, Сьюзен и Мэгги… это они были на сцене в заброшенном парке. Мэл играл роль профессора Рольпера в молодости… Но как… как это возможно?!
- Вы спрашиваете себя, как возможно то, что внутренним взором вы увидели вполне реальную сцену, очевидцем которой не были до того ... Дело не только в вас, но и в Антуане. Таких существ, как он, неспроста называют далмакскими экстрасенсами. Контактируя с ним, вы увидели что-то, что в своё время видел он, причём не просто какую-то картину, а такую, которая имела значение и для профессора Рольпера, и для вас, - сказал Уилл.
- Но не подумай, приятель, что всё так просто. Я бы сказал: не контактируя с ним, - потому что контактировать может каждый желающий, - а ступив на его территорию, или, как нам привычнее говорить, войдя с ним в гармонию, что невозможно сделать при помощи усилий. Будь уверен, это не типичное явление, твой случай – уникальный, - хмуро проговорил Ален, но в конце лучезарно улыбнулся.
- Если честно, меня волнует и кое-что другое… - произнёс я с некоторой грустью. – Я считал это, в смысле своё видение, подлинным чудом… но теперь выходит, что даже оно не обошлось без игры актёров. – И вдруг от этих слов почувствовал себя неуверенно.
- Не всё спектакль, - отвечала на это приятным задумчивым голосом Мэгги, глядя своими сияющими глазами то на меня, то куда-то вдаль. – Если бы это было так, то это было бы для нас только игрой, которая не продолжалась бы столько, сколько продолжалась…
- Будь это только игрой, мы бы чувствовали себя идиотами, - заверил Тед.
- Но тогда… почему вы решили…
Пока я думал над продолжением фразы, Тед меня опередил:
- Почему мы решили выйти на поверхность? Рассекретить себя и свою деятельность перед всем обществом, чем вполне можно нанести ущерб своему здоровью?..
- Как я уже говорил вам, Вилл, таково распоряжение Академии. Парк должен быть закрыт – по той простой причине, что вещи, которые происходят в нём и вокруг него, всё больше оборачиваются во вред обществу. Уж простите за академичность, - сказал Уилл.
- Люди в большинстве своём не готовы к тому, чтобы таинственные явления настолько плотно вошли в их жизнь, что потеснили собой, например, телевидение. Поэтому в данном случае вполне можно ожидать волны массового безумия, сектантства, проповедей апокалипсиса и прочего, - сказал Мэл. – И в то же время… чудо не исчезнет для тех, кто способен его замечать. У него есть одна особенность – оно никогда не бывает слишком явным и всякий раз оставляет нам возможность усомниться в нём.
- Но как же ваша безопасность? Вы только что сами об этом сказали. Ведь обязательно найдутся люди, чья вера в результате ваших признаний пострадает, или – ещё лучше – чьи иллюзии, ставшие неотъемлемой частью жизни, рухнут. Что если кто-то из них захочет, скажем, отомстить вам?.. – остро поставил я вопрос.
- Нельзя быть полностью застрахованным от этого. Но мы должны… просто рассказать людям нашу историю, - отвечал Тед.
- К тому же, не забывайте, Вилл, наши действия были согласованы с Верховной Академией, вследствие чего мы находимся под её опекой, - обнадеживающе прозвучало из уст Уилла.
- Не знаю, многих ли это приободрит, но в планы Академии входит возведение на месте Вильского парка грандиозного музея его истории, - сказал Алан.
- Свято место пустым не бывает, верно, дружок? – прокомментировал своему питомцу Ален и затем немного пофантазировал на эту тему: – Хотя, знаешь, если музей и вправду построят, ты точно увидишь себя среди его главных экспонатов. А рядом с твоим изображением будет надпись: «Уроженец Далмакских Аллей, паук-экстрасенс по имени Антуан не только имел отношение к некоторым таинственным явлениям, но и сыграл важную роль в Вильской истории».
Посмотрев на него с улыбкой, Мэл сказал:
- Лично мне эти перемены кажутся вполне естественными. И… мы не сделали ничего такого, за что нас можно осуждать. Пусть придётся разрушить чьи-то иллюзии, но, уверен, есть немало людей, которым наше искусство помогло в жизни, и они в любом случае будут нам благодарны.
У меня было ещё несколько вопросов к ним, но, подумав, я решил задать только один:
- Для чего вам нужен я? Уилл, ведь вы привели меня сюда не для того, чтобы я первым узнал всё это?..
- Я познакомил вас с моими друзьями - и сделал это, разумеется, не только ради знакомства. Скоро вы поймёте это без моих объяснений. Но теперь хочу познакомить вас ещё кое с кем…
Человек, которого имел в виду Уилл, уже присутствовал в студии - стоял в нескольких шагах от меня. Среднего роста, плотного телосложения, он был одет в простой тёмный костюм… в руке чёрная фетровая шляпа, на ногах лёгкая и мягкая обувь, позволяющая ходить беззвучно. Его внешность можно было бы назвать скромной, или даже заурядной, если бы при встрече с ним взглядом она не утрачивала всякое значение. Скажу лишь одно: я не был им загипнотизирован, но при этом с первой минуты нашего знакомства чувствовал, что целиком и полностью доверяю ему.
- Ещё один мой друг, мистер Винер Степс… Много лет он прожил в Далмаке, но вот наконец-то вернулся в родной город! Ранее преподавал в школе и был весьма популярен среди её учеников, а ныне больше известен как экстрасенс. Мистер Винер уже довольно долгое время ничего не говорит, так что отнеситесь спокойно к его молчанию. Мистер Вильгельм Гальпурге… дружит со словом, любит рассказывать разные необычные истории, - представил нас друг другу Уилл, после чего сразу же произнёс напутствие: – Сейчас вы вместе покинете эту студию. Всё, что вам нужно, - это следовать за ним. Просто следуйте за ним, Вил.

Пролог.
Это случилось со мной во время вечерней прогулки по окрестностям заброшенного парка.
Из задумчивости, в коей я по обыкновению пребывал, меня внезапно вывел чей-то голос:
- Вил, вы в шаге от того, чтобы многое узнать.
Я настороженно поглядел по сторонам. Нигде не было ни души. Безмолвная аллея, холодный порывистый ветер, вздрагивающие деревья, небо, затянутое пеленой… А между тем тот, кто произнёс эти слова (очень тихо и спокойно), должен был находится в том же месте, где и я. Мне подумалось: «Если мой собственный внутренний голос зазвучал, как посторонний, то, вероятно, я схожу с ума».
- Вил, вы подошли достаточно близко…
Мой взгляд остановился на отрезке забора, освещаемом светом фонаря. Мысль о том, что кто-то вот-вот выйдет из темноты, как ни странно, не внушила мне страха.
- Подошёл к чему?.. – спросил я.
И тут увидел, что на территории парка, где-то рядом с футбольным полем, заросшим бурьяном, горит костёр или…
«Нет, это вовсе не костёр, - понял я, присмотревшись, - а как будто россыпь драгоценных камней…»
- Подошёл к чему?.. – повторил я вопрос, чувствуя, что ответ на него может быть очень важен для меня.
- К тому, чтобы понять, что происходит по ту сторону, - произнёс голос. А затем, словно озвучил мою мысль, добавил: - Всё, что вам нужно, это попасть внутрь.
- Но туда нет прохода, - сказал я, представляя бесконечный высокий забор парка и закрытые со всех сторон ворота…
В ответ прозвучало:
- Есть одно место. Вы можете найти его…
И мне не то вспомнилось, не то почудилось, что такое место и вправду существует. Я целеустремлённо двинулся вперёд.
Но как будто от этого… от чересчур громких моих шагов, натужного дыхания и судорожных мыслей – ветер стал ещё холоднее, надрывно зашумели деревья, заморосил дождь…
Я помню… как долго бежал – борясь с собой, со своими мыслями… Вы спросите, почему мне приходилось с ними бороться? Не каждый поймёт мой ответ, но… я чувствовал, что за мной гонится моя тень… Бежал, надеясь вновь услышать голос, который подскажет мне, как действовать. Действовать…
Изрядно вымокший под усилившимся дождём, изнурённый внутренней борьбой… в какой-то момент я остановился и назвал себя круглым идиотом. Было ясно, ничего другого мне не остаётся, кроме как идти домой.
Но потом поднял голову и увидел пожилого человека (сторожа) который закрывал ворота парка. И надежда (возможно, я смогу его уговорить) зажглась во мне снова.
- Эй парень, не поможешь? Чёртовы ворота совсем плохо стали закрываться.
- Постойте, подождите, вы не могли бы пока не закрывать?! Мне нужно попасть туда, очень нужно! Правда, у меня нет удостоверения…
- Даже если бы оно у тебя было, нет у меня времени ждать, - произнёс он, выпрямляясь. Присмотрелся ко мне и сердито добавил: да и не стал бы ради тебя мокнуть под дождём. Так что, ты либо мне поможешь, либо я справлюсь без тебя.
Перед внутренним взором засияли россыпи драгоценных камней, к которым, похоже, не суждено было приблизиться.
- Вы… - Меня буквально затрясло, и от этого я растерял слова. Что-то скомкано стал говорить. Затем нашёл в себе силы и заговорил членораздельно: вы не понимаете, это… это дело жизни и смерти, это действительно важно!
- О, я понимаю, - отвечал пожилой мужчина, продолжая бороться с воротами, - ты один из тех ненормальных молодчиков, которые вместо того, чтобы интересоваться девушками, приходят сюда, где им мерещится всякая всячина. Для таких, как ты, парень, здесь всегда будет висеть замок!
- Вы… - я схватился за голову, как если бы испытал приступ боли… и не придумал ничего лучше, чем броситься на закрывающиеся ворота.
Во мне мелькнула мысль, что сейчас этот мужчина схватит меня и отбросит в сторону. Но он напротив, отступил – не от внезапности, не от испуга, а потому что за мгновение до этого успел повернуть ключ в замке.
Не сказав мне больше ни слова (так как, наверняка, не видел в этом смысла), мужчина ушёл.
В отчаянии и с дурными мыслями я возвращался в тот вечер домой. Впрочем, ближе к концу пути я был уже совершенно спокоен. От усталости мне хотелось лишь как можно скорее оказаться в домашнем тепле и лечь спать.
На пороге я ненадолго задержался; глядя на проблеснувшую в небе звезду, спросил себя: возможно ли, чтобы такой человек, как я, который зачастую выглядит нелепо даже в собственных глазах, пролил свет на тайну Вильского парка – сделал то, что за столько лет не удалось никому?

Заброшенный Вильский парк привлекал к себе особое внимание знаменитого антрополога, профессора мистера Генриха Рольпера. Часто, проходя по его окрестностям, этот учёный делал остановку для того, чтобы понаблюдать (если представлялся случай) за чудесами, которые происходили в его пределах. Когда какое-нибудь чудо ускользало от наблюдения, либо становилось загадкой для профессора – как полагали, говоря об этом пожилом человеке с иронией (если не с насмешкой) – он становился чрезвычайно раздражительным и по малейшему поводу мог выйти из себя, что представляло определённую опасность для окружающих его людей. И те, кто хотя бы немного знал мистера Рольпера, в такое время, как правило, старались не контактировать с ним.
Не раз бывало так, что настроение, а, следовательно, и поведение профессора резко менялось во время лекции, в результате чего отдельные лица у всех на виду превращались, что называется, в мишени. Об одном таком (и, в то же время, совершенно уникальном) случае я и хочу рассказать.
Произошло это совсем недавно.
- Вот Вы, мистер Гальпурге! – обратился он вдруг ко мне с трибуны актового зала. – В который раз вы посещаете наши лекции?! Хотя, что я спрашиваю, ведь вы же не пропустили ни одной. Пожалуй, другого такого ученика в зале и не найти. Ну, и что же произнесли вы за всё это время?.. Решительно ничего! И правильно. Ибо стоит ли расходовать драгоценную энергию?! Я верно вас понимаю?! Вы приходите сюда, чтобы послушать и сделать какие-то свои выводы… Дамы и господа, леди и джентльмены, мы, к сожалению, не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем, какие выводы делает мистер Гальпурге, прослушав очередную лекцию!
В зале послышался смех.
- Но не будете ли вы вынуждены, жалкий ретроград, после всех ваших молчаливых прослушиваний и протестов, согласиться со мной?!..
Было ясно, профессор вовсе не собирался продолжать в шутливом тоне. Моё относительно спокойное эмоциональное состояние сменилось внушаемостью, подавленностью, боязнью. И по моему ощущению, все, кто находился в зале, об этом тут же догадались.
- В том, что нашему Вильскому парку недолго осталось быть заброшенным!.. В том, что у него, как и у нашего города в целом, скоро будут гости из самых разных стран, и не только стран… сюда будут прилетать с самого Далмака! В том, что наш парк – производитель непостижимых чудес!.. Невввввероятнейших чудес! Затмевающих собой даже волшебство Далмакских Аллей, эти художества в духе модернизма, интерес к которым, между прочим, уже начал ослабевать, - хотя – какой драматизм! – совсем ещё недавно в это никто бы не поверил!
Спокойное выражение лица профессора (и это притом, что только что он был чрезвычайно эмоционален), не обращённый ни на кого конкретно, сияющий минорным торжеством взгляд – в совокупности с пылкой речью вызвали у публики многочисленные возгласы одобрения.
«И даже случись чудо, для меня оно ничего уже не изменит» – прошло в моём затуманивающемся сознании.
Хотя, если задуматься, то, о чём сказал мистер Рольпер, в другой ситуации напротив, могло бы вызвать во мне столь долгожданное чувство оптимизма. Меньше всего на свете я ожидал услышать из его уст нечто подобное, поскольку – в отличие от большинства студентов – не относил профессора к числу страстных охотников за чудесами. По моему мнению, он напротив, искал доказательства того, что никаких чудес не существует, либо, если это ему не удавалось, пытался лишить их смысла. Почему я так считал? Подумайте сами: как может его пессимистическая теория уживаться с верой в чудеса? Для тех, кто незнаком с теорией, расскажу вкратце: она основывается на том, что разумная жизнь во Вселенной это, так сказать, на мгновение сфокусированный взгляд Бесконечности, некая схематичность, или определённость, возникшая в результате бесконечной хаотичной или вероятностной череды вселенских событий; а что касается вечной и светоносной души, то, будучи просто тончайшей нитью материи, она не разумна и беспамятна, и наши разум и чувства имеют к ней примерно такое же отношение, как картина, висящая на стене, к фундаменту дома. «Попробуйте напрячь взгляд, всмотреться во что-либо» - говорил на одной из лекций профессор Рольпер: «Вы очень скоро почувствуете, что ваши глаза устают, вам захочется расслабить их. Мгновение фокуса Бесконечности, мгновение разумной жизни в этом фокусе со всеми возможными иллюзиями, которые по праву возникают в результате Вероятностности самой природы… мгновение… а затем распад, постепенный, долговременный распад». По его мнению, человеческая жизнь имеет приблизительно тот же смысл, с которым мотыльки, бьются о светящийся фонарь. «Мы все рождены в этом случайно выстроенном фокусе Бесконечности» - говорил как-то он: «И мы бьёмся, чтобы просуществовать в нём как можно дольше. Преодолеваем невзгоды, взываем к разуму и чувствам, стремимся любить и созидать. И делая это, превращаем жизнь в искусство. Возможно – да, это не исключено, - что, благодаря любви, великому желанию быть душа дольше пробудет с нашим сердцем и разумом. Возможно, этот едва заметный в объективе Вселенной танец жизни таким образом продляет собственное существование». Вот только мистер Рольпер ничего не сказал о том, что жить, пребывая во тьме, проще, что можно просто наслаждаться – кто как умеет, - вместо того, чтобы тратить время на внутренний поиск, приносящий человеку порой больше страданий, нежели радости.
Обнаруженная профессором вера в чудеса могла быть на самом деле игрой, - такой, которую он вёл с целью покончить с историей заброшенного парка, или такой, которая в большей мере забавляла его, как ребёнка, тешила его самолюбие. Или, всё-таки, это была игра, которая поглощала его… не только как учёного, но и как человека искусства?
Должен признаться, все эти мысли пришли ко мне до, либо после описываемого действа, - поскольку во время его я был слишком скован, вернее даже подавлен для того, чтобы спокойно всё осмыслить. Причин тому было немало…
Люди, которые сидели со мной в первом ряду, повернулись ко мне в ожидании ответа. Чей-то взгляд словно добивался от меня признания вины, одному ему известно какой, чей-то выражал явное удовольствие – оттого ли, что я оказался в столь незавидном положении?.. По-моему, в нём угадывалось нечто большее: это был взгляд полоумного, коему явилось откровение природы. А кто-то, найдя во мне родственную душу, толкнул меня в бок и сказал:
- Забавная же у тебя фамилия, парень! Гальпурге… это, стало быть, что, галька и пурга?.. Жуть, как глупо и бессмысленно! Должно быть, и то, что ты делаешь, в большинстве своём выглядит так же! Ну, да что нам! Как говорится, дуракам море по колено! Пусть себе делают, что хотят, верно? А мы будем расслабляться, и получать от этого кайф!
После чего протянул мне руку и представился:
- Ален Хартер, искатель смысла в бессмыслице!
Я автоматически пожал ему руку. Расслабиться и получать кайф в подобной ситуации – это было точно не обо мне. Моё тело начало трясти, нервная судорога свела шею, так что я не мог повернуть голову.
- Жалкий ретроград!!! – раздался, вдобавок ко всему, отчего-то вдруг полный негодования (или, может быть, я не расслышал сожаления) возглас профессора.
И пока зал поддерживал его бурными овациями, я мысленно приближался к тому, чтобы тоже удостоится откровения природы и с величайшим чувством, отнюдь не восторженным, принять его.
Впал бы я в безумие или потерял сознание, или, может быть, умер… К счастью, я до сих пор не знаю, как такое возможно… как возможно, что люди выходят за грань разума. Ведь какая-то часть меня, чтобы не происходило, всё равно остаётся в стороне и безучастно наблюдает за чередою событий. Должно быть, я достиг своей крайней точки, после чего из роли жертвы стал возвращаться в роль наблюдателя.
Я попытался повернуть шею, но судорога всё ещё сводила её. Значит, мне было не всё равно, что происходит. С трудом поднял голову и посмотрел на профессора, которому, как отметил краем сознания, я уже перестал быть интересен. Не предав, однако, значения этому наблюдению, решился на рискованный шаг.
- На твоём месте я бы этого не делал, - по-дружески предостерёг меня Ален Хартер, который увлечённо рисовал что-то в своём планшете.
Но я уже встал. И просто сесть после этого, почему-то, посчитал невозможным. Вдобавок, своими действиями мне хотелось сказать Хартеру, что он ошибался насчёт меня… что я вовсе не дурак.
- Насколько мне известно, мистер Рольпер, вы ещё ни разу во время ваших лекций не упоминали Вильский парк. Как будто умышленно обходили эту тему стороной… И раз уж вы сейчас её затронули, мне бы хотелось задать вам вопрос, который, наверняка, волнует многих в этом зале: какова цель ваших наблюдений за таинственными явлениями? И… каково ваше истинное отношение к ним?
Я был почти доволен собой. Мне удалось преодолеть страх и неуверенность в себе, благодаря чему и речь получилась, хотя и краткой (по моему ощущению, конечно, совсем наоборот), но довольно стройной. На миг я почувствовал, что оказался на шаг впереди всех. Вот только профессор в это время вёл с кем-то разговор в стороне и, вероятно, не слышал того, что я говорил, а тишина, наступившая в зале за мгновение до моего встречного обращения к нему, явно затягивалась, - и уже дала мне новый повод для беспокойства. Если до сих пор загадочное поведение профессора и лиц, находящихся в зале, я принимал как должное, то теперь я точно проснулся: вокруг меня происходило что-то странное, нереальное.
- Вы хотели что-то сказать, мистер Гальпурге, но, пока волновались и думали, упустили момент? – раздался голос профессора – но не снаружи, а внутри меня, так как в ту минуту я мысленно перенёсся в иное место и время.
Это было в деканате. Мистер Рольпер неожиданно обратился ко мне, как к лицу безмолвно присутствующему при его разговоре с мистером Харрисом, нашим преподавателем астрофизики.
- И сейчас вы гадаете, стоит или не стоит сказать то, что вы хотели, ведь мы говорим уже о другом. Вы надломлены, Гальпурге! Надломлена ваша гордость! Ваше самолюбие никак не может получить свободу, вы привыкли затаптывать его. Всякий раз вы вынуждены говорить себе: внешний мир бежит гораздо быстрее такой черепахи, как вы. И, упуская возможность гордиться собой, вы спотыкаетесь о жалость к себе. В чём ваш страх? Боитесь показаться жалким, смешным? Поскольку патологически неспособны выражать свои мысли вслух также красиво, как иногда делаете это про себя. Увы, ваша персона, которая занимается здесь тем, что истязает себя попытками снискать учёную степень, обзавестись вожделенными и незнакомыми доселе уважением и гордостью, лишь напрасно растрачивает своё и чужое драгоценное время. Если хотите следовать мечте, профессия уборщика или подсобного рабочего вам подойдёт больше. Отдаваясь работе физически, вы сможете гораздо ближе подойти к себе, чем то жалкое существо, что домогается места в почётном обществе.
- Однако странно, что вы можете говорить, - вернул меня в настоящее всё тот же голос профессора, который на этот раз прозвучал в зале. – И очень жаль, что так поздно это выясняется, - потому как за долгие месяцы вашего молчания – замечу, между прочим, напряжённого молчания, которое вы сами жаждали прервать – за вами закрепилась довольно дурная репутация.
Чего больше вы хотите, получить ответы на волнующие вопросы, или изменить мнение окружающих о себе?
Что ж, это было не самое худшее из того, что я мог услышать. И, вероятно, ответь я адекватно профессору, всё бы закончилось. Туман иррациональности рассеялся бы, всё вернулось бы на свои места. Но… вот почему я пишу этот рассказ…
Только я встал, чтобы ответить, как в зале померк свет. На что публика отреагировала довольно неожиданно: всеобщее протяжное «У» явно выражало восторг. Бросив взгляд в окно, за которым сгущались сумерки, я увидел, что над залом медленно и в разных направлениях растягиваются тонкие серебристые струи некоего дыма. Вероятно, при включенном свете они не были заметны. Что же это могло быть? Ответ знал Ален Хартер…
- Одного верного шага, одной маленькой победы над собой недостаточно, приятель, когда вокруг тебя творится безумие. Вот разум загорелся, а вот «оп!», и он снова погас! – сказал он мне и, расплывшись в ухмылке, показал планшет. На нём был изображён туман, а сквозь него вырисовывалось жуткое паукообразное существо. – Однако, хочу между прочим заметить: он выбрал тебя!
- Что это значит? – спросил я, предвидя, впрочем, что искатель смысла в бессмыслице не ответит мне ничем другим, кроме как ухмылкой.
А тем временем в зале загорелся прожектор. И я буквально застыл, увидев в его свете мистера Рольпера, - он выглядел так, будто присутствовал на похоронах… Причину этой резкой перемены профессор тут же раскрыл:
- Можете ничего не отвечать – в этом, увы, нет смысла. Вы больны шизофренией, мистер Гальпурге, вы… глубоко больны.
Тихо прозвучавшие слова для меня были подобны грому. Скажу больше: я действительно услыхал гром, - только это были оглушительные ноты музыки, секундный фрагмент некой драматической симфонии. Прозвучав в моей голове, он словно ознаменовал переломный момент жизни. Ноги резко ослабли, и я упал в кресло, а из кресла – что явно выходило за грань реальности – некая сила стащила меня на пол…
- Крайне неуверенный в себе, нетемпераментный и нерешительный, к тому же и не выделяющийся каким-либо умением студент – переросток… Кто скажет, какие могут быть причины на то, чтобы в современном экстравертном обществе, где создаются все условия для развития здорового и целеустремлённого индивидуума, сформировалась такая чудовищно интровертная и заторможенная личность, как мистер Гальпурге?..
«…галька и пурга…» - отозвалось глубоким эхом.
- Или, кто знает, мои дорогие, быть может, природа этого молодого человека хранит в себе некую тайну?..
- Это сущая нелепость! Какая тайна?! Любой, даже самый совершенный конвейер выдаёт процент брака. Просто сей джентльмен увяз в своём внутреннем болоте, и не видит другой возможности, кроме как с опаской идти дальше через это болото. Печальный случай, профессор, - отчасти скептично, отчасти с юмором высказался кто-то.
«…Жуть, как глупо и бессмысленно…» - тонуло эхо во мне.
В зале наперебой зазвучали другие высказывания и смех.
- А между тем, мистер Гальпурге мнит себя писателем и начинающим учёным, - продолжал профессор. – Он по опыту знает, что такое творческий экстаз, - стоит, впрочем, заметить, это отнюдь не мешает ему заниматься самоудовлетворением, в том числе и после пребывания в подобном состоянии. Кому-то это покажется невероятным, но так действительно бывает: одухотворённая личность и законченный извращенец могут уживаться в одном человеке.
В зале послышался смех и крики ликования.
Но как раз в это время до меня дотянулись те тонкие серебристые струи дыма, о которых я сказал выше. Я увидел их перед собой, вдохнул их необычный, чуть сладковатый аромат… и моё падение во внутреннюю бездну прервалось. Мои мышцы начали расслабляться…
- Вопрос в другом: как они уживаются? Мирная ли это жизнь или бесконечные попытки выжить друг друга? Друзья мои, опуская знак вопроса, мы можем сказать, что в этом и кроется причина болезни.
Чувствуя в себе определённый потенциал, человек, как правило, стремится его раскрыть. Но как это сделать, если он находится в «дремучем лесу»? Что происходит, когда он зажигает свечу и видит это? В нём пробуждается тень, а, следовательно, и страх перед нею, начинается борьба. Наш молодой человек не желает находиться в дремучем лесу, или утопать в болоте (в своём сексуальном желании, не находящем истинной цели), как кто-то только что сказал, а дремучий лес, или что угодно иное, символизирующее внутреннюю тьму, не желает отпускать нашего молодого человека. Бессмысленно рубить ветви в надежде расчистить себе дорогу – ибо лес огромен, человеческой жизни недостаточно, чтобы через него пробраться. Столь же бессмысленна, дорогие мои, и борьба с тенью. Перед нами живой пример того, к чему она может привести. Отчаяние… а затем и безумие!

Мои мышцы были совершенно расслаблены, тело ощущалось, как грубая кора, которую и при очень большом желании я не смог бы привести в движение. Но такого желания или, вернее, потребности у меня не было. Мне было всё равно, что происходит с моим телом… Может быть, впервые в жизни мне было совершенно всё равно, что вокруг меня происходит и что обо мне говорят.
С глубоким расслаблением возникло чувство эйфории и дезориентации в пространстве (я перестал отчётливо сознавать не только где я, но и в какой позе нахожусь). В то же время внешний мир укрылся непроглядной серой пеленой, - что, впрочем, не вызывало у меня беспокойства.
Голос профессора я слышал по-прежнему отчётливо, только теперь как будто вдалеке.

- Разрываться внутренними противоречиями, отягощаться чувством собственной ущербности, вины, быть замкнутым, угрюмым, неловким, но при этом тайно состязаться с другими, считать себя избранным… Можно добавить к этому массу всего прочего. И это всё про вас, мистер Гальпурге! Вы глубоко больны и как таковой совершенно не интересны обществу, вас для него попросту не существует!

На фоне серой пелены бесшумно возникло то самое паукообразное существо, которое изобразил на своём планшете Ален Хартер. Только оно не выглядело таким уж жутким, - ведь что может быть ужаснее меня?..
- Наверное, ты и есть моя тень, воплощение того, что я хотел в себе уничтожить, - с чувством отрешённости обращался я к нему. – Профессор Рольпер прав: все мои усилия напрасны. За те годы, что я вёл борьбу, я нисколько не изменился, не стал лучше. Мне тебя не одолеть… и, возможно, в этом просто нет смысла… Я сдаюсь, можешь делать со мной, что хочешь, хоть забрать в ад, если он существует. В этом мире мне всё равно нет места.

- Что ж, это было небольшое отступление. А теперь, друзья мои, я предлагаю вернуться к сегодняшнему лекционному материалу, - звучал голос профессора Рольпера. – Гм… у меня есть для вас в некотором роде сюрприз. Хочу представить вам нашего сегодняшнего гостя, моего коллегу по работе профессора Лео Фицхельма.
Аплодисменты.
- Леди и джентльмены, дамы и господа, чрезвычайно рад видеть Вас в этом зале!
Как давно известно, всякое физическое тело, - а также и всякий орган его, если речь идёт о живом физическом теле, - имеет своё звучание. Сегодня я представлю Вам одну из последних научных разработок, устройство, которое раскроет перед нами звуковую карту вселенной человеческого тела и тем самым… тем самым, быть может, приблизит нас к ответу на один из важнейших вопросов, которые когда-либо вставали перед человечеством: что такое душа. Душа – это кит?.. или медуза?..
Для этого эксперимента у нас – так уж получилось, благодаря откровениям профессора Рольпера – есть пребывающее в глубоком покое тело молодого человека. Не беспокойтесь, эксперимент настолько тонок, что молодой человек ровным счётом ничего не почувствует.
Друзья мои, в ходе тысячелетий научных изысканий возникало множество идей и теорий, множество вопросов и ответов, причём ответы всегда порождали и, по всей вероятности, будут и далее порождать вопросы. Что говорит с одной стороны о неисчерпаемости источника, из которого все наши идеи и теории рождаются, а с другой стороны о неустанной, стимулируемой жаждой приблизиться к истине, наполнить свою жизнь определённостью, работе человеческой мысли. Тысячелетия философских и научных изысканий… а вместе с тем, разумеется, и противостояния идей и теорий. Безусловно человеческому разуму такое противостояние необходимо – благодаря ему он более функционален и продуктивен (как говорится, в споре рождается истина), и, в то же время, оно вполне может показаться наивным, поскольку бесконечность споров (возьмём к примеру несогласие друг с другом материализма и идеализма) явно говорит о наличии истины и с той, и с другой стороны.
Было время, когда учёному сообществу казалось, что идеалистические идеи и теории навсегда остались позади. Не правда ли, наивно было в это верить, ведь мы давно должны были привыкнуть к вечному перетягиванию каната (ударение на слове «вечном»)? Естественно, потом наступил период, когда всё тому же учёному сообществу стало казаться обратное. Опытное подтверждение феноменов экстрасенсорики, теории реинкарнации, и многого другого, наряду с развитием квантовой механики, теории струн, полностью изменили и продолжали изменять наши представления об устройстве Вселенной.
Душа вновь возвращалась из мифа в реальность.
Но то были только первые шаги в микромир, который и сегодня поражает нас своей вероятностностью. И после того, как вопросы о существовании души, сверх способностях человека, потусторонней реальности и прочие были сняты (возможно, раз и навсегда) настало время рассмотреть этот удивительный микромир, проникнуть в суть таких понятий, как душа, вечность, иная реальность, либо реальности, понять, насколько эти понятия соответствуют нашим представлениям о них.
Углубляясь в изучения микромира, наука всё больше сталкивается с Вероятностью (есть такая старинная поговорка: чем глубже в лес, тем больше дров) и всё меньше находит поводов говорить об Определённости. Но что это означает? Это означает то, что относящиеся к нему понятия, возможно, были миражами и сейчас начинают растворяться. Мы вновь возвращаемся к философскому перетягиванию каната, древнему антагонизму материализма и идеализма. Мы выяснили, что душа существует, но какое отношение она имеет к нам, к нашей человеческой личности? Разумна она, или элементарна? Мы выяснили, что мы бессмертны, но кто или что именно бессмертно, и что такое бессмертие? Мы выяснили, что существует множество измерений, но как следует их определять: как реальные, или, скорее, как фантомные? Похоже, наше сознательное погружение в микромир – это процесс обратный бессознательному развёртыванию микромира в макромир. И тогда впору задаться вопросом: не является ли то, что мы пытаемся в нём найти, неразумным зародышем того, что существует по эту сторону микроскопа? Разумеется, это так. Однако вопрос теперь звучит несколько иначе: не является ли истинной реальностью та, которая наиболее уплотнена, то есть реальность, в которой, собственно, и живём мы с вами, поскольку ей в большей степени свойственна Определённость? Не является ли истинной душой Вселенной тело-разум, то есть мы с вами? И искрою вечности наша короткая земная жизнь?..
Друзья мои, если искомый нами кит окажется чем-то вроде медузы, это будет означать лишь то, что подлинные киты – мы. Это приведёт нас к старым добрым истинам: нужно ценить и любить то, что у нас есть, мы живём в этом мире ради любви, и перед ней не должно быть никаких границ. Не правда ли, отвечая столь простым и понятным образом на столь сложные вопросы мироздания, мы ощущаем, что расстаёмся с иллюзиями, обнажаемся и предстаём перед этим бесконечным и многообразным миром в своём естестве, что наделяет нас красотою и желанием любить.
На этом, позвольте, я завершу небольшое предисловие. Настал черёд уделить внимание нашему научному эксперименту.

Рядом со мною по-прежнему было таинственное паукообразное существо. И больше никого и ничего я не видел. Мы шли, не ощущая под ногами тверди, сквозь непроглядную серую пелену. Что скрывается за ней? Или, может быть, она никогда не исчезнет?.. На самом деле эти вопросы меня почти не заботили. В бесцельном, но совершенно необременительном путешествии, казалось, могла незаметно пролететь целая вечность.

А между тем далеко, за пределами окружающей нас пустоты продолжал раздаваться голос:
- Друзья мои, вслушайтесь в это самый главный звук жизни! Сейчас мы слышим его так отчётливо, как никогда! Поистине, это не просто стук! Кажется, что работает какой-то невероятно сложный механизм, который мы даже не в силах себе вообразить!

Пустота наполнилась биением сердца, - и оно тоже билось где-то далеко…

- Теперь мы уберём его, чтобы услышать, как звучат другие органы тела.
Но прежде… прежде, конечно же, вот это! Так шумит кровоток! И так течёт наша жизнь! Здесь, в этой внутренней реке рождаются наши желания и стремления! И я уверяю вас, никаким философским умозаключениям и мрачным пророчествам не остановить эту реку, - поскольку нет на свете большей силы, чем желание быть, которое она в себе несёт!

Вместе с восклицательной речью оратора до меня попеременно доносились разные загадочные звуки. С ними мой путь начал обретать смысл. Я точно пробудился – во мне возникло намерение узнать, что находиться по ту сторону пустоты.
- Я не знаю, кто ты, - обратился я к своему таинственному спутнику, - куда и зачем мы идём, но… хочу узнать. За этой пеленой – я верю – нас что-то ждёт. Пусть даже это будет последнее, что я увижу…

- И как вы можете сами догадаться, чем сильнее, чем звонче звук, тем больше в нас жизненной силы. Уже сегодня, основываясь на звучании органов тела, врачи и психологи могут делать заключения о физическом и духовном здоровье. Поскольку оно отражает качество нашей жизни, то может подсказать нам, всё ли мы делаем правильно на своём жизненном пути; помогает ли нам та либо иная процедура, то либо иное психологическое воздействие.
А сейчас, с вашего позволения, я заглушу все звуки. Как будто выключу свет…
Дорогие мои, мы находимся в кромешной темноте внутренней Вселенной. Но и из неё продолжающее работать на полную мощность оборудование доносит до нас звук. Замрите на время и вслушайтесь в него… О чём он может нам поведать? Если всё, что мы слышали до этого, было трепетом внутренних струн, бьющей в нас энергией, то от того, что мы слышим сейчас, веет холодом. Что это? Гул чёрной дыры? Леденящее дыхание космоса? Какое ещё можно дать этому название?.. Но как бы мы не называли, похоже, ясно одно: в этом нет души.
Итак, мы возвращаемся обратно. Совершив удивительное путешествие во внутренний мир, хочется сказать… мне лично хочется сказать вам следующее: душа там, где жизнь бьёт ключом, она здесь снаружи, а не где-то там, глубоко внутри… Наши чувства и ощущения, наши наслаждение и боль, наши тело и разум, находящиеся в неразрывном единстве друг с другом, - есть подлинная и искомая нами душа. Это так просто… но сделать такое признание, значит признать бренность души, а как признать её бренность, если человек – в силу своей духовности, в силу своего экзистенционального желания быть – верит, либо хочет верить в бессмертие?..

Пелена стала превращаться в яркий свет. А затем внезапно исчезла. Первое, что я увидел, и первое, что вспоминается мне сейчас, когда я думаю об этом, - летящие по небу облака… Как будто это были вовсе не облака, а время, столетия. А под ним простирался наш мир. И он тоже был не совсем обычен…
Мне казалось, я вижу сон: десятки или, может быть, сотни людей проходили мимо нас, не замечая ни меня, ни моего таинственного спутника. Все они были красивы, выглядели молодо. Их внешность излучала блеск, блестели их лица и глаза. Как подсказывало мне моё ощущение, я оказался на каком-то великом празднике, возможно, на празднике самой жизни. «Что это значит?» - спросил я себя. Но стоило лишь взглянуть мне на своего таинственного спутника, как часть ответа нашлась сама собой.
- Мы с тобой не имеем к этому празднику никакого отношения, ведь так?.. Эти люди отличаются от меня тем, что у них нет тебя. Похоже, в них нет никаких противоречий… нет противоречий и горечи тоже нет. Должно быть, мир, который мы видим, просто идеален. Это наше будущее! Остаётся лишь понять, реальное оно или воображаемое… Или, может быть, грань между реальностью и воображением растворилась, и одно от другого уже не отделить?..
Мы шли сквозь людскую массу, словно по живому тоннелю. Впереди в ореоле света вырастала фигура оратора. Она стояла за огромным в форме радуги столом, а вокруг стола сидели люди.
Этот человек – не Лео Фицхельм, но голос и речь его почти те же, что и у профессора.
- Однако наше путешествие в микромир не было напрасным! Нам удалось увеличить продолжительность жизни, избавится от старения, всякого рода недугов! И уже не за горами время, когда человечество окончательно обретёт свободу, то самое бессмертие, к которому оно стремилось! Друзья мои, иллюзии о вечной жизни в потусторонних мирах, которые, несомненно, были как воздух необходимы нам прежде, сменяются реальностью вечной жизни в сконцентрированном физическом мире!
Так вот о чём говорит цветущая внешность этих людей! В будущем, вероятно, не столь уж и отдалённом, человечество, преодолев все невзгоды, обретёт желанный рай на Земле, либо, если Земля к тому времени придёт в негодность, на колонизированных им планетах…
- Значит, это всё правда, - обратился я к своему спутнику, - то, что говорит профессор, правда. Смерть всегда была нашим врагом, как мы ни старались её украсить. Жизнь по ту её сторону – есть лишь медленный распад, угасание, сон подлинной жизни, прожитой здесь, в этом мире… Значит, правда… прожитые мною годы – бессмысленная борьба и скитания, поиск несуществующего света во внутренней тьме.
От переполнивших меня чувств я разрыдался.
Люди шли мимо нас, а мне представлялось, что это река течёт мимо вросших в берег камней. Или, может быть, это время уносит нас обратно?.. Так или иначе, я увидел всё, что должен был увидеть, и теперь остаётся лишь вернуться назад. Вот-вот видение рассеется, и я очнусь в зале университета, где лежу на полу перед несколькими сотнями человек. Я открою глаза, и мне по-прежнему будет не всё равно…
Но видение не покидало меня. Рядом со мной взволнованно зазвучал чей-то женский голос. Он как будто обращался ко мне:
- Я чувствую, что замерзаю… Прошу, растопи мой лёд! Может быть, скоро уже нельзя будет его растопить – не будет самого желания сделать это. Прошу, пока не поздно… Наверное, я сошла с ума, но хочу жить так, как жили мои предки, - жить и умереть! О, да, жить! А потом – умереть! Как ни странно, это вдохновляет, - только это теперь и вдохновляет… Быть подвластной времени, ощущать перемены! Прошу, согрей меня…
Мы думаем, что побеждаем смерть, а на самом деле мы превращаем её в коварного врага, который будет убивать нас на расстоянии. Страх перед ней всё равно продолжает жить в глубине нас. Может быть, скоро и страх исчезнет, но будем ли мы тогда ещё живы?
Я поднял голову, встал на ноги и ещё раз посмотрел вокруг. Люди, все как один, молоды и красивы. Но на этот раз их красота показалась мне неестественной. Может быть, так только показалось. Я подумал: «Если мы создадим такой мир, в котором время и смерть не будут больше властны над нами, то почему же при этом мы не сможем избавиться от холода и страха?» Блеск внешности вместо сияния глубины… проглядывающая сквозь внешнюю красоту внутренняя пустота… Или я лишь тешу себя иллюзией? Просто не могу до конца смириться с правдой, которая прозвучала из уст оратора?.. А смириться не могу потому, что в изображённом им мире мне не занять уже достойное место… река жизни течёт мимо меня, а не я, подобно другим людям, плыву по ней.
Я смотрел вдаль и видел: мир как будто разделён на две половины; на одной половине – люди и всё, что создано ими, а на другой – пустошь, ничего нет, лишь монотонный, ничего не означающий гул доносится оттуда. Это она навевает людям страх и холод. И чем дальше они уходят от неё, тем сильнее её воздействие на них.
Тот же женский голос сказал:
- Покидая этот мир, смерть уносит с собой и любовь. А без любви в нём делать нечего.
А затем вновь призывно зазвучала речь оратора:
- Исходя из того, что всё – не исключая наши высокие чувства – есть Иллюзия, мы, человеческие существа по своей сути являемся намеревающимися создателями Иллюзии. Однако историческая правда заключается в том, что до недавнего времени мы являлись скорее её рабами, кто-то в меньшей, а кто-то в большей степени. Наши жизни были коротки, наши возможности ограничены. Наша общей экзистенциальной мечтой было жить в реальности, подобной управляемому сновидению, в которой исполнялись бы любые наши желания… жить беззаботно, всегда имея возможность открыть для себя что-то новое. Таким нам представлялся рай, - и он был отделён от нашего мира, как грёзы от реальности. Ведь как возможно было этого достичь? Как возможно было превратить наше тягостное земное существование в райскую жизнь? Большая экзистенциальная мечта в сердце каждого человека разбивалась на маленькие мечты – чтобы он мог чем-то утешаться и с верою идти в будущее.
Мы не зря шли. Физическое бессмертие и высокие технологии позволят нам воплотить её в жизнь. Сегодня мы близки к тому, чтобы, не покидая земных границ, выйти из-под власти времени. Оглянитесь вокруг! Этот мир полностью создан нами! Мы стоим в начале бесконечного пути!
Люди шли туда, куда звал их оратор, погружались в яркий свет и в нём исчезали.
- Мы с тобой, возможно, никогда не узнаем, что за тем горизонтом, - сказал я своему спутнику. – Нам – в другую сторону…
Если всё есть Иллюзия, может ли быть в чём-то подлинный смысл?.. Вопрос о душе – это вопрос о Вселенной. Жива Вселенная или мертва. Если мертва, то, что бы мы ни делали, рано или поздно превратимся в камни, всё закончится. Но если жива, нам вовсе не нужно искать бессмертие – оно у нас и так есть.
Как только мы двинулись в путь, вокруг нас вновь начала сгущаться серая пелена. Но потом она неожиданно растаяла. Я увидел – и не без грусти воспринял, - что мой спутник исчез, а я стою один посреди заросшего бурьяном поля.
Получилось так, что, ступив на пустынную, покинутую людьми территорию с мыслью, что встречу на ней лишь холод и тьму, я словно пронёсся сквозь неё и оказался в обычном мире, где, впрочем, тоже не было ни души. Что это за место и почему я в нём оказался? По футбольным воротам, что стояли по обе стороны поля, и знакомым деревьям, растущим за ним, я понял, что это заброшенный Вильский парк!
Почему-то передо мной сразу ожили мои детские воспоминания. Они перенесли меня в ту часть парка, где находятся аттракционы.
Праздничный летний день. Народ рекой стекается в парк, наполняя его звонкими голосами и смехом. А навстречу ему идут гигантские люди на ходулях, чья размеренная походка и пронзительные взгляды с высоты возбуждают воображение. Выше них только безоблачное небо (которое, впрочем, кажется совсем близким) и бесконечно вращающийся Сатурн.
Но потом я увидел нечто никак не связанное с воспоминаниями.
На сцене, где должен был располагаться оркестр и откуда доносилась музыка, стояли четверо молодых музыкантов (два парня и две девушки) – держа в руках музыкальные инструменты, но не играя на них. Они точно чего-то ждали. Я посмотрел вокруг. Только что меня окружали люди, теперь они все как один отдалились, вместе с ними отдалилась и праздничная мелодия, и сам праздничный летний день.
Впрочем, я не остался один. В десяти ярдах от меня находился ещё один человек. Среднего роста, слегка сутулый седовласый джентльмен со строгим, задумчивым лицом… я сразу же узнал в нём профессора Рольпера. Он стоял также неподвижно, как и молодые люди на сцене. Всё его внимание было направлено на них.
К четверым музыкантам вышел пятый (юноша лет шестнадцати) и занял место у микрофона. Вероятно, они ждали его. Но как только он вышел, праздничная мелодия затихла. День, который вызвало к жизни моё воспоминание, полностью растворился. А сцена стала старой и заброшенной, как и сам парк.
Небо затягивалось тучами, дул холодный ветер, летели листья, - хотя ближайшие деревья находились довольно далеко. Юноша держал перед собой несколько исписанных страниц и медленно по одной выбрасывал их – просто выпускал из руки, а ветер подхватывал и уносил вдаль. Было ясно, и микрофон и музыкальные инструменты будут и дальше молчать, на сцене не произойдёт никакого другого действия. Ожидание этих молодых людей не закончится.
Я посмотрел на профессора Рольпера. Он что-то произносил вполголоса, по всей вероятности, какое-то стихотворение. Отчётливо я расслышал только последнее предложение из него: «В годы нашей безумной Весны…» Одно предложение, - но казалось, оно вбирает в себя весь остальной текст. После того, как оно прозвучало, ветер унёс последнюю страницу. А затем на сцене появился мой недавний спутник – появился и тотчас же исчез. Вместе с ним исчез и юноша. Музыканты же стали растворяться, подобно призракам.
- В юности вы были поэтом… Что же произошло? – спонтанно обратился я к профессору. И с этой мыслью перенёсся обратно в актовый зал, что отнюдь не стало для меня неожиданностью.
Перемена произошла плавно, почти незаметно. Выросшая на фоне парка стена зала какое-то время была прозрачной – тучи по-прежнему плыли вдали, - и когда под ногами очертился контур пола, листья всё ещё продолжали лететь. Профессор Рольпер стоял на том же месте и в тех же десяти ярдах от меня; выглядел точно так же, даже выражение его взгляда не изменилось (хотя, что общего имеют между собой действия в заброшенном парке с тем, что происходит в зале?).
Я набрался смелости и тоже повернулся лицом к залу. И, как и чувствовал, увидел нечто, к чему не был готов: повсюду – на спинках кресел и на полу - лежит одежда; скопления обнажённых человеческих тел… Все студенты и учителя, за малым исключением, предавались оргии. Во мне тут же смешалось желание с отвращением. Что из них настоящее? С некоторой горечью я вынужден был признаться себе: первое велико, - оно, безусловно, настоящее; тогда как второе – защитная позиция ума, обусловленная моим прошлым. Но, может быть, всего этого не происходит? Может быть, я всё ещё вижу сон?..
В памяти возник образ профессора Лео Фицхельма. Где же он? Он по-прежнему находился за трибуной, только теперь, как и его коллега, просто наблюдал за происходящим. Лицо его было одновременно умилённым и задумчивым. Я подумал: «Не такие мы и разные, чтобы быть непримиримыми».
Взгляд мистера Фицхельма остановился на мне, и до меня донёсся вкрадчивый вопрос:
- Что или кого вы здесь ищите, Вил?
- Я ищу ту, которая обратит на меня внимание, - не раздумывая, ответил я, и сам поразился своему ответу.
- Тогда почему бы вам просто не снять с себя одежду?
«Вы не можете на это отважиться, Вил? Вы стыдитесь самого себя?», - так бы это прозвучало из уст профессора Рольпера, - но его коллега был более мягким человеком, и дал дружеский совет.
- Тем более, что вам уже нечего скрывать…
Наш диалог (реальный или воображаемый) прервало обращение профессора Рольпера к залу:
- Друзья мои, вы уяснили суть нашей сегодняшней лекции. Всем огромное спасибо! Все свободны! Кто-нибудь, будьте любезны, включите свет!
Загорелся свет, и – словно его зажгли специально для меня – я тотчас же открыл глаза. Теперь это точно был не сон. Однако… надо мной склонилось прекрасное женское лицо, что прежде могло быть только во сне.
- Боже, вы всех перепугали! – слегка взволнованно прозвучал её голос. – Если так серьёзно ко всему относиться, недолго и с ума сойти!
Её рука бережно приподняла мою голову. Взгляд мой оказался на уровне её груди, и я – хоть это было для меня не важно – обратил внимание на то, что все пуговицы у неё на кофте застёгнуты.
- Постараюсь относиться ко всему проще, - невнятно, но зато с улыбкой проговорил я в ответ. – Могу ли я узнать ваше имя?
- Анна…
- Я – Вил. Должно быть, вы только что подошли ко мне… а у меня такое чувство, будто вы спасли меня…
- Понятно, почему у тебя такое чувство, приятель, - произнёс с усмешкой знакомый голос на заднем плане. – На самом деле она здесь вовсе не причём. Если кто-то сегодня и спас тебя, так это он.
Я принял сидячее положение и увидел – вместе с Анной – следующую картину: Ален Хартер помогает гигантскому пауку забраться в сумку.
- Его зовут Антуан! И он был рад знакомству с тобой! Давай дружок, давай… я знаю, ты такой медлительный оттого, что очень умный… Для меня немалая честь помогать тебе.
Мы с Анной переглянулись. Нам обоим показалось это странным и одновременно забавным.

Спустя три дня я получил от профессора Рольпера записку следующего содержания: «Здравствуйте, дорогой Вильгельм! Я приходил, чтобы лично принести Вам свои извинения. К сожалению, Вы оказались в отъезде. Завтра я улетаю на Далмак, и мы с Вами уже не встретимся.
Далеко не всегда мои слова и действия достигают своей цели, порой мне кажется, что они приводят лишь к негативным последствиям. Там, в актовом зале я испытывал страх, страх от мысли, что причиняю Вам вред. Но в то же время… я ни за что бы ни стал разыгрывать этот спектакль, если бы не верил в Вас. Вы разумный человек, и, думаю, в тот вечер с Вами произошло нечто большее, чем то, что можно было наблюдать со стороны. Если это не так – значит я просто выживающий из ума старик. Но… я видел, как после всего Вы встали, как улыбнулись той милой особе, и мне кажется, для меня не всё ещё потеряно.
Счастливо оставаться, Вильгельм! Мы обязательно ещё увидимся. Рискну предположить, это случится тогда, когда история Вильского парка приблизится к своему завершению».

Эпилог

Ты помнишь, однажды безумье
Свело нас под полной луной!
Я встал среди ночи в раздумьях,
Твоею пленясь красотой!

Как звезды тогда нам сияли
В безмолвной седой глубине!
Как юному взору сказали,
Что ты пробудилась во мне!

И ветры несли нас с тобою!
В целом свете мы были одни!
Я назвал это время Весною!
В Годы нашей безумной Весны!

Ты помнишь, как вскоре расстались…
О, разлука была так легка!
Я ушёл, ни о чём не печалясь…
Разлилась между нами река.

Уходил я всё дальше с годами.
И в тоске уж не помнил тебя.
Поглощённый мирскими делами,
Я привык уже жить, не любя.

Дни за днями бегут. Неизменно
Разум бодр в холодной войне.
Жизнь проходит меж тем незаметно,
Иногда лишь ты чудишься мне.

Дуют ветры, и, даль застилая,
Тучи вечно плывут надо мной.
Я не вижу пути и не знаю,
Как вернуться на берег родной.

Мне хотелось предать всё забвенью,
Стать никем, обратиться в ничто.
Пусть покинет меня вдохновенье,
Разум рвенья лишиться своего!

Не вернуться в твои мне объятья –
Значит, незачем вовсе мне жить!
Мой успех – это было проклятье!
Без тебя я не мог победить!

Письма юности канули в лету.
Не настало их время тогда.
С мечтою и страстью поэта
Расстался я навсегда.

Вспоминаю забытые строки,
До сердец что хотел донести.
Ухожу с проторённой дороги,
Пусть не будет иного пути.

И с мечтой молодого поэта
Обращаюсь я вновь к тишине.
И в молчаньи не слышно ответа.
Но всё чаще ты чудишься мне.

О, небо, манящее в дали!
Мы встретимся снова с тобой!
Года, что безудержно мчались,
Пронеслись уж над синей рекой!

Понял вдруг, что я только виденье!
Я – виденье твоей глубины!
Между нами одно лишь мгновенье!
Между нами всегда только сны!

Генрих Рольпер.

Продолжение здесь:
https://www.chitalnya.ru/work/3948202/

Помнишь, как строил из песка... шепот волн, необъятные дали?..
С раннего детства мы начинаем отдаляться от моря. Путь каждого из нас лежит через сушу. Наша с тобой суша - это песок и камни. Мой друг, когда имеешь дело с песком, он остаётся на тебе, от камней же следы обычно менее заметны. Песок - это чувства, ощущения, видение. Камни - это слова. Я знаю, ты хотел бы извалять меня в своем песке, а я бы хотел извалять тебя в своем. Но между нами расстояние, и мы можем только обмениваться камнями. Песок таков, что он не полетит, - твой упадет точно там, где ты, мой - точно там, где я. Но дробил ли ты камни? Делал ли из них подобие песка? Может быть, тогда ты знаешь: если сильно измельчить, они почти как песок, и, возможно, ни до кого не долетят. Лишь тот поймает их, кто окажется совсем рядом. Упорно дробить камни - рисковать быть непонятым теми, кто привык просто играть ими и ходить по ним.
Чем ближе ты к морю, тем более узнаваемый ландшафт. Чем ближе ты к морю, тем больше земля под твоими ногами готова к встрече с ним. Но из далёкой дали если ты, радующийся солнцу и близости моря, станешь бросать даже самые обыкновенные камни, будь готов к тому, что поблизости не окажется никого, кто бы мог их поймать.
Мой друг, когда проснешься ты и когда проснусь я, мы увидим этот мир совсем другим. Всё, что было, станет сном. Там, где море превращает твердь в морской песок, пути наши исчезнут, словно и не было их, словно никуда мы и не уходили, там израненные ныне руки и ноги забудут про острые камни.
Возьми это... Просто горстка камней... Я не могу бросить их далеко: они почти, как песок, - но даю тебе в руки - быть может, ты вдруг окажешься рядом...

[i]фантазии на тему вечности

Белый Огонь горел ярче самой яркой звезды. В нём отражались сны принца. Только они и могли рассказать о том, кто этот заблудший странник, что с ним приключилось, и где его планета. Рядом с принцем, не отрывая взгляда от пламени, сидел бородатый и вечно хмурый Волшебник. Напротив них расположился Мунвикус, чьей задачей было поддерживать Огонь, подбрасывая в него, как в обычный костёр, хворост. Мысли Мунвикуса, навеянные снами принца, были о далёком прошлом, и ещё о свободе, о том, как хорошо быть свободным. Чуть поодаль от Огня затаился, словно тень, Скриморфлай. Его присутствие поддерживало пламя жизни в самом принце.
Все трое знали, что такое свобода. Они были подобны ветрам вольным и вездесущим, а их сила превосходила силу бушующей стихии. Что такое страх, каждый из них давно уже забыл. Но спящий и видящий беспокойные сны принц напомнил им и о том, что так часто испытывают люди.
«Когда-то… очень давно, - говорил Волшебник, - я жил в мире, подобном тому, из которого пришёл он. Только в отличие от него у меня была самая обычная семья. Ей постоянно что-то угрожало… бедность, разлад, болезни, наводнение, другие люди. И я боялся – того, что однажды нас просто не станет, - каждый день ждал, что это произойдёт. Так и произошло. Ветер подул на горстку листьев, и она разлетелась. Кого увела бедность, кого забрало наводнение, кто ушёл из-за разлада с близкими, кого извела болезнь, кого погубили другие люди. После того я покинул родные края – с намерением научиться мудрости и бесстрашию. Никогда не думал, что по прошествии времени вернусь на свою родину, и вновь стану жить среди тех, кто желал погибели мне и моей семье. Но обретённая мудрость могла вести меня по какой угодно дороге, - всё стало одним путём. Когда я вернулся, то спас людей от очередного бедствия. Они назвали меня Волшебником, тем, кому подвластна стихия. Вот так и получилось… потеряв семью и подавшись в странствия, я открыл для себя мудрость, а открыв мудрость, помог тем, с кем некогда связывала меня лишь вражда. Но больше я не знал в своей жизни страха».
Мунвикус, увидев принца на плывущем по морю корабле, сказал: «А я когда-то жил на маленьком острове. И, кроме старика, который приютил меня в своей хижине (будучи музыкантом он увидел, как я ловко обращаюсь с музыкальными инструментами), у меня не было никого. Как-то раз к нашему острову прибыли корабли из некоего города Норфиля, что – по разговорам – находился очень далеко от нас. С них сошло на берег много людей. Среди этих людей была юная дева удивительной красоты. Я полюбил её, как только увидел. А она полюбила меня. Юным сердцам показалось, что отныне они неразлучны навеки. Но наша сказка была коротка, - ибо скоро пришло время кораблям отправиться в обратное плаванье. Моя возлюбленная стала уговаривать своего отца взять меня с собой, однако отец не хотел об этом даже слышать. Я помню, как мне было страшно возвращаться в одиночество. Помню, как смотрел на неё в последний раз… как провожал взглядом корабли, как продолжал стоять на берегу после того, как море опустело. А когда потом вернулся в хижину, то увидел, что старик мой находится при смерти. Мне казалось, страх и безысходность вот-вот поглотят меня, я просто умру в тот же вечер вместе с ним. Но тогда - понимая, что со мной происходит - старик улыбнулся – как будто ничего не происходило - и сказал: «Уходя, я хочу тебе кое-что дать». И он дал мне то, чего не было ни у одного другого человека, вот эту звёздную гитару. Я навсегда запомнил его последние слова: «Нет более ценной вещи на свете, если сердце твоё так же живо, как её струны». С той поры я не ведал страха».
При виде юного мечтательного принца стал вспоминать и Скриморфлай: «В те далёкие времена… в те очень далёкие времена я тоже жил в королевской семье и тоже любил мечтать. Кто-то однажды сказал, что в мечтах мы обретаем крылья. Но для меня это была не новость, - казалось, я всегда это знал. Не имея никаких дел и забот, я мог проводить в грёзах, столь непохожих на обычную жизнь, напролёт дни и ночи. Люди говаривали обо мне: «Наверно, нигде и ни в какие времена не жил ещё на свете такой мечтатель».
Но как-то раз повстречал беззаботный юноша мудрую женщину. И она сказала ему: «Твои грёзы не всегда будут с тобой, однажды наступит день, когда все они исчезнут. Помни о том, что такой день наступит». Юноша спросил у женщины: «Неужели кто-то явится, чтобы отнять их у меня?» Женщина ответила: «Смерть лишает людей всего, и грёз в том числе. Но в твоём случае не она лишит тебя их…» «Кто же тогда?» «Ты сделаешь это сам». Видя, что юноша озадачен и опечален её словами, она улыбнулась: «Помни о крыльях, которые несут тебя в царстве грёз». «Что они будут значить для меня?» - спохватился юноша, когда мудрая женщина была уже далеко. И услыхал в ответ: «Ты станешь странником Вселенной!» Тогда я не понимал… как может случится, что я поступлю с собой так, как поступает с нами смерть, и какой смысл в крыльях без самих грёз. Но её слова не давали мне покоя. И со временем я стал замечать, что не могу, как прежде, предаваться фантазиям и мечтам.
Какими бы удивительными они не были, я чувствовал себя заключённым в них.
Однажды, спустя много лет, мне случилось подняться на высокую гору. Вершина той горы находилась далеко за облаками и когда-то казалась мне совершенно неприступной. Со всех сторон меня окружила пропасть, которая прежде внушала страх. Но, находясь в шаге от неё, я знал лишь то, что очень долго шёл, и что обратной дороги нет. И я прыгнул, - отдав тем самым себя и свой маленький мир миру огромному, бесконечному. Тогда-то и начался мой путь».
Как только Скриморфлай закончил рассказ, принц заговорил во сне: «Нет, не могу ехать… ехать некуда. Что будет с нами?.. Где мы будем теперь?!» В его голосе слышались безысходность, страх, отчаяние. Мунвикус и Скриморфлай взглянули на Пламя, на неумиротворённые сны несчастного, но оно ничего больше не сказало. Они перевели взгляд на Волшебника, - но и у него по-прежнему не было ответа.
После этого безмолвие вновь воцарилось среди четверых.
Молчали они. Молчал мир, окружающий их. Молчало Пламя. Снаружи тишина была полной. А в глубине - только неотчётливые сны принца нарушали её. Мунвикус, Волшебник и Скриморфлай были сами воплощения тишины – она сквозь них протекала, она наполняла их.
Когда бодрое, многоголосое утро сменило ночь с её безмолвием, Пламя угасло. Солнечный свет расшевелил Волшебника, а тот в свою очередь – волнуясь за принца – побеспокоил Скриморфлая. Мунвикус же давным-давно бодрствовал, - так как для того, чтобы вернуть заблудшего странника на родную планету, нужно было запастись хворостом для Огня.
Птичьи трели заливали лес. Мунвикус называл их «звонким пением тишины». Он сам любил аккомпанировать голосам утра, и знал множество произведений, многие из которых когда-то сочинил сам. Всякий раз, как только начинал брезжить рассвет, оживали струны его гитары. Чаще всего ему случалось встречать утро на Флоре, а потому его слушателями обычно были цветы и старинные уркулы, живые растения, которые неизменно сопутствовали ему на этой планете. Скриморфлай тоже любил музыку Мунвикуса, но всё же больше слушал тишину. Иногда он рассказывал о том многозвучном мире, что живёт в его тишине. «Ни одному инструменту – кроме разве что звёздной гитары Мунвикуса – не повторить в точности те звуки», - таковы были его слова.
. Но вот солнце пошло на закат. Над укрывающей мир темнотой стали появляться звёзды. И как только пучок хвороста лёг на старые угли, Пламя вспыхнуло – с такой силой, будто само стремилось разгадать загадку принца.
Казалось, что на этот раз в нём отражались вовсе не сны, а окружающий мир. Вот только луна была другой... холодной и далёкой, как если бы намерилась покинуть планету, отправиться в странствие. А лик планеты излучал скорбь и погибель. Это была всеобщая скорбь. Для принца, как и для всех остальных жителей, наступили Великие Перемены.
Холодные призрачные воды циркулировали в бескрайности, обволакивая маленькую планету. Всё исчезало, растворялось в них; неумолимый холод отнимал у жизни её дыхание. Всё более пустынной и заброшенной становилась она, одинокая в целой Вселенной.
И вот уже никто и ничто не скажет, куда ушла жизнь. Никто и ничто не встретит восход Солнца, - да и будет ли восход? Теперь уже нет ничего, что могло бы откликнуться на свет далёких звёзд, и ничего, что бы содержало в себе память о прошлой жизни или хоть какую-то её крупицу. Рано или поздно наступают эти Великие Перемены.
Последнее, что запомнил принц, это абсолютную пустоту и родную планету, уже успевшую погрузиться в вечный холод и забвение. Ещё совсем недавно – казалось ему – она, содрогаясь всем своим существом, звала его, звала всякого, кто мог услыхать её зов, а теперь… безгласно и стремительно уносилась в даль, превратившись в бездыханную чёрную бездну.
Так он и оказался в Неизвестности. А потом его нашли трое странников и взяли с собой на планету Белых Огней, где он продолжил свою прежнюю жизнь, но только во снах.
Однако Пламя показало, что невозможно вернуть принца к жизни и к его прошлому. А значит…
После того, как Белый Огонь превратился в обычный костёр, они отправились в путь. Волшебник, Мунвикус, Скриморфлай… с ними был и проснувшийся принц. Мунвикус, который никогда не расставался с гитарой, играл на ходу одно своё произведение. Оно нравилось Волшебнику, его знал Скриморфлай, и его впервые услышал принц. Оно называлось «Смущённая ночь». В ту ночь странник посвятил его прекрасной деве, которую повстречал когда-то, и кораблям далёкого Норфиля.

КОНЕЦ.

[i]Фантазии ( этюд первый: " О чём твои мечты?")
Посвящается тем, кто чувствует, что их время прошло.[/i]

- О чём твои мечты? - спросила она, эта прелестная незнакомка.
Мне вспомнилось, как бывало сложно в таких случаях подобрать слова и приходилось что-то вытаскивать из себя с тем, чтобы избежать этой идиотской напряжённой мины растерянности. Наудачу сейчас было не так, совсем не так.
- Мечтаю узнать тебя лучше.
Она улыбнулась, и её улыбка была продолжительнее, чем эпизод, который её вызвал.
- Сначала я тебя, ты не против?
Теперь улыбнулся я, - как бы издалека являя готовность двигаться в любом выбранном ей направлении.
- А вообще, о чём?
- Мечтаю жить в таком мире, где бы друг друга люди встречали примерно с такой вот улыбкой, как была сейчас у тебя.
Она улыбнулась снова, но на этот раз я почувствовал, что она ждет от меня более полного ответа, что ей интересно и она хочет услышать меня, а не только лёгкие, пусть и милые, отмазки.
"Она настойчива, как и почти все женщины - чертовски прямолинейна, ей нужно сразу прояснить для себя суть" - успело промелькнуть во мне. И, кажется, я был уже где-то в облаках... от того, что, как и она, не любил игру под названием "угадай, кто я?", не любил, так как знал, что отгадка зачастую не стоит потраченного на неё времени.
- Ну тогда... Представь себе мир, в котором люди просто рады встречать, рады видеть друг друга, причем как знакомых, так и незнакомцев... То есть такой, где бы тепло, доверие не сквозь стены, а через открытые двери попадали бы почти в каждый дом. Ведь на это не нужны никакие причины, напротив, всё для этого есть. Это первое, что приходит на ум... дело в том, что я работаю водителем, езжу по Европе, и почти в каждом бюро, куда прихожу с документами, люди очень приветливые. А на улыбку волей-неволей отвечаешь улыбкой. И хотелось бы жить в таком мире, где мы могли бы беспрепятственно обмениваться друг с другом теплом, заботой, в общем, одним словом, энергией. Пока что выходит, что я не живу в нём, а лишь иногда захожу в него ненадолго.
Я мечтаю проснуться там, где в помине нет никакой войны; где политикам не нужны в личной собственности яхты, дворцы и тому подобное, - просто потому, что это глупо, потому, что всё это существует для всех в открытом доступе; где они с удовольствием ездят на работу на велосипедах или там на скутерах, встречаются друг с другом в баре за бокалом пива, вместе со всеми болеют за любимую футбольную команду и больше всего мечтают о том, чтобы надолго забыть все свои важные дела.
Проснуться там, где плачут только дети: либо совсем маленькие, которые не могут не плакать, либо те, у кого плачь вскоре переходит в беззаботный смех... Или плачут сопереживая, а ещё, конечно, от счастья. Нет, безусловно, слезы тоже нужны - как и смех, они проясняют разум. Только не должно быть слёз горя или как можно меньше их.
Где люди свободно выражают свои чувства и мысли. Где влюблённым ничто не мешает целоваться в людных местах, тем самым заражая и вдохновляя прохожих. Где наши слова и мысли растворяются нам на счастье.
Да я, похоже, знаю такое место. Это же и есть наша Земля. Мы уже в раю, или в одном шаге от него. Но многие из нас избирательны в вопросах веры, надеются на невероятное и стремятся к нему, не замечая его в очевидном, простом, повседневном.
- А если бы... Если бы всё это сбылось, тогда о чем бы мы мечтали? - спросила она, вдруг легко перепрыгнув через все другие возможные вопросы, и напомнив мне этим прыжком меня самого.
- Думаю вот что...это желания ведут нас в тупик. А мечты это то, чего мы на самом деле хотим. За желанием обычно стоит скука, которая как будто требует от нас, чтобы мы постоянно чего-то желали. Когда исполняются мечты, исчезает некий барьер между тобой и миром, между тобой и жизнью. Говорят, счастья много не бывает. Это правда. Быть счастливым, счастливой - в этом и заключается наша природа. Мечта - это билет в жизнь без границ. А с желанием мы попадаем на ограниченное шоу, которое, конечно, рано или поздно приедается.
- Ты всегда такой? - с некоторым удивлением спросила она.
- Какой такой? - не совсем понял я.
- Ну, такой... философ?
- Что ты, обычно я просто старый пердун.
Она прыснула от смеха, но к ее смеху тут же примешалось смущение.
- Зачем ты так о себе?..
- Так и есть, это правда. Большую часть времени я просто старый пердун. Окей, можно ещё добавить к этому неудачника и любителя приложиться к бутылке.
- По моему, ты всё таки наговариваешь на себя, - немного взвесив, но с некоторой всё же наивностью произнесла она. - К тому же, какой ты старый, если тебе ещё нет и пятидесяти?
- Я из тех, кто состаривается раньше времени. Я могу в этом признаться. Не говорил бы так, если бы предовался от этого унынию, жалости к себе, или чему там ещё... Просто прошло время, когда от подобных мыслей, впрочем, куда менее ироничных, я мог бы почувствовать себя несчастным. Хотя... справедливости ради - ну, да, философ, если философом считать того, кто просто иногда видит свет в окне.
Выйдя из летнего ресторана, мы - как то само собой так получилось - взялись за руки.

Это было со мной... кажется, совсем не много раз и очень давно. Какое счастье испытать это снова! Вот только... узнать лучше эту прекрасную незнакомку мне так и не довелось. Я мысленно попрощался с ней, сообразив, что вот-вот она растворится. И она растворилась.

Большой белый дом ничем особенно не выделялся среди прочих домов, расположенных на южной окраине одного тихого городка. Он имел в точности такую же – в виде ромба, продолговатую, с возвышенностью, находящейся не совсем посредине – крышу, изогнутые края которой далеко выдавались за глинобитные стены (словом, походил на гигантскую сидящую в гнезде птицу), и серое ползучее растение, увивавшее его со всех сторон, и чуть ли не каждый дюйм его главной фасадной стены, растение, без которого, пожалуй, его нельзя было и представить себе (правда, могло показаться, что на самом деле его оплели вырвавшиеся наружу корни того старого дерева, что росло рядом с ним). Но сегодня только на его крыльце (или на крыльце только одного из таких своеобразных деревенских строений) можно было увидеть молодого джентльмена невысокого роста, незадолго до своего появления на нём уже привлёкшего внимание нескольких беззаботно прогуливавшихся здешних жителей.
У джентльмена была на голове белая фетровая шляпа, и такого же цвета саквояж стоял у его ног. Не всякий наблюдатель, который примечал в своём городке каждого встречного и которому запоминался не только внешний облик его, отметил бы с первого взгляду, что этот, словно бы застывший в длительном ожидании, обычный или не совсем незнакомец, между тем, решительно напоминал кого-то.
А тем временем мало-помалу сгущались сумерки. Струи прохлады плавно рассекали застоявшийся дневной зной, привнося вечернюю свежесть, снова приводя в движение всё вокруг. Местность всё глубже погружалась в колыхающееся море цикад, птичьих трелей и гомона, всё больше отдалялась и укрывалась от ещё не потемневшего неба.
Не пройдёт и часу, как ранний вечер уподобится ночи, и крыши домов станут похожи на огромных безглавых птиц. Но как только из окон польётся свет, дома превратятся в батискафы, те, что бесшумно и едва заметно плывут у самого дна, находя в видимом лишь для них пространстве путь среди леса водорослей.
Держа руки в карманах – так, что створки пиджака от этого натягивались, - джентльмен, молча, глядел в сумерки. Иногда поднимал голову и подолгу рассматривал россыпи звёзд, быть может, ища в ней знакомые рисунки.
Но вот, в поле зрения прокрался уголок жёлтого квадрата, лёгшего на землю за углом дома. Обратив внимание на эту деталь, джентльмен медленно повернул голову – казалось, с некоторой настороженностью – и посмотрел в другую сторону.
И почти в тот же миг там, куда он направил взор, среди кустистых зарослей и тонких деревьев возникла движущаяся фигура. С расстояния приблизительно в сто пятьдесят шагов молодому джентльмену привиделось что-то вроде реющего разноцветного флажка.
Как ни странно, не похожая вдалеке на человека фигура именно человеком и оказалась. В нём было около семи футов росту, и при этом он имел особую манеру ходьбы, - джентльмену, стоящему на крыльце, виделось в ней зловещее сочетание быстроты, стремительности с хладнокровием, завораживающей лёгкостью.
На нём была (а точнее, лишь слегка касалась его плеч) жёлтая накидка, которую встречный поток воздуха превращал в парус, под ней клетчатая рубашка, а на ногах тёмные просторные брюки; головной же убор его имел форму и цвет, похоже, в точности те же, что и упомянутая выше шляпа джентльмена.
Поравнялся с калиткой, ведущей во двор дома, прохожий неожиданно свернул. Он остановился, подойдя вплотную к частоколу, и обхватил руками колья. Теперь можно было без труда разглядеть и его самого. Смуглая кожа, заострённое продолговатое лицо (явно незнакомое), выразительное, пожалуй – и в этой выразительности просматривалось что-то диковинное; вдобавок ко всему длинные, как смоль чёрные волосы. Разумеется, и мимолётного взгляда на такую внешность достаточно, чтобы понять: её обладатель отнюдь не уроженец здешних мест.
Между двумя незнакомыми друг с другом людьми, в молчании глядевшими друг на друга, не ощущалось особого напряжения, однако молодой джентльмен всё же почувствовал некоторое беспокойство, и это побудило его задать стандартный в такой ситуации вопрос. Но вопрос этот не успел слететь с его уст – на какое-то мгновение пришелец опередил его:
- Могу поклясться, друг, в том, что неплохо знаю тебя, хотя виделись мы с тобою только раз, и, причём, давно.
- Знаю ли я вас? - отозвался джентльмен в чёрном пиджаке. В его голосе и вправду была заинтересованность, более того: этой заинтересованности не предшествовало никакое иное побуждение.
Эти слова как будто немного смутили долговязого незнакомца. В его взгляде что-то изменилось, однако сложно было понять эту перемену. Лицо его стало лошадиным, и ещё более диковинной от этого стала в целом его внешность. А голову он наклонил вперёд так, что она свесилась по эту сторону частокола. Но потом незнакомец, чуть приподняв и повернув её, посмотрел куда-то в сторону – при этом прядь чёрных как смоль волос упала с его плеча, - и тем самым как бы «вернул вещи на свои места».
- Я в этом нисколько не сомневаюсь. Если угодно, моя фамилия Трейдор… Теодорос Каст, - добавил он, но словно бы не для того, чтобы молодой джентльмен узнал его полное имя, а ради игры, игры, известной только ему или, быть может, только им двоим. - Годы жизни в этой провинции не задерживают старость. А для некоторых она наступает что ни день. И, похоже, как раз сегодня в этом доме собрались одни старики…
- Я всё время пытался понять, кто вы… Почему, кстати, сейчас вы сказали, что мы встречались только раз и притом давно?
Долговязый незнакомец молчал и улыбался. Выражение его глаз наводило на мысль, что он спокоен и расслаблен. Казалось, он просто ждёт, когда молодой гость сам ответит на свой вопрос.
А стоящий на крыльце джентльмен тем временем смотрел в небо.
- Вы сказали Трейдор… Теодорос… Теодорос Каст.
Настроение его менялось, - вероятно, становилось более игривым, как и у его таинственного собеседника.
- Это слово я прочёл над входом в ту мечеть, - ведь так? Не знаю, что оно означает, но… - он пристально посмотрел на незнакомца (и тот как будто уменьшился в росте), - кое-что, во всяком случае, уже ясно.
Пришелец сказал на это что-то такое, что сложно было разобрать, так что джентльмен уловил только общий смысл сказанного. Получилось, что несколько предложений свелись к какому-то одному короткому вопросу, или даже намёку на этот вопрос.
- Там, возле мечети есть питейное заведение. В нём, помимо прочих посетителей, двое стариков…
Незнакомец продолжал наблюдать за тем, как из отрывочных воспоминаний молодой гость пытается воссоздать одну из множества утерянных картин прошлого:
- Двое стариков, один из которых вечно слушает другого, рассказывающего ему какие-то истории…
- Очень занимательно…
- В одной его истории, кажется, упоминались вы. Да… это были вы. Только у вас была иная внешность и, надо полагать, иная фамилия…
Незнакомец широко улыбался.
- Знаете, чего я не могу понять… как иногда случается так, что вспоминаешь то, чего никогда не было или узнаёшь место, где никогда не бывал, а точнее, которого на самом деле нет?
Не успел он это произнести, как увидел в руке пришельца какой-то красный кружок. Показалось, что это обрезок цветной бумаги, но на самом деле это был… фонарик. Пришелец по фамилии Трейдор направил его на старое раскидистое дерево, растущее внутри двора. Освещённая часть древесного силуэта выглядела как отдельная картина, и чем дольше джентльмен смотрел на неё, тем больше деталей в ней замечал. Но удивляло то, что все выхватываемые у темноты части картины мало походили одна на другую.
- В это трудно поверить. Неужели это одно и то же!
- Но ведь всё очень просто.
И пришелец спрятал фонарик, самый что ни на есть обыкновенный. Было в мелькнувшем этом эпизоде что-то забавное, даже детское.
- Вы ведь сами много раз произносили эти слова…
- И всё-таки, как же сложно понять простую истину! Да я, кажется, и сейчас не совсем понимаю…
Трейдор сверлил молодого джентльмена взглядом, который тот не смог бы описать никакими словами. А через мгновение он уже шёл впереди по тропе, которая должна была вести вдоль дома. Правда почему-то она всё дальше уводила от него. Молодой джентльмен шёл за своим провожатым, стараясь не потерять его из виду, и, невзирая на очевидную странность происходящего, вопросов не задавал. В итоге тропа привела их к тому же самому дому, но только к обратной его стороне. Они остановились под ивой, где стояла скамья, и красно-жёлтым светом горел подвешенный над нею фонарь.
- Здесь тоже есть вход, – с некоторым удивлением и больше самому себе сказал молодой джентльмен. – Конечно же, он был здесь всегда...
На маленьком крылечке покачивался от ветра тусклый светильник. Слабо освещаемая им дверь выглядела массивной и очень ветхой. В окошке, которое находилось возле двери, было темно, и казалось, что дом спит. А раз дом спит, то дверь должна быть закрыта. Вероятно, молодой джентльмен подумал именно так, когда неуверенно потянул её на себя. Но она легко подалась. Сразу же за порогом находилась лестница, ведущая наверх. Со второго этажа - не то чердака, не то жилого помещения, - на верхние её ступеньки проливался свет. Она привела джентльмена в большое по размеру, но практически пустое помещение. В нём никого не оказалось. Почему-то очень медленно и осторожно он пошёл по дощатому полу, вслушиваясь в каждый свой шаг. Остановился. Постояв некоторое время (словно в воспоминаниях), присел на корточки и тотчас же принялся разбирать пол. Молодой джентльмен как будто знал, что и в каком месте половицы не прибиты и не плотно пригнаны. Оказалось, что и часть потолочного настила под ними разбирается также легко. Сидя на коленях, он наклонился вперёд, и тут же до него донеслись человеческие голоса (быть может одновременно с воспоминаниями о далёком детстве).
В помещении, находящемся под ним, ярко горел свет. А вот и сами люди. Похоже, он ожидал их увидеть, но не ожидал, что их будет так много. Все стояли цепочкой вокруг кровати, на которой лежал младенец. То место, где он лежал, было освещено ярче, чем остальная часть комнаты. Чтобы лучше всё разглядеть, джентльмен опустил голову ещё ниже, так, что она уже почти свесилась с потолка, но потом резко поднял корпус. Закрыв дыру в потолке и в полу, встал и решительно направился обратно к лестнице.
Люди, находящиеся в доме, имели одну особенность. Все они были в преклонном возрасте. Когда молодой гость вошёл в заполненную ими залу, некоторые из них, едва лишь приметив новичка, перенесли всё внимание на него. Эти ветхие старики, казалось, в любой момент могут просто рассыпаться, а их взгляд… что ещё он означал, как не бесконечный, немой вопрос, на который никто бы не дал им ответа, но который всякий раз отпадал сам собой?! Джентльмен кивнул в знак приветствия и, не останавливаясь, прошёл вперёд, словно бы сквозь них.
На кровати лежал вовсе не младенец. Это был старик, хотя и выглядел он значительно моложе других. Впрочем, молодой гость не успел его рассмотреть, ибо сразу же упал на колени с рыданиями. Кто-то в этот момент положил ему на плечо руку – правда, было непонятно, то ли его хотели просто утешить, то ли в связи с чем-то обратить на себя внимание. А кто-то сказал какие-то слова, которые прозвучали странно, ибо не имели никакого отношения к тому, что здесь происходит. Джентльмен стёр с лица слёзы и поднял голову. Он не видел вокруг никого, кроме старика, который тем временем, полусидя, о чём-то рассказывал присутствующим (молодого гостя при этом он не замечал). Слёзы, которые невозможно было сдержать, так и катились по лицу. И вот уже, стоя на коленях возле кровати, молодой джентльмен вместе со всеми молчаливо слушает рассказ.
«Когда-то ведь и я был путешественником. Хоть любой из вас скажет, что я и из дому-то своего редко выходил. Жена моя, она вон давно уж странствует, а никто о странствиях её ничего рассказать не может. Да, было время, был и я путешественником, а теперь, видать, оно закончилось. Умираю я – будет у вас скоро на одного соседа меньше».
После этого старик обвёл хитроватым взглядом лица гостей. Один из них, тот, кто выделялся очень необычной бородой (она больше напоминала древесную стружку, и придавала его лицу сходство с солнцем, изображённым детской рукой), отреагировал на его слова тряским, беззвучным смехом.
А потом внимание молодого джентльмена привлекли вошедшие в залу люди, явно непохожие на всех остальных и, предположительно, вообще посторонние. Их было четверо, а может быть и пятеро, все достаточно молоды. Одеты одинаково: в чёрные костюмы и белые рубашки без галстуков. Самый высокий из них поигрывал тростью с золотым набалдашником. Создавалось ложное (и именно ложное) впечатление, будто человек этот (а раз он, то, стало быть, и остальные) принадлежит высшему сословию. Лицо его имело грубые, пожалуй, даже уродливые черты. Но, впрочем, поведение этих людей не было и – по ощущению – не должно было стать вызывающим, как могло бы показаться поначалу. Они вели себя вполне пристойно, а признаки неуважения в них к другим могли быть замечены разве что теми, кто этого более всего от них ожидал. Ясно было только то, что они пришли сюда не просто так. Их привело какое-то дело… но - как тут же выяснилось – не к кому иному, как к нему.
В следующее мгновение молодой джентльмен оказался на другом конце комнаты в обществе нескольких совершенно незнакомых ему молодых людей. Он не стал дожидаться, пока они его позовут, чем смог вызвать у них некоторое удивление.
- По делу о наследстве... – начал, поворачиваясь к нему высокорослый, чьё лицо сейчас уже не казалось таким грубым. – В этом деле есть определённые пробелы, которые мы, - сделал он тонкую паузу, - с вашей помощью должны устранить.
Второй человек достал из внутреннего кармана сложенный пополам лист бумаги. Раскрыл его, положил на стол. Было заметно, что бумага содержит некий текст. Склонившись над ним и изучая его, словно карту местности, произнёс:
- Так-с, надо посмотреть…
Высокорослый, который наверняка ожидал от него более зрелой мысли, продолжил:
- Вы должны понять, что по нашим законам нет необходимости в соблюдении формальностей. У нас, как ни у кого другого, всё предельно просто. Вы можете получить наследство в эту самую минуту без всякого всего.
Второй человек сказал, отрываясь от текста:
- Однако, как мы уже сказали, есть некоторые пробелы…
- Что касается денег, то вы можете получить всю сумму сразу – мой саквояж…- он поднял и покачал в руке большую и явно увесистую чёрную сумку – в обмен на ваш.
Молодой джентльмен спохватился, ведь он тоже шёл сюда не с пустыми руками… Но белый саквояж никуда не пропал – он стоял у его ног.
- Пожалуй, – с некоторой неуверенностью отвечал он, – пожалуй, мы не станем с этим торопиться.
Высокорослый не замедлил передать сумку другому человеку, который сжал её, будто с этого момента она стала его плотью и кровью. А молодой джентльмен, похоже, немного пожалел о том, что эта вещь перешла не к нему, - он посмотрел на свой белый саквояж так, как если бы задался вопросом: что в нём такого ценного? К тому же деньги передавались ему на законном основании. Вероятно, он не успел прочувствовать ситуацию и совершил ошибку, которую уже невозможно будет исправить.
- Я говорил вам, у нас всё чрезвычайно просто и доверительно. И мы любим быстро решать даже дела подобного рода.
- Как мгновение решает всё, - добавил второй.
Лист бумаги с печатным текстом, лежавший на столе, был сей момент свожен и спрятан обратно в карман.
- Таким образом, пробелы существуют теперь с другой стороны, - снова прозвучало из уст второго.
- То есть?.. – попросил его пояснить кто-то.
- О каких пробелах идёт речь? – немного взволнованно, с недоумением спросил молодой джентльмен.
- Этот человек! – указал высокий на низкорослого, но плотно сбитого, коренастого субъекта, стоящего рядом с ним, единственного из них, кто по неизвестной причине до сих пор был повёрнут к молодому джентльмену спиной. – Он тоже приехал, чтобы делить наследство. Теперь у него будут вопросы…
Поводив плечами, точно разминаясь, коренастый джентльмен повернулся лицом. Внешнее уродство его было столь же очевидным, как и физическая сила, что только добавляло ему преимущества.
- Его зовут Джейкоб, Джейкоб Трейдор.
- Не может быть! – машинально, но не утратив окончательно хладнокровия, отреагировал молодой джентльмен.
- Это парень, который познакомил нас с той девушкой, - поведал коллегам стальным голосом Джейкоб Трейдор.
Было ясно: ситуация становится предельно напряжённой. Но, осознав это, молодой гость понял, судя по всему, и ещё кое-что, в результате чего решил, что ему не стоит сопротивляться – независимо от того, что они собираются с ним сделать. И ненадолго люди в чёрных костюмах растворились. Пребывая в состоянии отрешённости, молодой джентльмен увидел девушку, сидящую за спинами пожилых гостей, возле окна. Кто она и когда вошла в дом, значения не имело. Девушка выглядела чувственной и страстной, в глазах её светилась тоска. Рядом с ней стояла женщина в возрасте - с не менее экспрессивной внешностью, - которая вполне могла бы оказаться оперной певицей. Всего вероятнее, своим присутствием она утешала её.
- Верно, я тот самый парень, - сказал он, повернувшись к людям в чёрных костюмах.
Высокий улыбнулся – вполне дружелюбно – и с некоторой задумчивостью, которая как будто была несвойственна ему, покрутил в руках трость…
- Джентльмены, я готов. Вы уже выиграли эту игру, и теперь нам предстоит поскорей её закончить.
Четверо из пятерых переглянулись. Не обменялся ни с кем взглядом только человек, именующий себя Джейкобом Трейдором, чьё непроницаемое для чувств лицо могло выражать только холод и непоколебимость. Этот субъект, будучи не способным испытывать симпатию к кому-либо, взялся сразу же за револьвер, который неприкрыто торчал у него из-за пояса. Пронаблюдав за этим, - по-видимому, не без некоторого волнения, - молодой джентльмен окинул комнату и находящихся в ней людей прощальным взглядом. Наверняка, он хотел увидеть старика, но это можно было сделать лишь в том случае, если бы он пробрался сквозь закрывающую его толпу, но такие действия в данной ситуации выглядели бы бессмысленными.
- У него руки по самые локти в крови. Если ты не застрелишь его, узнаешь, что такое настоящая боль, - сказал ему перед выходом из дома кто-то из джентльменов в чёрном.
Однако же, это послужило неплохим напутствием… Молодой гость улыбнулся, вспомнив о револьвере и нащупав его у себя за поясом. Вероятно, для того, чтобы удостовериться, что это действительно оружие, а не что-то другое, он вынул его и поднёс поближе к свету.

Они стояли на улице, в желтоватом свете, что лился из окон дома. Люди в чёрных костюмах, которые со странным спокойствием взирали на разворачивающееся перед ними действо; Джейкоб Трейдор, словно бы являющийся частью этих джентльменов, с тем же выражением лица, что и у них, смотрел на своего соперника, тоже готового в любой момент нажать на курок. И пауза между ними вот-вот должна была прерваться. Очевидно, именно поэтому молодой джентльмен в белой фетровой шляпе обернулся и посмотрел на дом. Он улыбнулся чему-то, глядя на жёлтоватый свет и силуэты людей в окне; и в этот момент ощутил острую боль.
Опустошая барабаны револьверов, они смотрели друг другу в глаза. Джейкоб Трейдор, точно так же, как и его соперник, получал пулю за пулей, но, невзирая на это, шёл вперёд. Его нисколько не меняющаяся походка наводила на мысль, что убить его было ничуть не легче, чем разбудить в нём какое-либо чувство. Барабаны одного и другого опустели практически одновременно. Молодой джентльмен отбросил не нужную более вещь в сторону. То же самое сделал и Джейкоб Трейдор, но в другой его руке блеснуло лезвие ножа. А люди в чёрных костюмах продолжали бесстрастно наблюдать. Возможно, в том, что происходило, не было для них ничего нового.
- Ты доволен нашей встречей, парень?
Но и молодой джентльмен нашёл, что сказать в ответ:
- Я-то думал, по случаю моего визита ты устроишь настоящую бойню, а ты оказался очень даже милым.
После этих слов он упал на землю. Но глаза его, глядящие в звёздное небо, оставались живыми. Приблизившийся Джейкоб Трейдор занёс над ним нож. Он присел на корточки, без малейшего интереса глядя на поверженного соперника, которого тем временем захлестнула волна нестерпимой боли. Молодой джентльмен видел его холодный, беспощадный взгляд, говорящий об отсутствии в этом человеке всего человеческого. Несмотря на боль, он продолжал смотреть ему в глаза, как будто верил, что увидит в них что-то другое. И ему показалось, что он увидел. В глубине их зажглось нечто. А большего он и не ждал, этого было достаточно. Молодой джентльмен улыбнулся, прикрыл глаза, а когда снова открыл их, его тело плыло над землёй. Или, может быть, это незнакомец по имени Джейкоб Трейдор и все остальные, не сходя с места, стали постепенно от него отдаляться. Приподняв голову, он смотрел на них, они на него. Последней вещью, замеченной им на той тающей в отдалении картине, был его белый саквояж.
Долетев до частокола, тело молодого джентльмена поднялось вверх – ровно настолько, насколько это было нужно для того, чтобы не зацепиться за него. Затем оно поднялось выше. И вот уже почти поравнялось с верхушками деревьев.
Ещё немного и похожие друг на друга дома, и густая растительность тихого, таинственного городка останутся далеко внизу. Прощаясь с ним и его загадочными жителями, молодой джентльмен бросил взгляд вниз и увидел беззаботно шагающего по дороге мальчугана. Или, может быть, это паренёк первым заметил его и поздоровался с ним.
- Этой ночью умер ваш отец, - сообщил он.
У него был приятный, добродушный голос.
- Я никогда не видел своего отца, - отвечал на это гость, продолжая отдаляться…
- Он в том доме, где горит свет!
Молодой джентльмен не мог не улыбнуться ему и не помахать рукой в знак прощания. На что паренёк ответил такой же тёплой, лучистой улыбкой.


На основе осознанных сновидений

Я умер.
Удивительно или нет - случилось это примерно так, как я себе и представлял. Сердце… жгучая, быстро растекающаяся по телу боль – онемение. Осознание того, что живёшь в последний миг, - с чувством тревоги, неуспевающим за болью, и одновременно с облегчением.
На мне всё черное: пальто, штаны, туфли, шляпа. Пожалуй, так и должно быть...
Я толкаю дверь спальни, но выхожу не в общий коридор, а сразу на улицу, в дневной свет. И меня окружает не город, а деревня. Мой старый дом, участок… где я провёл лучшую часть своего детства. Помню, что дом давно не принадлежит мне, в нём живут другие люди, и, наверняка, многое из того, что меня окружает (если не всё) выглядит теперь иначе.
Выдвигаю засов, открываю дверь сарая… сквозь щели между досками пробивается луч солнца, запах сена, соломы… Выкатываю наружу велосипед. Я как будто знал, что он здесь стоит. На нём ездил ещё мой дедушка, или… у него был другой, которого давно уже нет? Этот старый чёрный велосипед – будто часть меня, - кажется, он был только моим, и я никогда с ним надолго не расставался. Привычно перебрасываю через седло ногу (и это действие символизирует вечное повторение чего-то… вечное продолжение, продолжение пути – после очередной остановки), трогаюсь с места. Едет удивительно легко, даже под горку… не требуется ни малейших усилий.
Я словно всегда здесь жил, - даже когда меня здесь не было. Я так и не смог почувствовать себя рыбой в воде в современном мире. Так и не научился извлекать выгоду из пользования его высокими технологиями. Мои попытки добиться в нём чего-то больших успехов не принесли, и ещё в начале пути во взрослую жизнь я догадывался о том, что так будет. Решив ввязаться в эту игру, я долго шёл – чтобы в итоге вернуться к тому, с чего начал…
Песок шуршит под колёсами. Велосипед едет сам… можно вообще им не управлять.
Останавливаюсь возле того огромного дерева, мимо которого проходил и проезжал бессчётное множество раз. Оно такое, каким я его помню… вот только давно уже спилено. Значит ли это, что к чему бы я не прикоснулся, есть лишь память о вещи, а не сама эта вещь? Значит ли это, что смерть ещё более иллюзорна, чем жизнь? Но тогда почему со всем, что я вижу и чего касаюсь, ощущаю родственную связь?.. Трогаюсь с места, слегка надавив на педаль… Быть может, когда время перестаёт властвовать над нами, наша память оживает? А сны, которые прежде были всего лишь снами, становятся явью?.. Может быть, иллюзия… а может быть, просто наша внутренняя реальность.
Всё также, как и в том мире, только безлюдно – но, вероятно, не потому, что здесь никого нет, а потому, что я сам хочу, чтобы никого не было. Я словно утоляю жажду, жажду свободы и одиночества, которых мне так часто не хватало при жизни. Но при этом уверен: рано или поздно обязательно встречу кого-нибудь, - и, как знать, возможно, эта встреча воплотит мою давнюю мечту о ком-то близком мне.
Тихое шуршание песка… ямки, канавка… вдоль дороги тянутся заборы, дома… а вот и старенький колодец. Останавливаюсь, чтобы попить воды. Ставлю ведро на край аккуратно – чтобы не упало вниз. Зачерпываю из него ладонями воду, осознанно делаю каждый глоток. Такая же на вкус, как и настоящая! Выходит, это правда?.. Насчёт памяти? Или я просто только что умер, и ещё не успел её потерять? Может быть, и так… может быть, это всё иллюзии агонизирующего мозга, неистовое цепляние за жизнь, рисующее красочные картины. Но тогда, как же выходит, что я безмятежно думаю об этом?..
Я знаю: это только начало. Сколько времени прошло с той минуты, как я умер? Возможно, только минута и прошла. Сейчас - разгар дня, ослепительно светит солнце. Но ведь так будет не всегда. Непременно наступит и ночь, и кто знает, что она с собой принесёт. Сейчас я столь же бдителен, как и прежде – наблюдаю каждый свой шаг, каждое своё ощущение, отчётливо вижу и слышу, пою – как пел вот в такие же минуты в юности, - как и прежде, я жив. Но не питаю иллюзий – всё может скоро измениться: разве смерть не будет всё дальше уносить меня от прежней жизни? Куда – по-прежнему не известно.
Стоило лишь задуматься над этим, как всё изменилось. Небо потемнело. На месте поля, что лежит сразу за деревней, возникла городская застройка, а песчаная дорога превратилась в гладкий асфальт. Передо мной вырос город, но совсем не похожий на тот, в котором я жил.
Город – призрак, город – монстр, город из мрачного фантастического фильма. Окутанные смогом безликие здания без верха и низа… бесконечная череда таких зданий, и некий возвышающийся над ними индустриальный объект – единственное, что выглядит ярко и отчётливо, - в отсутствие людей эта масса железобетонных конструкций кажется живой.
Подъезжаю к нему с некоторой… ах, вот и она, тревога, добралась до меня и здесь! И что же… вижу человека во всём чёрном или некое человекоподобное существо… Он (оно) стоит неподвижно на самом верху строения, но не просто стоит, а ка будто трубит в рог или играет на дудке. Как будто подаёт сигнал… тревожный… зов.
Долго стою на месте, смотрю вверх, прислушиваюсь. Дудочник (мне хочется назвать его так) по-прежнему неподвижен. Тишина звенит, но от него ни звука, - отчего тревога словно выворачивает меня наизнанку. Попробовать к нему приблизиться? Нет. Не знаю, почему, но нет. Нужно просто пройти мимо.
Город как будто хочет затянуть меня в себя, хочет, чтобы я слился с ним. Так много разных историй хранят его стены, так много можно всего узнать… но, кажется, у всех этих историй есть нечто общее, постоянно повторяющееся. Спонтанно называю это общее бременем. Всё больше убеждаюсь, что иду не туда. Это путь, который притягивает меня, но не мой путь. Пожалуй, я слишком задумчив и потому покорно иду по нему. Интересно будет теперь выяснить, насколько я свободен…
Поворачиваю обратно, перехожу на бег. Стремительно мчусь, отмечая краем сознание, что по меньшей мере лет двадцать так не бегал. Могу ли ещё быстрее? Бегу. А ещё быстрее, и чтоб при этом не чувствовать ни малейшей тяжести? Невероятно, бегу! Впереди не то обрыв, не то… склон, это просто крутой склон холма. А внизу зелёный бархатный ковёр уже ждёт меня!
Бросок. Должен удержаться на ногах на этой бешеной скорости и не упасть, ни разу не упасть – так нужно! А могу, наверное, и не приземляться?.. Нет, приземляюсь, - снова и снова после каждого прыжка, - но не падаю. Почему же так важно не упасть? Почему бы и не полететь кубарем? Что мне терять? Достигая низа холма, отвечаю себе: «Твоя устойчивость сейчас – это как твоя жизненная стойкость, и потому означает свободу, - ты борешься за неё тем, что осознанно делаешь каждый свой шаг».
Посреди цветочного ковра вижу свой велосипед. Счастье бьёт во мне ключом, - никогда не бывало, чтобы так долго (не одну минуту) я чувствовал себя счастливым. Я знал счастье, как тихий, неспешный ручей, и совсем забыл, что оно может быть, как шумная и стремительная река. И разве мог я подумать, что однажды ко мне вернётся молодость?
Седлаю своего двухколёсного друга в нечеловеческом прыжке – зацепив его за раму ногою и подбросив. Эта маленькая победа над городом вдруг дала мне так много! Когда ещё я так верил в себя?! Не еду, а лечу. Чувствую, что могу дерзнуть на то, чтобы пролететь над этим спящим монстром на велосипеде. Пусть попробует догнать меня чувство тревоги! Пусть донесётся теперь молчаливый зов дудочника! Эй, вы, бросающие тени там внизу, живущие под тучами, я мчусь туда, где полуденное светит солнце!
Поле… высокая трава… хутор… Одинокий деревянный дом привлёк моё внимание, и я опустился на землю. Велосипед бережно уложил в траву. Пока ещё не вечер, и до вечера, быть может, путь не близкий, но над этим кусочком земли день стоит с сединою – низко стелется белёсое небо, колышется серая трава. Как здорово просто идти по полю… однако, чем ближе я подхожу к дому, тем больше ощущаю, что иду навстречу неизвестности. Что-то манит меня к нему. Понимаю, что: возможно, в нём живёт одинокая женщина, с которой, пусть и на короткое время, я смогу обрести то другое, полузабытое счастье, или, возможно, в нём живёт человек, который станет моим другом. Пытаюсь почувствовать, обитаем он или заброшен. Хочется сказать: ни то, ни другое, - что означает и то, и другое. Но как это может быть? Чтобы понять свои ощущения я – не без опаски – захожу внутрь.
Среди вещей, которых в доме не так уж много, нахожу вдруг то, что как будто хорошо мне знакомо. Но действительно ли я узнаю эти вещи или они скорее напоминают мне о чём-то? Замечаю возле стола чемодан, - выглядит как новый, даже пыли на нём нет. Что ж, похоже, у дома есть хозяин, во всяком случае, совсем недавно был. В чемодане папка с бумагами, какими-то записями. Включив настольную лампу и разложив записи под ней, начинаю читать. Как только картина проясняется, пол уходит из-под ног, едва не падаю, точнее, едва не проваливаюсь в какую-то дыру. Необходимо сесть и спокойно, если это возможно, осмыслить прочитанное. Но погружаясь в то, с чем столкнулся, явственно ощущаю, что нахожусь в опасности. Обычно опасность шла изнутри, но сейчас, кто знает… Чем больше сгущаются сумерки, тем больше меня сковывает страх, хоть я и пытаюсь его игнорировать и привлекаю к помощи весь свой здравый смысл. Мне стоит поскорее покинуть дом, - снаружи, вне стен, страх отступит. Но любопытство – что же может со мной произойти, если я мёртв? – удерживает меня от этого шага. Остаюсь и, похоже, начинаю вести себя как хозяин. Может быть, в этом и кроется опасность – забыть о том, как я сюда попал? Опасность… да, она всегда ведь в том, что можно забыться.
Когда, пребывая в задумчивости, я в очередной раз проходил возле окна, то заметил, как в нём мелькнул человеческий силуэт. По мне пробежал озноб. Чтобы предотвратить вероятность возникновения опасности за спиной, повернулся лицом к комнате. При виде колышущейся на стене тени чего-то, вспомнился случай, когда моему подсознанию точно также удалось внушить мне ужас. Впрочем, ему всегда это удавалось, нужно было только, чтобы представилась такая возможность. Если не происходит ничего сверхъестественного, то сейчас дверь откроется и войдёт хозяин дома. Наверняка, я окажусь в очень необычной для себя ситуации, но зато без тени страха.
Никто не вошёл. Я нагнулся и пристально посмотрел наружу. Нагнуться пришлось потому, что окно было расположено довольно низко. Последние сомнения отпали. Даже если всё, что происходит, сон… ведь теперь сон не то, что прежде, теперь сон – это явь… избавиться от него, может быть, и не получиться. Вдалеке, там, где я оставил свой велосипед, по полю шла тень величиной со скалу. Она остановилась прямо напротив меня, наклонилась - как это сделал я, чтобы посмотреть в окно, - немного постояла, и двинулась дальше – на моём велосипеде.
Я выхожу. Я бегу по полю. Бегу… бегу. Оглядываюсь на дом. В его едва заметном за высокой травой окне виден свет. Я оставил его зажжённым; и почему-то мне кажется, что эта деталь имеет значение. Почему? – спрашиваю. Может, потому, что я могу зажечь свет не только в этом доме, может быть потому, что таким образом – зажигая свет – я наконец смогу одолеть свой страх? Мчусь – вдогонку за тенью. «Эй, чем бы ты ни было, я не жертва, а ты не хищник! Я не доставлю тебе радость охоты! Это я оседлаю тебя!»
Я увидел, где она остановилась, где присела. Там, на возвышении, возле большого дерева. Присела и развела костёр, а после пропала из виду. Но я уверенно шёл к тому месту, ни мгновения не сомневался, что она всё ещё там. «Будешь ли ты неуловима для меня или ждёшь встречи со мной? Благодаря своей неуловимости ты внушаешь людям страх. Но в моём случае так было раньше. Теперь, когда я здесь, пришло время встретиться!»
Ночь. Костёр. Густой дым, за которым ничего не разглядеть. Но по эту сторону костра я вижу в траве свой велосипед. Может, мне просто взять его и уйти подобру-поздорову? Что ж, неистовство утихло, я успокоился, и тут как тут ещё одна моя старая подруга, робость. Пронаблюдав за боязнью – нежеланием пережить ключевой момент, я нашёл взглядом удобное место и сел, скрестил - для большего заземления – ноги. Дым тотчас же стал редеть. По ту сторону костра проявился человек.
На нём были чёрные штаны, туфли с длинными носами, коричневый жилет, а голову покрывала шапка-капюшон. Ростом и комплекцией он, похоже, мало отличался от меня, но, если всё-таки отличался, то в выгодную сторону: был чуть выше и плотнее.
Не зная, что следует первым делом сказать, я начал, не раздумывая:
- Я знаю, кто вы.
- Это хорошо, что нам не приходится представляться. Да и здороваться тоже ни к чему, - не замедлил ответить он.
- Простите, если ждали приветствия…
- Не ждал. А ты и сейчас в своём репертуаре. Начал быстро, но всё равно ведёшь издалека… «Вы», «простите». Давай посчитаем это расстояние давно пройденным, – а ведь оно давно пройдено, – и обойдёмся без лишних формальностей. Ты сказал, что знаешь, кто я. Продолжай.
- Ты тот, кто живёт на том хуторе, чьи записи я там нашёл, чей силуэт увидел в окне, ты та огромная тень, что взяла мой велосипед, дудочник на верхотуре здания, чей душераздирающий, но молчаливый зов внушал мне тревогу, тот, кто на протяжении всего моего пути навевал на меня страх. Ты – это я, моя тёмная половина.
- А ты, значит, светлая? – спокойно, но не без ухмылки спросил он. – Я, стало быть, тёмная половина нас, а ты – светлая? Не кажется тебе, что ты что-то себе присваиваешь?
Его слова поколебали мою уверенность.
- Пожалуй… не такая уж и светлая. Я вовсе не хотел сказать, что ты воплощение всего негативного, что ты демон, зло… На самом деле, ты – это моя противоположность. Ты вселял в меня страх потому, что я был на свету, а ты выходил из темноты; внушал тревогу, так как нёс в себе неизвестность.
- Мы с тобой, как отец и сын. Иногда отцом был ты, иногда я. Мы с тобой, как братья, и даже больше, - как те близнецы, что умирают оба, когда умирает один. Ты жил снаружи, я внутри, можно сказать, в параллельном мире. Ты осторожен; робок и стеснителен. Я раскован, но осторожность перенял у тебя. Ты склонен к размышлениям и – тут же, читай - пассивен, я активен, но, как и ты, стал записывать мысли на бумаге. Только ты, как писатель, слишком медлителен, я же, в отличие от тебя, долго не размышляю, пишу быстро. У тебя никогда не было женщин (прости за небольшой перегиб), а у меня их могло быть много. Знаешь, что было бы, если б я жил в том мире, а ты в параллельном?
Я слушал.
- У нас была бы слава и деньги. Не нравится «слава»? Давай заменим на «известность». То, что писал ты, никому не было интересно. А то, что пишу я… приключения, истории: авантюрные, забавные, мистические, разные… Я мог бы для нас столько заработать! Это я бы заглядывал в твои сны, а не ты в мои, учился бы у тебя дистанцироваться от земных благ, а не ты у меня их использовать. Порой – не скрою – мне хотелось тебя придушить, разрезать на части (в некоторых из твоих кошмарных снов, вспоминаешь?). Своей заторможенностью ты был противен мне, а от твоей робости перед женщинами меня буквально выворачивало, - вёл себя с ними так, будто сам девушка. Это я, если помнишь, кричал в тебе, что и вовсе не стоило рождаться на свет! Моя жизнь была бы как жизнь, а не как странный эксперимент, который так логического завершения и не получил.
Я слушал. А когда закончились слова, слушал звуки костра. Мой собеседник ненадолго отлучился. Вернулся, держа в руках охапку веток.
- Вот как разводится костёр, - продолжал он. – Ты всё удивлялся, почему у тебя не горит. Почему некоторые гениальные произведения не пользуются спросом, тогда как простые, незатейливые всегда пожалуйста? Как дурень, повторял почему да почему. А всё проще некуда – да, впрочем, ты и сам это понял – людям не нужна твоя готовая истина. Им нужна игра, увлечённость игрой. А к истине они придут как-нибудь сами. Тебе стоило дать им приключение, комедию, эротику, криминал, пародию, да что угодно, подыграть им, развлечь их! А ты шёл напролом со своей истиной, как будто отнять хотел и то малое, что они имеют! Костёр разводится с мелких щепок, с сухих наломанных веточек. Ты же упорно хотел разжечь его с палена.
Тут я не выдержал, - и почему-то из всех возможных чувств в последний момент вперёд вырвался смех. Мне вдруг стало смешно, без горечи – просто смешно. Правда, лишь чуть-чуть припозднились слёзы.
- Наконец-то можешь от всей души посмеяться над собой. Как видно, ты бы мог обладать завидным чувством юмора, но львиная его доля была на моей стороне. Хотя здесь, пожалуй, сдам немного назад – согласен на пятьдесят на пятьдесят, - что, как ты понимаешь, и близко не комплимент.
- Должен признать, ты прав… - задумчиво начал было я. Но он меня остановил:
- Умоляю, не заводи эту нудную мелодию. Давай оставим сантименты другим и будем говорить по существу, как мы оба любим.
- Оно даёт тепло и долго не затухнет, но воспламенит того лишь, кто уже горит, - всё же закончил я начатую мысль.
- Хм, это ты про палено? Забавно вышло. Вот именно, ты писал для единиц, а я для миллионов. Но только твой открыт был текст, мой же вечно скрыт.
Помолчав немного, мой собеседник неожиданно выдал:
- Прости, что украл у тебя велосипед.
- Понятно, почему ты это сделал. Ведь раньше ты хотел украсть у меня жизнь.
- Верно отчасти. Я хотел её с тобой делить, - бодро жуя, ответил он и, словно в знак этого, протянул мне над огнём яблоко.
- Райский плод, - произнёс я – то ли с каким-то вопросом, то ли с сомнением, - крутя яблоко в руках.
- Да ешь уже! В этом мире всё такое же, как и в том. Чем-то эта реальность шире, чем-то та, но в целом они схожи.
- Что это за мир? Почему я… почему мы здесь оказались?
- Предположим потому, что в последние годы стали близки, почти подружились. Этот мир… он наш с тобой.
- А как же…
Поняв, о чём я, он не стал дожидаться окончания вопроса:
- Умирая, кто-то переходит из прежней общности в другую, кто-то торопливо погружается в процесс перерождения, а кто-то оказывается в собственном мире. В двух первых случаях люди практически сразу теряют память о своём прошлом, в нашем же случае – продолжают земную жизнь и, вдобавок к тому, без прежних ограничений.
- Каких ограничений? Впрочем… ты был той огромной тенью в поле…
- Да, с этого дня у тебя появилась возможность быть не только человеком.
- И как долго мы здесь пробудем?
- Кто ж тебе скажет?! Попробуй выяснить сам, - кто из нас философ, смотрящий вдаль? Мне достаточно того, что я хорошо вижу вблизи, и картина, которую я вижу, меня устраивает.
- Тогда… зачем мы здесь?
- Затем же, зачем были и там. Правда, есть важное отличие.
Он явно не спешил рассказывать, - вкус еды и забота о костре вдруг стали для него важнее. Мне пришлось его подтолкнуть.
- Мы можем не только жить в этом мире, но и управлять им. Погружаться в чужие судьбы, переживать чужие истории. Это как кино, но только наяву, и, вдобавок, в нём могут быть наши собственные персонажи. Тебе часом ничего это не напоминает?
- Не знаю… как будто что-то знакомое.
- Вот именно знакомое. Ведь это наша с тобой мечта, до сих пор, кстати, никем из нас не высказанная. Здесь ты творец в полном смысле этого слова. Точно пишешь книгу и видишь, как она в то же самое время воплощается в жизнь. Создаёшь миры, персонажей, - но делаешь это без прежних усилий – потому как не в одиночку, а совместно с природой-матушкой. Думаю, мало-мальски представляешь, о чём я. Хотя, да… тебе же всегда требуется объяснение. В таком случае можно предположить, что отдельная реальность образуется в результате непрерывного взаимодействия нашего с тобой мира со столь же тонкой информационной оболочкой Земли. Вероятно, наш пузырь, когда отделился от плотной материи, в отличие от множества других, просто не лопнул, и продолжает параллельно путешествовать. Как видишь, благодаря тебе, я тоже временами бываю философом.
На одном полюсе я, на другом ты! И вечная игра между нами!
Я встал. Встал и он.
- Во мне много сейчас чувств, но… кое-что меня продолжает беспокоить…
- Ещё бы! Когда тебя что-то не беспокоило!
- Помнится, кто-то называл сны кусочками смерти, - продолжал я. – Когда мы живём, для нас они желанны и, конечно же, совершенно безопасны. Но когда умираем… то всецело переходим во власть одного большого, нескончаемого сна. Я хочу сказать: что если я усну, когда и где проснусь, да и проснусь ли где-то?
И закончил, говоря больше самому себе:
- В коротких снах земных себя мы забываем, а в вечном сне каков наш шанс себя не потерять?
- Давай-ка ты сейчас не будешь впутывать меня в свои философские сети, тем более, что какой-никакой ответ я тебе уже дал.
- Наш пузырь не лопнул и продолжает параллельно путешествовать...
- Ты похож на человека, который, стоя на берегу, пытается понять, какие ощущения доставит ему вода, вместо того, чтобы просто войти в эту воду. Одари лучше философией своих будущих героев. Поэтому… ступай в ту архетипическую деревеньку.
Я повернулся и посмотрел, куда указал он. Вдалеке виднелись огоньки.
- Встретишь там удивительных людей. Твои прежние вопросы скоро отпадут сами собой.
- Что это за деревенька?.. Кто те люди?..
- Узнаешь, – только и произнёс он, и снова сел.
Постояв немного, я двинулся в путь.
- Эй, ты ничего не забыл? Твой велосипед…
- Оставляю его тебе.

Огни деревеньки приближались. Я шёл, часто повторяя про себя мысль: «Мой брат… мой брат, что жил во мне». Она так велика, что даже множество раз произнести её недостаточно. А когда видимая в свете полной луны дорога почти привела меня к цели, нашлось и продолжение этой мысли:
Мой брат… мой брат, что жил во мне…
Он там был, где я не был.
Горел огнём и другом был земле.
Я ж больше плавал и странствовал по небу.
Вот и первые домики, уже слышны звуки… лай собак, голоса каких-то людей, возможно, из ночного заведения. Хочется превратиться в огромную тень, растянуться сразу над несколькими крышами, а потом… лечь на них и просто слушать. Но в один прекрасный момент не удаётся сделать очередной шаг. Меня начинает тянуть на дно трясина, внезапно возникшая под ногами, и вспоминается то, как в доме я чуть не провалился в некую дыру. Проваливаюсь сейчас. Почему и куда? «Кто ж тебе скажет?» Смотрю на огни в окнах, картина начинает расплываться. Во-вот меня затянет с головой. «Хотел тебе сказать, что сон наш может быть коротким».
Но снова голоса людей… неужели сейчас всё вернётся? Ничего не видно – пелена. Из глубины слышится стук, от которого колышет тело. Кажется, мне придётся к нему привыкнуть. Сквозь пелену начинаю различать человеческие силуэты. Почему-то и будучи отчётливо видимыми они белые. Кто-то склоняется надо мной. Где я? Что со мной происходит? И вдруг становится ясно.
Я всё ещё жив. [/size][/size]