Пролог.
Это случилось со мной во время вечерней прогулки по окрестностям заброшенного парка.
Из задумчивости, в коей я по обыкновению пребывал, меня внезапно вывел чей-то голос:
- Вил, вы в шаге от того, чтобы многое узнать.
Я настороженно поглядел по сторонам. Нигде не было ни души. Безмолвная аллея, холодный порывистый ветер, вздрагивающие деревья, небо, затянутое пеленой… А между тем тот, кто произнёс эти слова (очень тихо и спокойно), должен был находится в том же месте, где и я. Мне подумалось: «Если мой собственный внутренний голос зазвучал, как посторонний, то, вероятно, я схожу с ума».
- Вил, вы подошли достаточно близко…
Мой взгляд остановился на отрезке забора, освещаемом светом фонаря. Мысль о том, что кто-то вот-вот выйдет из темноты, как ни странно, не внушила мне страха.
- Подошёл к чему?.. – спросил я.
И тут увидел, что на территории парка, где-то рядом с футбольным полем, заросшим бурьяном, горит костёр или…
«Нет, это вовсе не костёр, - понял я, присмотревшись, - а как будто россыпь драгоценных камней…»
- Подошёл к чему?.. – повторил я вопрос, чувствуя, что ответ на него может быть очень важен для меня.
- К тому, чтобы понять, что происходит по ту сторону, - произнёс голос. А затем, словно озвучил мою мысль, добавил: - Всё, что вам нужно, это попасть внутрь.
- Но туда нет прохода, - сказал я, представляя бесконечный высокий забор парка и закрытые со всех сторон ворота…
В ответ прозвучало:
- Есть одно место. Вы можете найти его…
И мне не то вспомнилось, не то почудилось, что такое место и вправду существует. Я целеустремлённо двинулся вперёд.
Но как будто от этого… от чересчур громких моих шагов, натужного дыхания и судорожных мыслей – ветер стал ещё холоднее, надрывно зашумели деревья, заморосил дождь…
Я помню… как долго бежал – борясь с собой, со своими мыслями… Вы спросите, почему мне приходилось с ними бороться? Не каждый поймёт мой ответ, но… я чувствовал, что за мной гонится моя тень… Бежал, надеясь вновь услышать голос, который подскажет мне, как действовать. Действовать…
Изрядно вымокший под усилившимся дождём, изнурённый внутренней борьбой… в какой-то момент я остановился и назвал себя круглым идиотом. Было ясно, ничего другого мне не остаётся, кроме как идти домой.
Но потом поднял голову и увидел пожилого человека (сторожа) который закрывал ворота парка. И надежда (возможно, я смогу его уговорить) зажглась во мне снова.
- Эй парень, не поможешь? Чёртовы ворота совсем плохо стали закрываться.
- Постойте, подождите, вы не могли бы пока не закрывать?! Мне нужно попасть туда, очень нужно! Правда, у меня нет удостоверения…
- Даже если бы оно у тебя было, нет у меня времени ждать, - произнёс он, выпрямляясь. Присмотрелся ко мне и сердито добавил: да и не стал бы ради тебя мокнуть под дождём. Так что, ты либо мне поможешь, либо я справлюсь без тебя.
Перед внутренним взором засияли россыпи драгоценных камней, к которым, похоже, не суждено было приблизиться.
- Вы… - Меня буквально затрясло, и от этого я растерял слова. Что-то скомкано стал говорить. Затем нашёл в себе силы и заговорил членораздельно: вы не понимаете, это… это дело жизни и смерти, это действительно важно!
- О, я понимаю, - отвечал пожилой мужчина, продолжая бороться с воротами, - ты один из тех ненормальных молодчиков, которые вместо того, чтобы интересоваться девушками, приходят сюда, где им мерещится всякая всячина. Для таких, как ты, парень, здесь всегда будет висеть замок!
- Вы… - я схватился за голову, как если бы испытал приступ боли… и не придумал ничего лучше, чем броситься на закрывающиеся ворота.
Во мне мелькнула мысль, что сейчас этот мужчина схватит меня и отбросит в сторону. Но он напротив, отступил – не от внезапности, не от испуга, а потому что за мгновение до этого успел повернуть ключ в замке.
Не сказав мне больше ни слова (так как, наверняка, не видел в этом смысла), мужчина ушёл.
В отчаянии и с дурными мыслями я возвращался в тот вечер домой. Впрочем, ближе к концу пути я был уже совершенно спокоен. От усталости мне хотелось лишь как можно скорее оказаться в домашнем тепле и лечь спать.
На пороге я ненадолго задержался; глядя на проблеснувшую в небе звезду, спросил себя: возможно ли, чтобы такой человек, как я, который зачастую выглядит нелепо даже в собственных глазах, пролил свет на тайну Вильского парка – сделал то, что за столько лет не удалось никому?

Заброшенный Вильский парк привлекал к себе особое внимание знаменитого антрополога, профессора мистера Генриха Рольпера. Часто, проходя по его окрестностям, этот учёный делал остановку для того, чтобы понаблюдать (если представлялся случай) за чудесами, которые происходили в его пределах. Когда какое-нибудь чудо ускользало от наблюдения, либо становилось загадкой для профессора – как полагали, говоря об этом пожилом человеке с иронией (если не с насмешкой) – он становился чрезвычайно раздражительным и по малейшему поводу мог выйти из себя, что представляло определённую опасность для окружающих его людей. И те, кто хотя бы немного знал мистера Рольпера, в такое время, как правило, старались не контактировать с ним.
Не раз бывало так, что настроение, а, следовательно, и поведение профессора резко менялось во время лекции, в результате чего отдельные лица у всех на виду превращались, что называется, в мишени. Об одном таком (и, в то же время, совершенно уникальном) случае я и хочу рассказать.
Произошло это совсем недавно.
- Вот Вы, мистер Гальпурге! – обратился он вдруг ко мне с трибуны актового зала. – В который раз вы посещаете наши лекции?! Хотя, что я спрашиваю, ведь вы же не пропустили ни одной. Пожалуй, другого такого ученика в зале и не найти. Ну, и что же произнесли вы за всё это время?.. Решительно ничего! И правильно. Ибо стоит ли расходовать драгоценную энергию?! Я верно вас понимаю?! Вы приходите сюда, чтобы послушать и сделать какие-то свои выводы… Дамы и господа, леди и джентльмены, мы, к сожалению, не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем, какие выводы делает мистер Гальпурге, прослушав очередную лекцию!
В зале послышался смех.
- Но не будете ли вы вынуждены, жалкий ретроград, после всех ваших молчаливых прослушиваний и протестов, согласиться со мной?!..
Было ясно, профессор вовсе не собирался продолжать в шутливом тоне. Моё относительно спокойное эмоциональное состояние сменилось внушаемостью, подавленностью, боязнью. И по моему ощущению, все, кто находился в зале, об этом тут же догадались.
- В том, что нашему Вильскому парку недолго осталось быть заброшенным!.. В том, что у него, как и у нашего города в целом, скоро будут гости из самых разных стран, и не только стран… сюда будут прилетать с самого Далмака! В том, что наш парк – производитель непостижимых чудес!.. Невввввероятнейших чудес! Затмевающих собой даже волшебство Далмакских Аллей, эти художества в духе модернизма, интерес к которым, между прочим, уже начал ослабевать, - хотя – какой драматизм! – совсем ещё недавно в это никто бы не поверил!
Спокойное выражение лица профессора (и это притом, что только что он был чрезвычайно эмоционален), не обращённый ни на кого конкретно, сияющий минорным торжеством взгляд – в совокупности с пылкой речью вызвали у публики многочисленные возгласы одобрения.
«И даже случись чудо, для меня оно ничего уже не изменит» – прошло в моём затуманивающемся сознании.
Хотя, если задуматься, то, о чём сказал мистер Рольпер, в другой ситуации напротив, могло бы вызвать во мне столь долгожданное чувство оптимизма. Меньше всего на свете я ожидал услышать из его уст нечто подобное, поскольку – в отличие от большинства студентов – не относил профессора к числу страстных охотников за чудесами. По моему мнению, он напротив, искал доказательства того, что никаких чудес не существует, либо, если это ему не удавалось, пытался лишить их смысла. Почему я так считал? Подумайте сами: как может его пессимистическая теория уживаться с верой в чудеса? Для тех, кто незнаком с теорией, расскажу вкратце: она основывается на том, что разумная жизнь во Вселенной это, так сказать, на мгновение сфокусированный взгляд Бесконечности, некая схематичность, или определённость, возникшая в результате бесконечной хаотичной или вероятностной череды вселенских событий; а что касается вечной и светоносной души, то, будучи просто тончайшей нитью материи, она не разумна и беспамятна, и наши разум и чувства имеют к ней примерно такое же отношение, как картина, висящая на стене, к фундаменту дома. «Попробуйте напрячь взгляд, всмотреться во что-либо» - говорил на одной из лекций профессор Рольпер: «Вы очень скоро почувствуете, что ваши глаза устают, вам захочется расслабить их. Мгновение фокуса Бесконечности, мгновение разумной жизни в этом фокусе со всеми возможными иллюзиями, которые по праву возникают в результате Вероятностности самой природы… мгновение… а затем распад, постепенный, долговременный распад». По его мнению, человеческая жизнь имеет приблизительно тот же смысл, с которым мотыльки, бьются о светящийся фонарь. «Мы все рождены в этом случайно выстроенном фокусе Бесконечности» - говорил как-то он: «И мы бьёмся, чтобы просуществовать в нём как можно дольше. Преодолеваем невзгоды, взываем к разуму и чувствам, стремимся любить и созидать. И делая это, превращаем жизнь в искусство. Возможно – да, это не исключено, - что, благодаря любви, великому желанию быть душа дольше пробудет с нашим сердцем и разумом. Возможно, этот едва заметный в объективе Вселенной танец жизни таким образом продляет собственное существование». Вот только мистер Рольпер ничего не сказал о том, что жить, пребывая во тьме, проще, что можно просто наслаждаться – кто как умеет, - вместо того, чтобы тратить время на внутренний поиск, приносящий человеку порой больше страданий, нежели радости.
Обнаруженная профессором вера в чудеса могла быть на самом деле игрой, - такой, которую он вёл с целью покончить с историей заброшенного парка, или такой, которая в большей мере забавляла его, как ребёнка, тешила его самолюбие. Или, всё-таки, это была игра, которая поглощала его… не только как учёного, но и как человека искусства?
Должен признаться, все эти мысли пришли ко мне до, либо после описываемого действа, - поскольку во время его я был слишком скован, вернее даже подавлен для того, чтобы спокойно всё осмыслить. Причин тому было немало…
Люди, которые сидели со мной в первом ряду, повернулись ко мне в ожидании ответа. Чей-то взгляд словно добивался от меня признания вины, одному ему известно какой, чей-то выражал явное удовольствие – оттого ли, что я оказался в столь незавидном положении?.. По-моему, в нём угадывалось нечто большее: это был взгляд полоумного, коему явилось откровение природы. А кто-то, найдя во мне родственную душу, толкнул меня в бок и сказал:
- Забавная же у тебя фамилия, парень! Гальпурге… это, стало быть, что, галька и пурга?.. Жуть, как глупо и бессмысленно! Должно быть, и то, что ты делаешь, в большинстве своём выглядит так же! Ну, да что нам! Как говорится, дуракам море по колено! Пусть себе делают, что хотят, верно? А мы будем расслабляться, и получать от этого кайф!
После чего протянул мне руку и представился:
- Ален Хартер, искатель смысла в бессмыслице!
Я автоматически пожал ему руку. Расслабиться и получать кайф в подобной ситуации – это было точно не обо мне. Моё тело начало трясти, нервная судорога свела шею, так что я не мог повернуть голову.
- Жалкий ретроград!!! – раздался, вдобавок ко всему, отчего-то вдруг полный негодования (или, может быть, я не расслышал сожаления) возглас профессора.
И пока зал поддерживал его бурными овациями, я мысленно приближался к тому, чтобы тоже удостоится откровения природы и с величайшим чувством, отнюдь не восторженным, принять его.
Впал бы я в безумие или потерял сознание, или, может быть, умер… К счастью, я до сих пор не знаю, как такое возможно… как возможно, что люди выходят за грань разума. Ведь какая-то часть меня, чтобы не происходило, всё равно остаётся в стороне и безучастно наблюдает за чередою событий. Должно быть, я достиг своей крайней точки, после чего из роли жертвы стал возвращаться в роль наблюдателя.
Я попытался повернуть шею, но судорога всё ещё сводила её. Значит, мне было не всё равно, что происходит. С трудом поднял голову и посмотрел на профессора, которому, как отметил краем сознания, я уже перестал быть интересен. Не предав, однако, значения этому наблюдению, решился на рискованный шаг.
- На твоём месте я бы этого не делал, - по-дружески предостерёг меня Ален Хартер, который увлечённо рисовал что-то в своём планшете.
Но я уже встал. И просто сесть после этого, почему-то, посчитал невозможным. Вдобавок, своими действиями мне хотелось сказать Хартеру, что он ошибался насчёт меня… что я вовсе не дурак.
- Насколько мне известно, мистер Рольпер, вы ещё ни разу во время ваших лекций не упоминали Вильский парк. Как будто умышленно обходили эту тему стороной… И раз уж вы сейчас её затронули, мне бы хотелось задать вам вопрос, который, наверняка, волнует многих в этом зале: какова цель ваших наблюдений за таинственными явлениями? И… каково ваше истинное отношение к ним?
Я был почти доволен собой. Мне удалось преодолеть страх и неуверенность в себе, благодаря чему и речь получилась, хотя и краткой (по моему ощущению, конечно, совсем наоборот), но довольно стройной. На миг я почувствовал, что оказался на шаг впереди всех. Вот только профессор в это время вёл с кем-то разговор в стороне и, вероятно, не слышал того, что я говорил, а тишина, наступившая в зале за мгновение до моего встречного обращения к нему, явно затягивалась, - и уже дала мне новый повод для беспокойства. Если до сих пор загадочное поведение профессора и лиц, находящихся в зале, я принимал как должное, то теперь я точно проснулся: вокруг меня происходило что-то странное, нереальное.
- Вы хотели что-то сказать, мистер Гальпурге, но, пока волновались и думали, упустили момент? – раздался голос профессора – но не снаружи, а внутри меня, так как в ту минуту я мысленно перенёсся в иное место и время.
Это было в деканате. Мистер Рольпер неожиданно обратился ко мне, как к лицу безмолвно присутствующему при его разговоре с мистером Харрисом, нашим преподавателем астрофизики.
- И сейчас вы гадаете, стоит или не стоит сказать то, что вы хотели, ведь мы говорим уже о другом. Вы надломлены, Гальпурге! Надломлена ваша гордость! Ваше самолюбие никак не может получить свободу, вы привыкли затаптывать его. Всякий раз вы вынуждены говорить себе: внешний мир бежит гораздо быстрее такой черепахи, как вы. И, упуская возможность гордиться собой, вы спотыкаетесь о жалость к себе. В чём ваш страх? Боитесь показаться жалким, смешным? Поскольку патологически неспособны выражать свои мысли вслух также красиво, как иногда делаете это про себя. Увы, ваша персона, которая занимается здесь тем, что истязает себя попытками снискать учёную степень, обзавестись вожделенными и незнакомыми доселе уважением и гордостью, лишь напрасно растрачивает своё и чужое драгоценное время. Если хотите следовать мечте, профессия уборщика или подсобного рабочего вам подойдёт больше. Отдаваясь работе физически, вы сможете гораздо ближе подойти к себе, чем то жалкое существо, что домогается места в почётном обществе.
- Однако странно, что вы можете говорить, - вернул меня в настоящее всё тот же голос профессора, который на этот раз прозвучал в зале. – И очень жаль, что так поздно это выясняется, - потому как за долгие месяцы вашего молчания – замечу, между прочим, напряжённого молчания, которое вы сами жаждали прервать – за вами закрепилась довольно дурная репутация.
Чего больше вы хотите, получить ответы на волнующие вопросы, или изменить мнение окружающих о себе?
Что ж, это было не самое худшее из того, что я мог услышать. И, вероятно, ответь я адекватно профессору, всё бы закончилось. Туман иррациональности рассеялся бы, всё вернулось бы на свои места. Но… вот почему я пишу этот рассказ…
Только я встал, чтобы ответить, как в зале померк свет. На что публика отреагировала довольно неожиданно: всеобщее протяжное «У» явно выражало восторг. Бросив взгляд в окно, за которым сгущались сумерки, я увидел, что над залом медленно и в разных направлениях растягиваются тонкие серебристые струи некоего дыма. Вероятно, при включенном свете они не были заметны. Что же это могло быть? Ответ знал Ален Хартер…
- Одного верного шага, одной маленькой победы над собой недостаточно, приятель, когда вокруг тебя творится безумие. Вот разум загорелся, а вот «оп!», и он снова погас! – сказал он мне и, расплывшись в ухмылке, показал планшет. На нём был изображён туман, а сквозь него вырисовывалось жуткое паукообразное существо. – Однако, хочу между прочим заметить: он выбрал тебя!
- Что это значит? – спросил я, предвидя, впрочем, что искатель смысла в бессмыслице не ответит мне ничем другим, кроме как ухмылкой.
А тем временем в зале загорелся прожектор. И я буквально застыл, увидев в его свете мистера Рольпера, - он выглядел так, будто присутствовал на похоронах… Причину этой резкой перемены профессор тут же раскрыл:
- Можете ничего не отвечать – в этом, увы, нет смысла. Вы больны шизофренией, мистер Гальпурге, вы… глубоко больны.
Тихо прозвучавшие слова для меня были подобны грому. Скажу больше: я действительно услыхал гром, - только это были оглушительные ноты музыки, секундный фрагмент некой драматической симфонии. Прозвучав в моей голове, он словно ознаменовал переломный момент жизни. Ноги резко ослабли, и я упал в кресло, а из кресла – что явно выходило за грань реальности – некая сила стащила меня на пол…
- Крайне неуверенный в себе, нетемпераментный и нерешительный, к тому же и не выделяющийся каким-либо умением студент – переросток… Кто скажет, какие могут быть причины на то, чтобы в современном экстравертном обществе, где создаются все условия для развития здорового и целеустремлённого индивидуума, сформировалась такая чудовищно интровертная и заторможенная личность, как мистер Гальпурге?..
«…галька и пурга…» - отозвалось глубоким эхом.
- Или, кто знает, мои дорогие, быть может, природа этого молодого человека хранит в себе некую тайну?..
- Это сущая нелепость! Какая тайна?! Любой, даже самый совершенный конвейер выдаёт процент брака. Просто сей джентльмен увяз в своём внутреннем болоте, и не видит другой возможности, кроме как с опаской идти дальше через это болото. Печальный случай, профессор, - отчасти скептично, отчасти с юмором высказался кто-то.
«…Жуть, как глупо и бессмысленно…» - тонуло эхо во мне.
В зале наперебой зазвучали другие высказывания и смех.
- А между тем, мистер Гальпурге мнит себя писателем и начинающим учёным, - продолжал профессор. – Он по опыту знает, что такое творческий экстаз, - стоит, впрочем, заметить, это отнюдь не мешает ему заниматься самоудовлетворением, в том числе и после пребывания в подобном состоянии. Кому-то это покажется невероятным, но так действительно бывает: одухотворённая личность и законченный извращенец могут уживаться в одном человеке.
В зале послышался смех и крики ликования.
Но как раз в это время до меня дотянулись те тонкие серебристые струи дыма, о которых я сказал выше. Я увидел их перед собой, вдохнул их необычный, чуть сладковатый аромат… и моё падение во внутреннюю бездну прервалось. Мои мышцы начали расслабляться…
- Вопрос в другом: как они уживаются? Мирная ли это жизнь или бесконечные попытки выжить друг друга? Друзья мои, опуская знак вопроса, мы можем сказать, что в этом и кроется причина болезни.
Чувствуя в себе определённый потенциал, человек, как правило, стремится его раскрыть. Но как это сделать, если он находится в «дремучем лесу»? Что происходит, когда он зажигает свечу и видит это? В нём пробуждается тень, а, следовательно, и страх перед нею, начинается борьба. Наш молодой человек не желает находиться в дремучем лесу, или утопать в болоте (в своём сексуальном желании, не находящем истинной цели), как кто-то только что сказал, а дремучий лес, или что угодно иное, символизирующее внутреннюю тьму, не желает отпускать нашего молодого человека. Бессмысленно рубить ветви в надежде расчистить себе дорогу – ибо лес огромен, человеческой жизни недостаточно, чтобы через него пробраться. Столь же бессмысленна, дорогие мои, и борьба с тенью. Перед нами живой пример того, к чему она может привести. Отчаяние… а затем и безумие!

Мои мышцы были совершенно расслаблены, тело ощущалось, как грубая кора, которую и при очень большом желании я не смог бы привести в движение. Но такого желания или, вернее, потребности у меня не было. Мне было всё равно, что происходит с моим телом… Может быть, впервые в жизни мне было совершенно всё равно, что вокруг меня происходит и что обо мне говорят.
С глубоким расслаблением возникло чувство эйфории и дезориентации в пространстве (я перестал отчётливо сознавать не только где я, но и в какой позе нахожусь). В то же время внешний мир укрылся непроглядной серой пеленой, - что, впрочем, не вызывало у меня беспокойства.
Голос профессора я слышал по-прежнему отчётливо, только теперь как будто вдалеке.

- Разрываться внутренними противоречиями, отягощаться чувством собственной ущербности, вины, быть замкнутым, угрюмым, неловким, но при этом тайно состязаться с другими, считать себя избранным… Можно добавить к этому массу всего прочего. И это всё про вас, мистер Гальпурге! Вы глубоко больны и как таковой совершенно не интересны обществу, вас для него попросту не существует!

На фоне серой пелены бесшумно возникло то самое паукообразное существо, которое изобразил на своём планшете Ален Хартер. Только оно не выглядело таким уж жутким, - ведь что может быть ужаснее меня?..
- Наверное, ты и есть моя тень, воплощение того, что я хотел в себе уничтожить, - с чувством отрешённости обращался я к нему. – Профессор Рольпер прав: все мои усилия напрасны. За те годы, что я вёл борьбу, я нисколько не изменился, не стал лучше. Мне тебя не одолеть… и, возможно, в этом просто нет смысла… Я сдаюсь, можешь делать со мной, что хочешь, хоть забрать в ад, если он существует. В этом мире мне всё равно нет места.

- Что ж, это было небольшое отступление. А теперь, друзья мои, я предлагаю вернуться к сегодняшнему лекционному материалу, - звучал голос профессора Рольпера. – Гм… у меня есть для вас в некотором роде сюрприз. Хочу представить вам нашего сегодняшнего гостя, моего коллегу по работе профессора Лео Фицхельма.
Аплодисменты.
- Леди и джентльмены, дамы и господа, чрезвычайно рад видеть Вас в этом зале!
Как давно известно, всякое физическое тело, - а также и всякий орган его, если речь идёт о живом физическом теле, - имеет своё звучание. Сегодня я представлю Вам одну из последних научных разработок, устройство, которое раскроет перед нами звуковую карту вселенной человеческого тела и тем самым… тем самым, быть может, приблизит нас к ответу на один из важнейших вопросов, которые когда-либо вставали перед человечеством: что такое душа. Душа – это кит?.. или медуза?..
Для этого эксперимента у нас – так уж получилось, благодаря откровениям профессора Рольпера – есть пребывающее в глубоком покое тело молодого человека. Не беспокойтесь, эксперимент настолько тонок, что молодой человек ровным счётом ничего не почувствует.
Друзья мои, в ходе тысячелетий научных изысканий возникало множество идей и теорий, множество вопросов и ответов, причём ответы всегда порождали и, по всей вероятности, будут и далее порождать вопросы. Что говорит с одной стороны о неисчерпаемости источника, из которого все наши идеи и теории рождаются, а с другой стороны о неустанной, стимулируемой жаждой приблизиться к истине, наполнить свою жизнь определённостью, работе человеческой мысли. Тысячелетия философских и научных изысканий… а вместе с тем, разумеется, и противостояния идей и теорий. Безусловно человеческому разуму такое противостояние необходимо – благодаря ему он более функционален и продуктивен (как говорится, в споре рождается истина), и, в то же время, оно вполне может показаться наивным, поскольку бесконечность споров (возьмём к примеру несогласие друг с другом материализма и идеализма) явно говорит о наличии истины и с той, и с другой стороны.
Было время, когда учёному сообществу казалось, что идеалистические идеи и теории навсегда остались позади. Не правда ли, наивно было в это верить, ведь мы давно должны были привыкнуть к вечному перетягиванию каната (ударение на слове «вечном»)? Естественно, потом наступил период, когда всё тому же учёному сообществу стало казаться обратное. Опытное подтверждение феноменов экстрасенсорики, теории реинкарнации, и многого другого, наряду с развитием квантовой механики, теории струн, полностью изменили и продолжали изменять наши представления об устройстве Вселенной.
Душа вновь возвращалась из мифа в реальность.
Но то были только первые шаги в микромир, который и сегодня поражает нас своей вероятностностью. И после того, как вопросы о существовании души, сверх способностях человека, потусторонней реальности и прочие были сняты (возможно, раз и навсегда) настало время рассмотреть этот удивительный микромир, проникнуть в суть таких понятий, как душа, вечность, иная реальность, либо реальности, понять, насколько эти понятия соответствуют нашим представлениям о них.
Углубляясь в изучения микромира, наука всё больше сталкивается с Вероятностью (есть такая старинная поговорка: чем глубже в лес, тем больше дров) и всё меньше находит поводов говорить об Определённости. Но что это означает? Это означает то, что относящиеся к нему понятия, возможно, были миражами и сейчас начинают растворяться. Мы вновь возвращаемся к философскому перетягиванию каната, древнему антагонизму материализма и идеализма. Мы выяснили, что душа существует, но какое отношение она имеет к нам, к нашей человеческой личности? Разумна она, или элементарна? Мы выяснили, что мы бессмертны, но кто или что именно бессмертно, и что такое бессмертие? Мы выяснили, что существует множество измерений, но как следует их определять: как реальные, или, скорее, как фантомные? Похоже, наше сознательное погружение в микромир – это процесс обратный бессознательному развёртыванию микромира в макромир. И тогда впору задаться вопросом: не является ли то, что мы пытаемся в нём найти, неразумным зародышем того, что существует по эту сторону микроскопа? Разумеется, это так. Однако вопрос теперь звучит несколько иначе: не является ли истинной реальностью та, которая наиболее уплотнена, то есть реальность, в которой, собственно, и живём мы с вами, поскольку ей в большей степени свойственна Определённость? Не является ли истинной душой Вселенной тело-разум, то есть мы с вами? И искрою вечности наша короткая земная жизнь?..
Друзья мои, если искомый нами кит окажется чем-то вроде медузы, это будет означать лишь то, что подлинные киты – мы. Это приведёт нас к старым добрым истинам: нужно ценить и любить то, что у нас есть, мы живём в этом мире ради любви, и перед ней не должно быть никаких границ. Не правда ли, отвечая столь простым и понятным образом на столь сложные вопросы мироздания, мы ощущаем, что расстаёмся с иллюзиями, обнажаемся и предстаём перед этим бесконечным и многообразным миром в своём естестве, что наделяет нас красотою и желанием любить.
На этом, позвольте, я завершу небольшое предисловие. Настал черёд уделить внимание нашему научному эксперименту.

Рядом со мною по-прежнему было таинственное паукообразное существо. И больше никого и ничего я не видел. Мы шли, не ощущая под ногами тверди, сквозь непроглядную серую пелену. Что скрывается за ней? Или, может быть, она никогда не исчезнет?.. На самом деле эти вопросы меня почти не заботили. В бесцельном, но совершенно необременительном путешествии, казалось, могла незаметно пролететь целая вечность.

А между тем далеко, за пределами окружающей нас пустоты продолжал раздаваться голос:
- Друзья мои, вслушайтесь в это самый главный звук жизни! Сейчас мы слышим его так отчётливо, как никогда! Поистине, это не просто стук! Кажется, что работает какой-то невероятно сложный механизм, который мы даже не в силах себе вообразить!

Пустота наполнилась биением сердца, - и оно тоже билось где-то далеко…

- Теперь мы уберём его, чтобы услышать, как звучат другие органы тела.
Но прежде… прежде, конечно же, вот это! Так шумит кровоток! И так течёт наша жизнь! Здесь, в этой внутренней реке рождаются наши желания и стремления! И я уверяю вас, никаким философским умозаключениям и мрачным пророчествам не остановить эту реку, - поскольку нет на свете большей силы, чем желание быть, которое она в себе несёт!

Вместе с восклицательной речью оратора до меня попеременно доносились разные загадочные звуки. С ними мой путь начал обретать смысл. Я точно пробудился – во мне возникло намерение узнать, что находиться по ту сторону пустоты.
- Я не знаю, кто ты, - обратился я к своему таинственному спутнику, - куда и зачем мы идём, но… хочу узнать. За этой пеленой – я верю – нас что-то ждёт. Пусть даже это будет последнее, что я увижу…

- И как вы можете сами догадаться, чем сильнее, чем звонче звук, тем больше в нас жизненной силы. Уже сегодня, основываясь на звучании органов тела, врачи и психологи могут делать заключения о физическом и духовном здоровье. Поскольку оно отражает качество нашей жизни, то может подсказать нам, всё ли мы делаем правильно на своём жизненном пути; помогает ли нам та либо иная процедура, то либо иное психологическое воздействие.
А сейчас, с вашего позволения, я заглушу все звуки. Как будто выключу свет…
Дорогие мои, мы находимся в кромешной темноте внутренней Вселенной. Но и из неё продолжающее работать на полную мощность оборудование доносит до нас звук. Замрите на время и вслушайтесь в него… О чём он может нам поведать? Если всё, что мы слышали до этого, было трепетом внутренних струн, бьющей в нас энергией, то от того, что мы слышим сейчас, веет холодом. Что это? Гул чёрной дыры? Леденящее дыхание космоса? Какое ещё можно дать этому название?.. Но как бы мы не называли, похоже, ясно одно: в этом нет души.
Итак, мы возвращаемся обратно. Совершив удивительное путешествие во внутренний мир, хочется сказать… мне лично хочется сказать вам следующее: душа там, где жизнь бьёт ключом, она здесь снаружи, а не где-то там, глубоко внутри… Наши чувства и ощущения, наши наслаждение и боль, наши тело и разум, находящиеся в неразрывном единстве друг с другом, - есть подлинная и искомая нами душа. Это так просто… но сделать такое признание, значит признать бренность души, а как признать её бренность, если человек – в силу своей духовности, в силу своего экзистенционального желания быть – верит, либо хочет верить в бессмертие?..

Пелена стала превращаться в яркий свет. А затем внезапно исчезла. Первое, что я увидел, и первое, что вспоминается мне сейчас, когда я думаю об этом, - летящие по небу облака… Как будто это были вовсе не облака, а время, столетия. А под ним простирался наш мир. И он тоже был не совсем обычен…
Мне казалось, я вижу сон: десятки или, может быть, сотни людей проходили мимо нас, не замечая ни меня, ни моего таинственного спутника. Все они были красивы, выглядели молодо. Их внешность излучала блеск, блестели их лица и глаза. Как подсказывало мне моё ощущение, я оказался на каком-то великом празднике, возможно, на празднике самой жизни. «Что это значит?» - спросил я себя. Но стоило лишь взглянуть мне на своего таинственного спутника, как часть ответа нашлась сама собой.
- Мы с тобой не имеем к этому празднику никакого отношения, ведь так?.. Эти люди отличаются от меня тем, что у них нет тебя. Похоже, в них нет никаких противоречий… нет противоречий и горечи тоже нет. Должно быть, мир, который мы видим, просто идеален. Это наше будущее! Остаётся лишь понять, реальное оно или воображаемое… Или, может быть, грань между реальностью и воображением растворилась, и одно от другого уже не отделить?..
Мы шли сквозь людскую массу, словно по живому тоннелю. Впереди в ореоле света вырастала фигура оратора. Она стояла за огромным в форме радуги столом, а вокруг стола сидели люди.
Этот человек – не Лео Фицхельм, но голос и речь его почти те же, что и у профессора.
- Однако наше путешествие в микромир не было напрасным! Нам удалось увеличить продолжительность жизни, избавится от старения, всякого рода недугов! И уже не за горами время, когда человечество окончательно обретёт свободу, то самое бессмертие, к которому оно стремилось! Друзья мои, иллюзии о вечной жизни в потусторонних мирах, которые, несомненно, были как воздух необходимы нам прежде, сменяются реальностью вечной жизни в сконцентрированном физическом мире!
Так вот о чём говорит цветущая внешность этих людей! В будущем, вероятно, не столь уж и отдалённом, человечество, преодолев все невзгоды, обретёт желанный рай на Земле, либо, если Земля к тому времени придёт в негодность, на колонизированных им планетах…
- Значит, это всё правда, - обратился я к своему спутнику, - то, что говорит профессор, правда. Смерть всегда была нашим врагом, как мы ни старались её украсить. Жизнь по ту её сторону – есть лишь медленный распад, угасание, сон подлинной жизни, прожитой здесь, в этом мире… Значит, правда… прожитые мною годы – бессмысленная борьба и скитания, поиск несуществующего света во внутренней тьме.
От переполнивших меня чувств я разрыдался.
Люди шли мимо нас, а мне представлялось, что это река течёт мимо вросших в берег камней. Или, может быть, это время уносит нас обратно?.. Так или иначе, я увидел всё, что должен был увидеть, и теперь остаётся лишь вернуться назад. Вот-вот видение рассеется, и я очнусь в зале университета, где лежу на полу перед несколькими сотнями человек. Я открою глаза, и мне по-прежнему будет не всё равно…
Но видение не покидало меня. Рядом со мной взволнованно зазвучал чей-то женский голос. Он как будто обращался ко мне:
- Я чувствую, что замерзаю… Прошу, растопи мой лёд! Может быть, скоро уже нельзя будет его растопить – не будет самого желания сделать это. Прошу, пока не поздно… Наверное, я сошла с ума, но хочу жить так, как жили мои предки, - жить и умереть! О, да, жить! А потом – умереть! Как ни странно, это вдохновляет, - только это теперь и вдохновляет… Быть подвластной времени, ощущать перемены! Прошу, согрей меня…
Мы думаем, что побеждаем смерть, а на самом деле мы превращаем её в коварного врага, который будет убивать нас на расстоянии. Страх перед ней всё равно продолжает жить в глубине нас. Может быть, скоро и страх исчезнет, но будем ли мы тогда ещё живы?
Я поднял голову, встал на ноги и ещё раз посмотрел вокруг. Люди, все как один, молоды и красивы. Но на этот раз их красота показалась мне неестественной. Может быть, так только показалось. Я подумал: «Если мы создадим такой мир, в котором время и смерть не будут больше властны над нами, то почему же при этом мы не сможем избавиться от холода и страха?» Блеск внешности вместо сияния глубины… проглядывающая сквозь внешнюю красоту внутренняя пустота… Или я лишь тешу себя иллюзией? Просто не могу до конца смириться с правдой, которая прозвучала из уст оратора?.. А смириться не могу потому, что в изображённом им мире мне не занять уже достойное место… река жизни течёт мимо меня, а не я, подобно другим людям, плыву по ней.
Я смотрел вдаль и видел: мир как будто разделён на две половины; на одной половине – люди и всё, что создано ими, а на другой – пустошь, ничего нет, лишь монотонный, ничего не означающий гул доносится оттуда. Это она навевает людям страх и холод. И чем дальше они уходят от неё, тем сильнее её воздействие на них.
Тот же женский голос сказал:
- Покидая этот мир, смерть уносит с собой и любовь. А без любви в нём делать нечего.
А затем вновь призывно зазвучала речь оратора:
- Исходя из того, что всё – не исключая наши высокие чувства – есть Иллюзия, мы, человеческие существа по своей сути являемся намеревающимися создателями Иллюзии. Однако историческая правда заключается в том, что до недавнего времени мы являлись скорее её рабами, кто-то в меньшей, а кто-то в большей степени. Наши жизни были коротки, наши возможности ограничены. Наша общей экзистенциальной мечтой было жить в реальности, подобной управляемому сновидению, в которой исполнялись бы любые наши желания… жить беззаботно, всегда имея возможность открыть для себя что-то новое. Таким нам представлялся рай, - и он был отделён от нашего мира, как грёзы от реальности. Ведь как возможно было этого достичь? Как возможно было превратить наше тягостное земное существование в райскую жизнь? Большая экзистенциальная мечта в сердце каждого человека разбивалась на маленькие мечты – чтобы он мог чем-то утешаться и с верою идти в будущее.
Мы не зря шли. Физическое бессмертие и высокие технологии позволят нам воплотить её в жизнь. Сегодня мы близки к тому, чтобы, не покидая земных границ, выйти из-под власти времени. Оглянитесь вокруг! Этот мир полностью создан нами! Мы стоим в начале бесконечного пути!
Люди шли туда, куда звал их оратор, погружались в яркий свет и в нём исчезали.
- Мы с тобой, возможно, никогда не узнаем, что за тем горизонтом, - сказал я своему спутнику. – Нам – в другую сторону…
Если всё есть Иллюзия, может ли быть в чём-то подлинный смысл?.. Вопрос о душе – это вопрос о Вселенной. Жива Вселенная или мертва. Если мертва, то, что бы мы ни делали, рано или поздно превратимся в камни, всё закончится. Но если жива, нам вовсе не нужно искать бессмертие – оно у нас и так есть.
Как только мы двинулись в путь, вокруг нас вновь начала сгущаться серая пелена. Но потом она неожиданно растаяла. Я увидел – и не без грусти воспринял, - что мой спутник исчез, а я стою один посреди заросшего бурьяном поля.
Получилось так, что, ступив на пустынную, покинутую людьми территорию с мыслью, что встречу на ней лишь холод и тьму, я словно пронёсся сквозь неё и оказался в обычном мире, где, впрочем, тоже не было ни души. Что это за место и почему я в нём оказался? По футбольным воротам, что стояли по обе стороны поля, и знакомым деревьям, растущим за ним, я понял, что это заброшенный Вильский парк!
Почему-то передо мной сразу ожили мои детские воспоминания. Они перенесли меня в ту часть парка, где находятся аттракционы.
Праздничный летний день. Народ рекой стекается в парк, наполняя его звонкими голосами и смехом. А навстречу ему идут гигантские люди на ходулях, чья размеренная походка и пронзительные взгляды с высоты возбуждают воображение. Выше них только безоблачное небо (которое, впрочем, кажется совсем близким) и бесконечно вращающийся Сатурн.
Но потом я увидел нечто никак не связанное с воспоминаниями.
На сцене, где должен был располагаться оркестр и откуда доносилась музыка, стояли четверо молодых музыкантов (два парня и две девушки) – держа в руках музыкальные инструменты, но не играя на них. Они точно чего-то ждали. Я посмотрел вокруг. Только что меня окружали люди, теперь они все как один отдалились, вместе с ними отдалилась и праздничная мелодия, и сам праздничный летний день.
Впрочем, я не остался один. В десяти ярдах от меня находился ещё один человек. Среднего роста, слегка сутулый седовласый джентльмен со строгим, задумчивым лицом… я сразу же узнал в нём профессора Рольпера. Он стоял также неподвижно, как и молодые люди на сцене. Всё его внимание было направлено на них.
К четверым музыкантам вышел пятый (юноша лет шестнадцати) и занял место у микрофона. Вероятно, они ждали его. Но как только он вышел, праздничная мелодия затихла. День, который вызвало к жизни моё воспоминание, полностью растворился. А сцена стала старой и заброшенной, как и сам парк.
Небо затягивалось тучами, дул холодный ветер, летели листья, - хотя ближайшие деревья находились довольно далеко. Юноша держал перед собой несколько исписанных страниц и медленно по одной выбрасывал их – просто выпускал из руки, а ветер подхватывал и уносил вдаль. Было ясно, и микрофон и музыкальные инструменты будут и дальше молчать, на сцене не произойдёт никакого другого действия. Ожидание этих молодых людей не закончится.
Я посмотрел на профессора Рольпера. Он что-то произносил вполголоса, по всей вероятности, какое-то стихотворение. Отчётливо я расслышал только последнее предложение из него: «В годы нашей безумной Весны…» Одно предложение, - но казалось, оно вбирает в себя весь остальной текст. После того, как оно прозвучало, ветер унёс последнюю страницу. А затем на сцене появился мой недавний спутник – появился и тотчас же исчез. Вместе с ним исчез и юноша. Музыканты же стали растворяться, подобно призракам.
- В юности вы были поэтом… Что же произошло? – спонтанно обратился я к профессору. И с этой мыслью перенёсся обратно в актовый зал, что отнюдь не стало для меня неожиданностью.
Перемена произошла плавно, почти незаметно. Выросшая на фоне парка стена зала какое-то время была прозрачной – тучи по-прежнему плыли вдали, - и когда под ногами очертился контур пола, листья всё ещё продолжали лететь. Профессор Рольпер стоял на том же месте и в тех же десяти ярдах от меня; выглядел точно так же, даже выражение его взгляда не изменилось (хотя, что общего имеют между собой действия в заброшенном парке с тем, что происходит в зале?).
Я набрался смелости и тоже повернулся лицом к залу. И, как и чувствовал, увидел нечто, к чему не был готов: повсюду – на спинках кресел и на полу - лежит одежда; скопления обнажённых человеческих тел… Все студенты и учителя, за малым исключением, предавались оргии. Во мне тут же смешалось желание с отвращением. Что из них настоящее? С некоторой горечью я вынужден был признаться себе: первое велико, - оно, безусловно, настоящее; тогда как второе – защитная позиция ума, обусловленная моим прошлым. Но, может быть, всего этого не происходит? Может быть, я всё ещё вижу сон?..
В памяти возник образ профессора Лео Фицхельма. Где же он? Он по-прежнему находился за трибуной, только теперь, как и его коллега, просто наблюдал за происходящим. Лицо его было одновременно умилённым и задумчивым. Я подумал: «Не такие мы и разные, чтобы быть непримиримыми».
Взгляд мистера Фицхельма остановился на мне, и до меня донёсся вкрадчивый вопрос:
- Что или кого вы здесь ищите, Вил?
- Я ищу ту, которая обратит на меня внимание, - не раздумывая, ответил я, и сам поразился своему ответу.
- Тогда почему бы вам просто не снять с себя одежду?
«Вы не можете на это отважиться, Вил? Вы стыдитесь самого себя?», - так бы это прозвучало из уст профессора Рольпера, - но его коллега был более мягким человеком, и дал дружеский совет.
- Тем более, что вам уже нечего скрывать…
Наш диалог (реальный или воображаемый) прервало обращение профессора Рольпера к залу:
- Друзья мои, вы уяснили суть нашей сегодняшней лекции. Всем огромное спасибо! Все свободны! Кто-нибудь, будьте любезны, включите свет!
Загорелся свет, и – словно его зажгли специально для меня – я тотчас же открыл глаза. Теперь это точно был не сон. Однако… надо мной склонилось прекрасное женское лицо, что прежде могло быть только во сне.
- Боже, вы всех перепугали! – слегка взволнованно прозвучал её голос. – Если так серьёзно ко всему относиться, недолго и с ума сойти!
Её рука бережно приподняла мою голову. Взгляд мой оказался на уровне её груди, и я – хоть это было для меня не важно – обратил внимание на то, что все пуговицы у неё на кофте застёгнуты.
- Постараюсь относиться ко всему проще, - невнятно, но зато с улыбкой проговорил я в ответ. – Могу ли я узнать ваше имя?
- Анна…
- Я – Вил. Должно быть, вы только что подошли ко мне… а у меня такое чувство, будто вы спасли меня…
- Понятно, почему у тебя такое чувство, приятель, - произнёс с усмешкой знакомый голос на заднем плане. – На самом деле она здесь вовсе не причём. Если кто-то сегодня и спас тебя, так это он.
Я принял сидячее положение и увидел – вместе с Анной – следующую картину: Ален Хартер помогает гигантскому пауку забраться в сумку.
- Его зовут Антуан! И он был рад знакомству с тобой! Давай дружок, давай… я знаю, ты такой медлительный оттого, что очень умный… Для меня немалая честь помогать тебе.
Мы с Анной переглянулись. Нам обоим показалось это странным и одновременно забавным.

Спустя три дня я получил от профессора Рольпера записку следующего содержания: «Здравствуйте, дорогой Вильгельм! Я приходил, чтобы лично принести Вам свои извинения. К сожалению, Вы оказались в отъезде. Завтра я улетаю на Далмак, и мы с Вами уже не встретимся.
Далеко не всегда мои слова и действия достигают своей цели, порой мне кажется, что они приводят лишь к негативным последствиям. Там, в актовом зале я испытывал страх, страх от мысли, что причиняю Вам вред. Но в то же время… я ни за что бы ни стал разыгрывать этот спектакль, если бы не верил в Вас. Вы разумный человек, и, думаю, в тот вечер с Вами произошло нечто большее, чем то, что можно было наблюдать со стороны. Если это не так – значит я просто выживающий из ума старик. Но… я видел, как после всего Вы встали, как улыбнулись той милой особе, и мне кажется, для меня не всё ещё потеряно.
Счастливо оставаться, Вильгельм! Мы обязательно ещё увидимся. Рискну предположить, это случится тогда, когда история Вильского парка приблизится к своему завершению».

Эпилог

Ты помнишь, однажды безумье
Свело нас под полной луной!
Я встал среди ночи в раздумьях,
Твоею пленясь красотой!

Как звезды тогда нам сияли
В безмолвной седой глубине!
Как юному взору сказали,
Что ты пробудилась во мне!

И ветры несли нас с тобою!
В целом свете мы были одни!
Я назвал это время Весною!
В Годы нашей безумной Весны!

Ты помнишь, как вскоре расстались…
О, разлука была так легка!
Я ушёл, ни о чём не печалясь…
Разлилась между нами река.

Уходил я всё дальше с годами.
И в тоске уж не помнил тебя.
Поглощённый мирскими делами,
Я привык уже жить, не любя.

Дни за днями бегут. Неизменно
Разум бодр в холодной войне.
Жизнь проходит меж тем незаметно,
Иногда лишь ты чудишься мне.

Дуют ветры, и, даль застилая,
Тучи вечно плывут надо мной.
Я не вижу пути и не знаю,
Как вернуться на берег родной.

Мне хотелось предать всё забвенью,
Стать никем, обратиться в ничто.
Пусть покинет меня вдохновенье,
Разум рвенья лишиться своего!

Не вернуться в твои мне объятья –
Значит, незачем вовсе мне жить!
Мой успех – это было проклятье!
Без тебя я не мог победить!

Письма юности канули в лету.
Не настало их время тогда.
С мечтою и страстью поэта
Расстался я навсегда.

Вспоминаю забытые строки,
До сердец что хотел донести.
Ухожу с проторённой дороги,
Пусть не будет иного пути.

И с мечтой молодого поэта
Обращаюсь я вновь к тишине.
И в молчаньи не слышно ответа.
Но всё чаще ты чудишься мне.

О, небо, манящее в дали!
Мы встретимся снова с тобой!
Года, что безудержно мчались,
Пронеслись уж над синей рекой!

Понял вдруг, что я только виденье!
Я – виденье твоей глубины!
Между нами одно лишь мгновенье!
Между нами всегда только сны!

Генрих Рольпер.

Продолжение здесь:
https://www.chitalnya.ru/work/3948202/

Помнишь, как строил из песка... шепот волн, необъятные дали?..
С раннего детства мы начинаем отдаляться от моря. Путь каждого из нас лежит через сушу. Наша с тобой суша - это песок и камни. Мой друг, когда имеешь дело с песком, он остаётся на тебе, от камней же следы обычно менее заметны. Песок - это чувства, ощущения, видение. Камни - это слова. Я знаю, ты хотел бы извалять меня в своем песке, а я бы хотел извалять тебя в своем. Но между нами расстояние, и мы можем только обмениваться камнями. Песок таков, что он не полетит, - твой упадет точно там, где ты, мой - точно там, где я. Но дробил ли ты камни? Делал ли из них подобие песка? Может быть, тогда ты знаешь: если сильно измельчить, они почти как песок, и, возможно, ни до кого не долетят. Лишь тот поймает их, кто окажется совсем рядом. Упорно дробить камни - рисковать быть непонятым теми, кто привык просто играть ими и ходить по ним.
Чем ближе ты к морю, тем более узнаваемый ландшафт. Чем ближе ты к морю, тем больше земля под твоими ногами готова к встрече с ним. Но из далёкой дали если ты, радующийся солнцу и близости моря, станешь бросать даже самые обыкновенные камни, будь готов к тому, что поблизости не окажется никого, кто бы мог их поймать.
Мой друг, когда проснешься ты и когда проснусь я, мы увидим этот мир совсем другим. Всё, что было, станет сном. Там, где море превращает твердь в морской песок, пути наши исчезнут, словно и не было их, словно никуда мы и не уходили, там израненные ныне руки и ноги забудут про острые камни.
Возьми это... Просто горстка камней... Я не могу бросить их далеко: они почти, как песок, - но даю тебе в руки - быть может, ты вдруг окажешься рядом...

[i]фантазии на тему вечности

Белый Огонь горел ярче самой яркой звезды. В нём отражались сны принца. Только они и могли рассказать о том, кто этот заблудший странник, что с ним приключилось, и где его планета. Рядом с принцем, не отрывая взгляда от пламени, сидел бородатый и вечно хмурый Волшебник. Напротив них расположился Мунвикус, чьей задачей было поддерживать Огонь, подбрасывая в него, как в обычный костёр, хворост. Мысли Мунвикуса, навеянные снами принца, были о далёком прошлом, и ещё о свободе, о том, как хорошо быть свободным. Чуть поодаль от Огня затаился, словно тень, Скриморфлай. Его присутствие поддерживало пламя жизни в самом принце.
Все трое знали, что такое свобода. Они были подобны ветрам вольным и вездесущим, а их сила превосходила силу бушующей стихии. Что такое страх, каждый из них давно уже забыл. Но спящий и видящий беспокойные сны принц напомнил им и о том, что так часто испытывают люди.
«Когда-то… очень давно, - говорил Волшебник, - я жил в мире, подобном тому, из которого пришёл он. Только в отличие от него у меня была самая обычная семья. Ей постоянно что-то угрожало… бедность, разлад, болезни, наводнение, другие люди. И я боялся – того, что однажды нас просто не станет, - каждый день ждал, что это произойдёт. Так и произошло. Ветер подул на горстку листьев, и она разлетелась. Кого увела бедность, кого забрало наводнение, кто ушёл из-за разлада с близкими, кого извела болезнь, кого погубили другие люди. После того я покинул родные края – с намерением научиться мудрости и бесстрашию. Никогда не думал, что по прошествии времени вернусь на свою родину, и вновь стану жить среди тех, кто желал погибели мне и моей семье. Но обретённая мудрость могла вести меня по какой угодно дороге, - всё стало одним путём. Когда я вернулся, то спас людей от очередного бедствия. Они назвали меня Волшебником, тем, кому подвластна стихия. Вот так и получилось… потеряв семью и подавшись в странствия, я открыл для себя мудрость, а открыв мудрость, помог тем, с кем некогда связывала меня лишь вражда. Но больше я не знал в своей жизни страха».
Мунвикус, увидев принца на плывущем по морю корабле, сказал: «А я когда-то жил на маленьком острове. И, кроме старика, который приютил меня в своей хижине (будучи музыкантом он увидел, как я ловко обращаюсь с музыкальными инструментами), у меня не было никого. Как-то раз к нашему острову прибыли корабли из некоего города Норфиля, что – по разговорам – находился очень далеко от нас. С них сошло на берег много людей. Среди этих людей была юная дева удивительной красоты. Я полюбил её, как только увидел. А она полюбила меня. Юным сердцам показалось, что отныне они неразлучны навеки. Но наша сказка была коротка, - ибо скоро пришло время кораблям отправиться в обратное плаванье. Моя возлюбленная стала уговаривать своего отца взять меня с собой, однако отец не хотел об этом даже слышать. Я помню, как мне было страшно возвращаться в одиночество. Помню, как смотрел на неё в последний раз… как провожал взглядом корабли, как продолжал стоять на берегу после того, как море опустело. А когда потом вернулся в хижину, то увидел, что старик мой находится при смерти. Мне казалось, страх и безысходность вот-вот поглотят меня, я просто умру в тот же вечер вместе с ним. Но тогда - понимая, что со мной происходит - старик улыбнулся – как будто ничего не происходило - и сказал: «Уходя, я хочу тебе кое-что дать». И он дал мне то, чего не было ни у одного другого человека, вот эту звёздную гитару. Я навсегда запомнил его последние слова: «Нет более ценной вещи на свете, если сердце твоё так же живо, как её струны». С той поры я не ведал страха».
При виде юного мечтательного принца стал вспоминать и Скриморфлай: «В те далёкие времена… в те очень далёкие времена я тоже жил в королевской семье и тоже любил мечтать. Кто-то однажды сказал, что в мечтах мы обретаем крылья. Но для меня это была не новость, - казалось, я всегда это знал. Не имея никаких дел и забот, я мог проводить в грёзах, столь непохожих на обычную жизнь, напролёт дни и ночи. Люди говаривали обо мне: «Наверно, нигде и ни в какие времена не жил ещё на свете такой мечтатель».
Но как-то раз повстречал беззаботный юноша мудрую женщину. И она сказала ему: «Твои грёзы не всегда будут с тобой, однажды наступит день, когда все они исчезнут. Помни о том, что такой день наступит». Юноша спросил у женщины: «Неужели кто-то явится, чтобы отнять их у меня?» Женщина ответила: «Смерть лишает людей всего, и грёз в том числе. Но в твоём случае не она лишит тебя их…» «Кто же тогда?» «Ты сделаешь это сам». Видя, что юноша озадачен и опечален её словами, она улыбнулась: «Помни о крыльях, которые несут тебя в царстве грёз». «Что они будут значить для меня?» - спохватился юноша, когда мудрая женщина была уже далеко. И услыхал в ответ: «Ты станешь странником Вселенной!» Тогда я не понимал… как может случится, что я поступлю с собой так, как поступает с нами смерть, и какой смысл в крыльях без самих грёз. Но её слова не давали мне покоя. И со временем я стал замечать, что не могу, как прежде, предаваться фантазиям и мечтам.
Какими бы удивительными они не были, я чувствовал себя заключённым в них.
Однажды, спустя много лет, мне случилось подняться на высокую гору. Вершина той горы находилась далеко за облаками и когда-то казалась мне совершенно неприступной. Со всех сторон меня окружила пропасть, которая прежде внушала страх. Но, находясь в шаге от неё, я знал лишь то, что очень долго шёл, и что обратной дороги нет. И я прыгнул, - отдав тем самым себя и свой маленький мир миру огромному, бесконечному. Тогда-то и начался мой путь».
Как только Скриморфлай закончил рассказ, принц заговорил во сне: «Нет, не могу ехать… ехать некуда. Что будет с нами?.. Где мы будем теперь?!» В его голосе слышались безысходность, страх, отчаяние. Мунвикус и Скриморфлай взглянули на Пламя, на неумиротворённые сны несчастного, но оно ничего больше не сказало. Они перевели взгляд на Волшебника, - но и у него по-прежнему не было ответа.
После этого безмолвие вновь воцарилось среди четверых.
Молчали они. Молчал мир, окружающий их. Молчало Пламя. Снаружи тишина была полной. А в глубине - только неотчётливые сны принца нарушали её. Мунвикус, Волшебник и Скриморфлай были сами воплощения тишины – она сквозь них протекала, она наполняла их.
Когда бодрое, многоголосое утро сменило ночь с её безмолвием, Пламя угасло. Солнечный свет расшевелил Волшебника, а тот в свою очередь – волнуясь за принца – побеспокоил Скриморфлая. Мунвикус же давным-давно бодрствовал, - так как для того, чтобы вернуть заблудшего странника на родную планету, нужно было запастись хворостом для Огня.
Птичьи трели заливали лес. Мунвикус называл их «звонким пением тишины». Он сам любил аккомпанировать голосам утра, и знал множество произведений, многие из которых когда-то сочинил сам. Всякий раз, как только начинал брезжить рассвет, оживали струны его гитары. Чаще всего ему случалось встречать утро на Флоре, а потому его слушателями обычно были цветы и старинные уркулы, живые растения, которые неизменно сопутствовали ему на этой планете. Скриморфлай тоже любил музыку Мунвикуса, но всё же больше слушал тишину. Иногда он рассказывал о том многозвучном мире, что живёт в его тишине. «Ни одному инструменту – кроме разве что звёздной гитары Мунвикуса – не повторить в точности те звуки», - таковы были его слова.
. Но вот солнце пошло на закат. Над укрывающей мир темнотой стали появляться звёзды. И как только пучок хвороста лёг на старые угли, Пламя вспыхнуло – с такой силой, будто само стремилось разгадать загадку принца.
Казалось, что на этот раз в нём отражались вовсе не сны, а окружающий мир. Вот только луна была другой... холодной и далёкой, как если бы намерилась покинуть планету, отправиться в странствие. А лик планеты излучал скорбь и погибель. Это была всеобщая скорбь. Для принца, как и для всех остальных жителей, наступили Великие Перемены.
Холодные призрачные воды циркулировали в бескрайности, обволакивая маленькую планету. Всё исчезало, растворялось в них; неумолимый холод отнимал у жизни её дыхание. Всё более пустынной и заброшенной становилась она, одинокая в целой Вселенной.
И вот уже никто и ничто не скажет, куда ушла жизнь. Никто и ничто не встретит восход Солнца, - да и будет ли восход? Теперь уже нет ничего, что могло бы откликнуться на свет далёких звёзд, и ничего, что бы содержало в себе память о прошлой жизни или хоть какую-то её крупицу. Рано или поздно наступают эти Великие Перемены.
Последнее, что запомнил принц, это абсолютную пустоту и родную планету, уже успевшую погрузиться в вечный холод и забвение. Ещё совсем недавно – казалось ему – она, содрогаясь всем своим существом, звала его, звала всякого, кто мог услыхать её зов, а теперь… безгласно и стремительно уносилась в даль, превратившись в бездыханную чёрную бездну.
Так он и оказался в Неизвестности. А потом его нашли трое странников и взяли с собой на планету Белых Огней, где он продолжил свою прежнюю жизнь, но только во снах.
Однако Пламя показало, что невозможно вернуть принца к жизни и к его прошлому. А значит…
После того, как Белый Огонь превратился в обычный костёр, они отправились в путь. Волшебник, Мунвикус, Скриморфлай… с ними был и проснувшийся принц. Мунвикус, который никогда не расставался с гитарой, играл на ходу одно своё произведение. Оно нравилось Волшебнику, его знал Скриморфлай, и его впервые услышал принц. Оно называлось «Смущённая ночь». В ту ночь странник посвятил его прекрасной деве, которую повстречал когда-то, и кораблям далёкого Норфиля.

КОНЕЦ.

[i]Фантазии ( этюд первый: " О чём твои мечты?")
Посвящается тем, кто чувствует, что их время прошло.[/i]

- О чём твои мечты? - спросила она, эта прелестная незнакомка.
Мне вспомнилось, как бывало сложно в таких случаях подобрать слова и приходилось что-то вытаскивать из себя с тем, чтобы избежать этой идиотской напряжённой мины растерянности. Наудачу сейчас было не так, совсем не так.
- Мечтаю узнать тебя лучше.
Она улыбнулась, и её улыбка была продолжительнее, чем эпизод, который её вызвал.
- Сначала я тебя, ты не против?
Теперь улыбнулся я, - как бы издалека являя готовность двигаться в любом выбранном ей направлении.
- А вообще, о чём?
- Мечтаю жить в таком мире, где бы друг друга люди встречали примерно с такой вот улыбкой, как была сейчас у тебя.
Она улыбнулась снова, но на этот раз я почувствовал, что она ждет от меня более полного ответа, что ей интересно и она хочет услышать меня, а не только лёгкие, пусть и милые, отмазки.
"Она настойчива, как и почти все женщины - чертовски прямолинейна, ей нужно сразу прояснить для себя суть" - успело промелькнуть во мне. И, кажется, я был уже где-то в облаках... от того, что, как и она, не любил игру под названием "угадай, кто я?", не любил, так как знал, что отгадка зачастую не стоит потраченного на неё времени.
- Ну тогда... Представь себе мир, в котором люди просто рады встречать, рады видеть друг друга, причем как знакомых, так и незнакомцев... То есть такой, где бы тепло, доверие не сквозь стены, а через открытые двери попадали бы почти в каждый дом. Ведь на это не нужны никакие причины, напротив, всё для этого есть. Это первое, что приходит на ум... дело в том, что я работаю водителем, езжу по Европе, и почти в каждом бюро, куда прихожу с документами, люди очень приветливые. А на улыбку волей-неволей отвечаешь улыбкой. И хотелось бы жить в таком мире, где мы могли бы беспрепятственно обмениваться друг с другом теплом, заботой, в общем, одним словом, энергией. Пока что выходит, что я не живу в нём, а лишь иногда захожу в него ненадолго.
Я мечтаю проснуться там, где в помине нет никакой войны; где политикам не нужны в личной собственности яхты, дворцы и тому подобное, - просто потому, что это глупо, потому, что всё это существует для всех в открытом доступе; где они с удовольствием ездят на работу на велосипедах или там на скутерах, встречаются друг с другом в баре за бокалом пива, вместе со всеми болеют за любимую футбольную команду и больше всего мечтают о том, чтобы надолго забыть все свои важные дела.
Проснуться там, где плачут только дети: либо совсем маленькие, которые не могут не плакать, либо те, у кого плачь вскоре переходит в беззаботный смех... Или плачут сопереживая, а ещё, конечно, от счастья. Нет, безусловно, слезы тоже нужны - как и смех, они проясняют разум. Только не должно быть слёз горя или как можно меньше их.
Где люди свободно выражают свои чувства и мысли. Где влюблённым ничто не мешает целоваться в людных местах, тем самым заражая и вдохновляя прохожих. Где наши слова и мысли растворяются нам на счастье.
Да я, похоже, знаю такое место. Это же и есть наша Земля. Мы уже в раю, или в одном шаге от него. Но многие из нас избирательны в вопросах веры, надеются на невероятное и стремятся к нему, не замечая его в очевидном, простом, повседневном.
- А если бы... Если бы всё это сбылось, тогда о чем бы мы мечтали? - спросила она, вдруг легко перепрыгнув через все другие возможные вопросы, и напомнив мне этим прыжком меня самого.
- Думаю вот что...это желания ведут нас в тупик. А мечты это то, чего мы на самом деле хотим. За желанием обычно стоит скука, которая как будто требует от нас, чтобы мы постоянно чего-то желали. Когда исполняются мечты, исчезает некий барьер между тобой и миром, между тобой и жизнью. Говорят, счастья много не бывает. Это правда. Быть счастливым, счастливой - в этом и заключается наша природа. Мечта - это билет в жизнь без границ. А с желанием мы попадаем на ограниченное шоу, которое, конечно, рано или поздно приедается.
- Ты всегда такой? - с некоторым удивлением спросила она.
- Какой такой? - не совсем понял я.
- Ну, такой... философ?
- Что ты, обычно я просто старый пердун.
Она прыснула от смеха, но к ее смеху тут же примешалось смущение.
- Зачем ты так о себе?..
- Так и есть, это правда. Большую часть времени я просто старый пердун. Окей, можно ещё добавить к этому неудачника и любителя приложиться к бутылке.
- По моему, ты всё таки наговариваешь на себя, - немного взвесив, но с некоторой всё же наивностью произнесла она. - К тому же, какой ты старый, если тебе ещё нет и пятидесяти?
- Я из тех, кто состаривается раньше времени. Я могу в этом признаться. Не говорил бы так, если бы предовался от этого унынию, жалости к себе, или чему там ещё... Просто прошло время, когда от подобных мыслей, впрочем, куда менее ироничных, я мог бы почувствовать себя несчастным. Хотя... справедливости ради - ну, да, философ, если философом считать того, кто просто иногда видит свет в окне.
Выйдя из летнего ресторана, мы - как то само собой так получилось - взялись за руки.

Это было со мной... кажется, совсем не много раз и очень давно. Какое счастье испытать это снова! Вот только... узнать лучше эту прекрасную незнакомку мне так и не довелось. Я мысленно попрощался с ней, сообразив, что вот-вот она растворится. И она растворилась.

Большой белый дом ничем особенно не выделялся среди прочих домов, расположенных на южной окраине одного тихого городка. Он имел в точности такую же – в виде ромба, продолговатую, с возвышенностью, находящейся не совсем посредине – крышу, изогнутые края которой далеко выдавались за глинобитные стены (словом, походил на гигантскую сидящую в гнезде птицу), и серое ползучее растение, увивавшее его со всех сторон, и чуть ли не каждый дюйм его главной фасадной стены, растение, без которого, пожалуй, его нельзя было и представить себе (правда, могло показаться, что на самом деле его оплели вырвавшиеся наружу корни того старого дерева, что росло рядом с ним). Но сегодня только на его крыльце (или на крыльце только одного из таких своеобразных деревенских строений) можно было увидеть молодого джентльмена невысокого роста, незадолго до своего появления на нём уже привлёкшего внимание нескольких беззаботно прогуливавшихся здешних жителей.
У джентльмена была на голове белая фетровая шляпа, и такого же цвета саквояж стоял у его ног. Не всякий наблюдатель, который примечал в своём городке каждого встречного и которому запоминался не только внешний облик его, отметил бы с первого взгляду, что этот, словно бы застывший в длительном ожидании, обычный или не совсем незнакомец, между тем, решительно напоминал кого-то.
А тем временем мало-помалу сгущались сумерки. Струи прохлады плавно рассекали застоявшийся дневной зной, привнося вечернюю свежесть, снова приводя в движение всё вокруг. Местность всё глубже погружалась в колыхающееся море цикад, птичьих трелей и гомона, всё больше отдалялась и укрывалась от ещё не потемневшего неба.
Не пройдёт и часу, как ранний вечер уподобится ночи, и крыши домов станут похожи на огромных безглавых птиц. Но как только из окон польётся свет, дома превратятся в батискафы, те, что бесшумно и едва заметно плывут у самого дна, находя в видимом лишь для них пространстве путь среди леса водорослей.
Держа руки в карманах – так, что створки пиджака от этого натягивались, - джентльмен, молча, глядел в сумерки. Иногда поднимал голову и подолгу рассматривал россыпи звёзд, быть может, ища в ней знакомые рисунки.
Но вот, в поле зрения прокрался уголок жёлтого квадрата, лёгшего на землю за углом дома. Обратив внимание на эту деталь, джентльмен медленно повернул голову – казалось, с некоторой настороженностью – и посмотрел в другую сторону.
И почти в тот же миг там, куда он направил взор, среди кустистых зарослей и тонких деревьев возникла движущаяся фигура. С расстояния приблизительно в сто пятьдесят шагов молодому джентльмену привиделось что-то вроде реющего разноцветного флажка.
Как ни странно, не похожая вдалеке на человека фигура именно человеком и оказалась. В нём было около семи футов росту, и при этом он имел особую манеру ходьбы, - джентльмену, стоящему на крыльце, виделось в ней зловещее сочетание быстроты, стремительности с хладнокровием, завораживающей лёгкостью.
На нём была (а точнее, лишь слегка касалась его плеч) жёлтая накидка, которую встречный поток воздуха превращал в парус, под ней клетчатая рубашка, а на ногах тёмные просторные брюки; головной же убор его имел форму и цвет, похоже, в точности те же, что и упомянутая выше шляпа джентльмена.
Поравнялся с калиткой, ведущей во двор дома, прохожий неожиданно свернул. Он остановился, подойдя вплотную к частоколу, и обхватил руками колья. Теперь можно было без труда разглядеть и его самого. Смуглая кожа, заострённое продолговатое лицо (явно незнакомое), выразительное, пожалуй – и в этой выразительности просматривалось что-то диковинное; вдобавок ко всему длинные, как смоль чёрные волосы. Разумеется, и мимолётного взгляда на такую внешность достаточно, чтобы понять: её обладатель отнюдь не уроженец здешних мест.
Между двумя незнакомыми друг с другом людьми, в молчании глядевшими друг на друга, не ощущалось особого напряжения, однако молодой джентльмен всё же почувствовал некоторое беспокойство, и это побудило его задать стандартный в такой ситуации вопрос. Но вопрос этот не успел слететь с его уст – на какое-то мгновение пришелец опередил его:
- Могу поклясться, друг, в том, что неплохо знаю тебя, хотя виделись мы с тобою только раз, и, причём, давно.
- Знаю ли я вас? - отозвался джентльмен в чёрном пиджаке. В его голосе и вправду была заинтересованность, более того: этой заинтересованности не предшествовало никакое иное побуждение.
Эти слова как будто немного смутили долговязого незнакомца. В его взгляде что-то изменилось, однако сложно было понять эту перемену. Лицо его стало лошадиным, и ещё более диковинной от этого стала в целом его внешность. А голову он наклонил вперёд так, что она свесилась по эту сторону частокола. Но потом незнакомец, чуть приподняв и повернув её, посмотрел куда-то в сторону – при этом прядь чёрных как смоль волос упала с его плеча, - и тем самым как бы «вернул вещи на свои места».
- Я в этом нисколько не сомневаюсь. Если угодно, моя фамилия Трейдор… Теодорос Каст, - добавил он, но словно бы не для того, чтобы молодой джентльмен узнал его полное имя, а ради игры, игры, известной только ему или, быть может, только им двоим. - Годы жизни в этой провинции не задерживают старость. А для некоторых она наступает что ни день. И, похоже, как раз сегодня в этом доме собрались одни старики…
- Я всё время пытался понять, кто вы… Почему, кстати, сейчас вы сказали, что мы встречались только раз и притом давно?
Долговязый незнакомец молчал и улыбался. Выражение его глаз наводило на мысль, что он спокоен и расслаблен. Казалось, он просто ждёт, когда молодой гость сам ответит на свой вопрос.
А стоящий на крыльце джентльмен тем временем смотрел в небо.
- Вы сказали Трейдор… Теодорос… Теодорос Каст.
Настроение его менялось, - вероятно, становилось более игривым, как и у его таинственного собеседника.
- Это слово я прочёл над входом в ту мечеть, - ведь так? Не знаю, что оно означает, но… - он пристально посмотрел на незнакомца (и тот как будто уменьшился в росте), - кое-что, во всяком случае, уже ясно.
Пришелец сказал на это что-то такое, что сложно было разобрать, так что джентльмен уловил только общий смысл сказанного. Получилось, что несколько предложений свелись к какому-то одному короткому вопросу, или даже намёку на этот вопрос.
- Там, возле мечети есть питейное заведение. В нём, помимо прочих посетителей, двое стариков…
Незнакомец продолжал наблюдать за тем, как из отрывочных воспоминаний молодой гость пытается воссоздать одну из множества утерянных картин прошлого:
- Двое стариков, один из которых вечно слушает другого, рассказывающего ему какие-то истории…
- Очень занимательно…
- В одной его истории, кажется, упоминались вы. Да… это были вы. Только у вас была иная внешность и, надо полагать, иная фамилия…
Незнакомец широко улыбался.
- Знаете, чего я не могу понять… как иногда случается так, что вспоминаешь то, чего никогда не было или узнаёшь место, где никогда не бывал, а точнее, которого на самом деле нет?
Не успел он это произнести, как увидел в руке пришельца какой-то красный кружок. Показалось, что это обрезок цветной бумаги, но на самом деле это был… фонарик. Пришелец по фамилии Трейдор направил его на старое раскидистое дерево, растущее внутри двора. Освещённая часть древесного силуэта выглядела как отдельная картина, и чем дольше джентльмен смотрел на неё, тем больше деталей в ней замечал. Но удивляло то, что все выхватываемые у темноты части картины мало походили одна на другую.
- В это трудно поверить. Неужели это одно и то же!
- Но ведь всё очень просто.
И пришелец спрятал фонарик, самый что ни на есть обыкновенный. Было в мелькнувшем этом эпизоде что-то забавное, даже детское.
- Вы ведь сами много раз произносили эти слова…
- И всё-таки, как же сложно понять простую истину! Да я, кажется, и сейчас не совсем понимаю…
Трейдор сверлил молодого джентльмена взглядом, который тот не смог бы описать никакими словами. А через мгновение он уже шёл впереди по тропе, которая должна была вести вдоль дома. Правда почему-то она всё дальше уводила от него. Молодой джентльмен шёл за своим провожатым, стараясь не потерять его из виду, и, невзирая на очевидную странность происходящего, вопросов не задавал. В итоге тропа привела их к тому же самому дому, но только к обратной его стороне. Они остановились под ивой, где стояла скамья, и красно-жёлтым светом горел подвешенный над нею фонарь.
- Здесь тоже есть вход, – с некоторым удивлением и больше самому себе сказал молодой джентльмен. – Конечно же, он был здесь всегда...
На маленьком крылечке покачивался от ветра тусклый светильник. Слабо освещаемая им дверь выглядела массивной и очень ветхой. В окошке, которое находилось возле двери, было темно, и казалось, что дом спит. А раз дом спит, то дверь должна быть закрыта. Вероятно, молодой джентльмен подумал именно так, когда неуверенно потянул её на себя. Но она легко подалась. Сразу же за порогом находилась лестница, ведущая наверх. Со второго этажа - не то чердака, не то жилого помещения, - на верхние её ступеньки проливался свет. Она привела джентльмена в большое по размеру, но практически пустое помещение. В нём никого не оказалось. Почему-то очень медленно и осторожно он пошёл по дощатому полу, вслушиваясь в каждый свой шаг. Остановился. Постояв некоторое время (словно в воспоминаниях), присел на корточки и тотчас же принялся разбирать пол. Молодой джентльмен как будто знал, что и в каком месте половицы не прибиты и не плотно пригнаны. Оказалось, что и часть потолочного настила под ними разбирается также легко. Сидя на коленях, он наклонился вперёд, и тут же до него донеслись человеческие голоса (быть может одновременно с воспоминаниями о далёком детстве).
В помещении, находящемся под ним, ярко горел свет. А вот и сами люди. Похоже, он ожидал их увидеть, но не ожидал, что их будет так много. Все стояли цепочкой вокруг кровати, на которой лежал младенец. То место, где он лежал, было освещено ярче, чем остальная часть комнаты. Чтобы лучше всё разглядеть, джентльмен опустил голову ещё ниже, так, что она уже почти свесилась с потолка, но потом резко поднял корпус. Закрыв дыру в потолке и в полу, встал и решительно направился обратно к лестнице.
Люди, находящиеся в доме, имели одну особенность. Все они были в преклонном возрасте. Когда молодой гость вошёл в заполненную ими залу, некоторые из них, едва лишь приметив новичка, перенесли всё внимание на него. Эти ветхие старики, казалось, в любой момент могут просто рассыпаться, а их взгляд… что ещё он означал, как не бесконечный, немой вопрос, на который никто бы не дал им ответа, но который всякий раз отпадал сам собой?! Джентльмен кивнул в знак приветствия и, не останавливаясь, прошёл вперёд, словно бы сквозь них.
На кровати лежал вовсе не младенец. Это был старик, хотя и выглядел он значительно моложе других. Впрочем, молодой гость не успел его рассмотреть, ибо сразу же упал на колени с рыданиями. Кто-то в этот момент положил ему на плечо руку – правда, было непонятно, то ли его хотели просто утешить, то ли в связи с чем-то обратить на себя внимание. А кто-то сказал какие-то слова, которые прозвучали странно, ибо не имели никакого отношения к тому, что здесь происходит. Джентльмен стёр с лица слёзы и поднял голову. Он не видел вокруг никого, кроме старика, который тем временем, полусидя, о чём-то рассказывал присутствующим (молодого гостя при этом он не замечал). Слёзы, которые невозможно было сдержать, так и катились по лицу. И вот уже, стоя на коленях возле кровати, молодой джентльмен вместе со всеми молчаливо слушает рассказ.
«Когда-то ведь и я был путешественником. Хоть любой из вас скажет, что я и из дому-то своего редко выходил. Жена моя, она вон давно уж странствует, а никто о странствиях её ничего рассказать не может. Да, было время, был и я путешественником, а теперь, видать, оно закончилось. Умираю я – будет у вас скоро на одного соседа меньше».
После этого старик обвёл хитроватым взглядом лица гостей. Один из них, тот, кто выделялся очень необычной бородой (она больше напоминала древесную стружку, и придавала его лицу сходство с солнцем, изображённым детской рукой), отреагировал на его слова тряским, беззвучным смехом.
А потом внимание молодого джентльмена привлекли вошедшие в залу люди, явно непохожие на всех остальных и, предположительно, вообще посторонние. Их было четверо, а может быть и пятеро, все достаточно молоды. Одеты одинаково: в чёрные костюмы и белые рубашки без галстуков. Самый высокий из них поигрывал тростью с золотым набалдашником. Создавалось ложное (и именно ложное) впечатление, будто человек этот (а раз он, то, стало быть, и остальные) принадлежит высшему сословию. Лицо его имело грубые, пожалуй, даже уродливые черты. Но, впрочем, поведение этих людей не было и – по ощущению – не должно было стать вызывающим, как могло бы показаться поначалу. Они вели себя вполне пристойно, а признаки неуважения в них к другим могли быть замечены разве что теми, кто этого более всего от них ожидал. Ясно было только то, что они пришли сюда не просто так. Их привело какое-то дело… но - как тут же выяснилось – не к кому иному, как к нему.
В следующее мгновение молодой джентльмен оказался на другом конце комнаты в обществе нескольких совершенно незнакомых ему молодых людей. Он не стал дожидаться, пока они его позовут, чем смог вызвать у них некоторое удивление.
- По делу о наследстве... – начал, поворачиваясь к нему высокорослый, чьё лицо сейчас уже не казалось таким грубым. – В этом деле есть определённые пробелы, которые мы, - сделал он тонкую паузу, - с вашей помощью должны устранить.
Второй человек достал из внутреннего кармана сложенный пополам лист бумаги. Раскрыл его, положил на стол. Было заметно, что бумага содержит некий текст. Склонившись над ним и изучая его, словно карту местности, произнёс:
- Так-с, надо посмотреть…
Высокорослый, который наверняка ожидал от него более зрелой мысли, продолжил:
- Вы должны понять, что по нашим законам нет необходимости в соблюдении формальностей. У нас, как ни у кого другого, всё предельно просто. Вы можете получить наследство в эту самую минуту без всякого всего.
Второй человек сказал, отрываясь от текста:
- Однако, как мы уже сказали, есть некоторые пробелы…
- Что касается денег, то вы можете получить всю сумму сразу – мой саквояж…- он поднял и покачал в руке большую и явно увесистую чёрную сумку – в обмен на ваш.
Молодой джентльмен спохватился, ведь он тоже шёл сюда не с пустыми руками… Но белый саквояж никуда не пропал – он стоял у его ног.
- Пожалуй, – с некоторой неуверенностью отвечал он, – пожалуй, мы не станем с этим торопиться.
Высокорослый не замедлил передать сумку другому человеку, который сжал её, будто с этого момента она стала его плотью и кровью. А молодой джентльмен, похоже, немного пожалел о том, что эта вещь перешла не к нему, - он посмотрел на свой белый саквояж так, как если бы задался вопросом: что в нём такого ценного? К тому же деньги передавались ему на законном основании. Вероятно, он не успел прочувствовать ситуацию и совершил ошибку, которую уже невозможно будет исправить.
- Я говорил вам, у нас всё чрезвычайно просто и доверительно. И мы любим быстро решать даже дела подобного рода.
- Как мгновение решает всё, - добавил второй.
Лист бумаги с печатным текстом, лежавший на столе, был сей момент свожен и спрятан обратно в карман.
- Таким образом, пробелы существуют теперь с другой стороны, - снова прозвучало из уст второго.
- То есть?.. – попросил его пояснить кто-то.
- О каких пробелах идёт речь? – немного взволнованно, с недоумением спросил молодой джентльмен.
- Этот человек! – указал высокий на низкорослого, но плотно сбитого, коренастого субъекта, стоящего рядом с ним, единственного из них, кто по неизвестной причине до сих пор был повёрнут к молодому джентльмену спиной. – Он тоже приехал, чтобы делить наследство. Теперь у него будут вопросы…
Поводив плечами, точно разминаясь, коренастый джентльмен повернулся лицом. Внешнее уродство его было столь же очевидным, как и физическая сила, что только добавляло ему преимущества.
- Его зовут Джейкоб, Джейкоб Трейдор.
- Не может быть! – машинально, но не утратив окончательно хладнокровия, отреагировал молодой джентльмен.
- Это парень, который познакомил нас с той девушкой, - поведал коллегам стальным голосом Джейкоб Трейдор.
Было ясно: ситуация становится предельно напряжённой. Но, осознав это, молодой гость понял, судя по всему, и ещё кое-что, в результате чего решил, что ему не стоит сопротивляться – независимо от того, что они собираются с ним сделать. И ненадолго люди в чёрных костюмах растворились. Пребывая в состоянии отрешённости, молодой джентльмен увидел девушку, сидящую за спинами пожилых гостей, возле окна. Кто она и когда вошла в дом, значения не имело. Девушка выглядела чувственной и страстной, в глазах её светилась тоска. Рядом с ней стояла женщина в возрасте - с не менее экспрессивной внешностью, - которая вполне могла бы оказаться оперной певицей. Всего вероятнее, своим присутствием она утешала её.
- Верно, я тот самый парень, - сказал он, повернувшись к людям в чёрных костюмах.
Высокий улыбнулся – вполне дружелюбно – и с некоторой задумчивостью, которая как будто была несвойственна ему, покрутил в руках трость…
- Джентльмены, я готов. Вы уже выиграли эту игру, и теперь нам предстоит поскорей её закончить.
Четверо из пятерых переглянулись. Не обменялся ни с кем взглядом только человек, именующий себя Джейкобом Трейдором, чьё непроницаемое для чувств лицо могло выражать только холод и непоколебимость. Этот субъект, будучи не способным испытывать симпатию к кому-либо, взялся сразу же за револьвер, который неприкрыто торчал у него из-за пояса. Пронаблюдав за этим, - по-видимому, не без некоторого волнения, - молодой джентльмен окинул комнату и находящихся в ней людей прощальным взглядом. Наверняка, он хотел увидеть старика, но это можно было сделать лишь в том случае, если бы он пробрался сквозь закрывающую его толпу, но такие действия в данной ситуации выглядели бы бессмысленными.
- У него руки по самые локти в крови. Если ты не застрелишь его, узнаешь, что такое настоящая боль, - сказал ему перед выходом из дома кто-то из джентльменов в чёрном.
Однако же, это послужило неплохим напутствием… Молодой гость улыбнулся, вспомнив о револьвере и нащупав его у себя за поясом. Вероятно, для того, чтобы удостовериться, что это действительно оружие, а не что-то другое, он вынул его и поднёс поближе к свету.

Они стояли на улице, в желтоватом свете, что лился из окон дома. Люди в чёрных костюмах, которые со странным спокойствием взирали на разворачивающееся перед ними действо; Джейкоб Трейдор, словно бы являющийся частью этих джентльменов, с тем же выражением лица, что и у них, смотрел на своего соперника, тоже готового в любой момент нажать на курок. И пауза между ними вот-вот должна была прерваться. Очевидно, именно поэтому молодой джентльмен в белой фетровой шляпе обернулся и посмотрел на дом. Он улыбнулся чему-то, глядя на жёлтоватый свет и силуэты людей в окне; и в этот момент ощутил острую боль.
Опустошая барабаны револьверов, они смотрели друг другу в глаза. Джейкоб Трейдор, точно так же, как и его соперник, получал пулю за пулей, но, невзирая на это, шёл вперёд. Его нисколько не меняющаяся походка наводила на мысль, что убить его было ничуть не легче, чем разбудить в нём какое-либо чувство. Барабаны одного и другого опустели практически одновременно. Молодой джентльмен отбросил не нужную более вещь в сторону. То же самое сделал и Джейкоб Трейдор, но в другой его руке блеснуло лезвие ножа. А люди в чёрных костюмах продолжали бесстрастно наблюдать. Возможно, в том, что происходило, не было для них ничего нового.
- Ты доволен нашей встречей, парень?
Но и молодой джентльмен нашёл, что сказать в ответ:
- Я-то думал, по случаю моего визита ты устроишь настоящую бойню, а ты оказался очень даже милым.
После этих слов он упал на землю. Но глаза его, глядящие в звёздное небо, оставались живыми. Приблизившийся Джейкоб Трейдор занёс над ним нож. Он присел на корточки, без малейшего интереса глядя на поверженного соперника, которого тем временем захлестнула волна нестерпимой боли. Молодой джентльмен видел его холодный, беспощадный взгляд, говорящий об отсутствии в этом человеке всего человеческого. Несмотря на боль, он продолжал смотреть ему в глаза, как будто верил, что увидит в них что-то другое. И ему показалось, что он увидел. В глубине их зажглось нечто. А большего он и не ждал, этого было достаточно. Молодой джентльмен улыбнулся, прикрыл глаза, а когда снова открыл их, его тело плыло над землёй. Или, может быть, это незнакомец по имени Джейкоб Трейдор и все остальные, не сходя с места, стали постепенно от него отдаляться. Приподняв голову, он смотрел на них, они на него. Последней вещью, замеченной им на той тающей в отдалении картине, был его белый саквояж.
Долетев до частокола, тело молодого джентльмена поднялось вверх – ровно настолько, насколько это было нужно для того, чтобы не зацепиться за него. Затем оно поднялось выше. И вот уже почти поравнялось с верхушками деревьев.
Ещё немного и похожие друг на друга дома, и густая растительность тихого, таинственного городка останутся далеко внизу. Прощаясь с ним и его загадочными жителями, молодой джентльмен бросил взгляд вниз и увидел беззаботно шагающего по дороге мальчугана. Или, может быть, это паренёк первым заметил его и поздоровался с ним.
- Этой ночью умер ваш отец, - сообщил он.
У него был приятный, добродушный голос.
- Я никогда не видел своего отца, - отвечал на это гость, продолжая отдаляться…
- Он в том доме, где горит свет!
Молодой джентльмен не мог не улыбнуться ему и не помахать рукой в знак прощания. На что паренёк ответил такой же тёплой, лучистой улыбкой.


На основе осознанных сновидений

Я умер.
Удивительно или нет - случилось это примерно так, как я себе и представлял. Сердце… жгучая, быстро растекающаяся по телу боль – онемение. Осознание того, что живёшь в последний миг, - с чувством тревоги, неуспевающим за болью, и одновременно с облегчением.
На мне всё черное: пальто, штаны, туфли, шляпа. Пожалуй, так и должно быть...
Я толкаю дверь спальни, но выхожу не в общий коридор, а сразу на улицу, в дневной свет. И меня окружает не город, а деревня. Мой старый дом, участок… где я провёл лучшую часть своего детства. Помню, что дом давно не принадлежит мне, в нём живут другие люди, и, наверняка, многое из того, что меня окружает (если не всё) выглядит теперь иначе.
Выдвигаю засов, открываю дверь сарая… сквозь щели между досками пробивается луч солнца, запах сена, соломы… Выкатываю наружу велосипед. Я как будто знал, что он здесь стоит. На нём ездил ещё мой дедушка, или… у него был другой, которого давно уже нет? Этот старый чёрный велосипед – будто часть меня, - кажется, он был только моим, и я никогда с ним надолго не расставался. Привычно перебрасываю через седло ногу (и это действие символизирует вечное повторение чего-то… вечное продолжение, продолжение пути – после очередной остановки), трогаюсь с места. Едет удивительно легко, даже под горку… не требуется ни малейших усилий.
Я словно всегда здесь жил, - даже когда меня здесь не было. Я так и не смог почувствовать себя рыбой в воде в современном мире. Так и не научился извлекать выгоду из пользования его высокими технологиями. Мои попытки добиться в нём чего-то больших успехов не принесли, и ещё в начале пути во взрослую жизнь я догадывался о том, что так будет. Решив ввязаться в эту игру, я долго шёл – чтобы в итоге вернуться к тому, с чего начал…
Песок шуршит под колёсами. Велосипед едет сам… можно вообще им не управлять.
Останавливаюсь возле того огромного дерева, мимо которого проходил и проезжал бессчётное множество раз. Оно такое, каким я его помню… вот только давно уже спилено. Значит ли это, что к чему бы я не прикоснулся, есть лишь память о вещи, а не сама эта вещь? Значит ли это, что смерть ещё более иллюзорна, чем жизнь? Но тогда почему со всем, что я вижу и чего касаюсь, ощущаю родственную связь?.. Трогаюсь с места, слегка надавив на педаль… Быть может, когда время перестаёт властвовать над нами, наша память оживает? А сны, которые прежде были всего лишь снами, становятся явью?.. Может быть, иллюзия… а может быть, просто наша внутренняя реальность.
Всё также, как и в том мире, только безлюдно – но, вероятно, не потому, что здесь никого нет, а потому, что я сам хочу, чтобы никого не было. Я словно утоляю жажду, жажду свободы и одиночества, которых мне так часто не хватало при жизни. Но при этом уверен: рано или поздно обязательно встречу кого-нибудь, - и, как знать, возможно, эта встреча воплотит мою давнюю мечту о ком-то близком мне.
Тихое шуршание песка… ямки, канавка… вдоль дороги тянутся заборы, дома… а вот и старенький колодец. Останавливаюсь, чтобы попить воды. Ставлю ведро на край аккуратно – чтобы не упало вниз. Зачерпываю из него ладонями воду, осознанно делаю каждый глоток. Такая же на вкус, как и настоящая! Выходит, это правда?.. Насчёт памяти? Или я просто только что умер, и ещё не успел её потерять? Может быть, и так… может быть, это всё иллюзии агонизирующего мозга, неистовое цепляние за жизнь, рисующее красочные картины. Но тогда, как же выходит, что я безмятежно думаю об этом?..
Я знаю: это только начало. Сколько времени прошло с той минуты, как я умер? Возможно, только минута и прошла. Сейчас - разгар дня, ослепительно светит солнце. Но ведь так будет не всегда. Непременно наступит и ночь, и кто знает, что она с собой принесёт. Сейчас я столь же бдителен, как и прежде – наблюдаю каждый свой шаг, каждое своё ощущение, отчётливо вижу и слышу, пою – как пел вот в такие же минуты в юности, - как и прежде, я жив. Но не питаю иллюзий – всё может скоро измениться: разве смерть не будет всё дальше уносить меня от прежней жизни? Куда – по-прежнему не известно.
Стоило лишь задуматься над этим, как всё изменилось. Небо потемнело. На месте поля, что лежит сразу за деревней, возникла городская застройка, а песчаная дорога превратилась в гладкий асфальт. Передо мной вырос город, но совсем не похожий на тот, в котором я жил.
Город – призрак, город – монстр, город из мрачного фантастического фильма. Окутанные смогом безликие здания без верха и низа… бесконечная череда таких зданий, и некий возвышающийся над ними индустриальный объект – единственное, что выглядит ярко и отчётливо, - в отсутствие людей эта масса железобетонных конструкций кажется живой.
Подъезжаю к нему с некоторой… ах, вот и она, тревога, добралась до меня и здесь! И что же… вижу человека во всём чёрном или некое человекоподобное существо… Он (оно) стоит неподвижно на самом верху строения, но не просто стоит, а ка будто трубит в рог или играет на дудке. Как будто подаёт сигнал… тревожный… зов.
Долго стою на месте, смотрю вверх, прислушиваюсь. Дудочник (мне хочется назвать его так) по-прежнему неподвижен. Тишина звенит, но от него ни звука, - отчего тревога словно выворачивает меня наизнанку. Попробовать к нему приблизиться? Нет. Не знаю, почему, но нет. Нужно просто пройти мимо.
Город как будто хочет затянуть меня в себя, хочет, чтобы я слился с ним. Так много разных историй хранят его стены, так много можно всего узнать… но, кажется, у всех этих историй есть нечто общее, постоянно повторяющееся. Спонтанно называю это общее бременем. Всё больше убеждаюсь, что иду не туда. Это путь, который притягивает меня, но не мой путь. Пожалуй, я слишком задумчив и потому покорно иду по нему. Интересно будет теперь выяснить, насколько я свободен…
Поворачиваю обратно, перехожу на бег. Стремительно мчусь, отмечая краем сознание, что по меньшей мере лет двадцать так не бегал. Могу ли ещё быстрее? Бегу. А ещё быстрее, и чтоб при этом не чувствовать ни малейшей тяжести? Невероятно, бегу! Впереди не то обрыв, не то… склон, это просто крутой склон холма. А внизу зелёный бархатный ковёр уже ждёт меня!
Бросок. Должен удержаться на ногах на этой бешеной скорости и не упасть, ни разу не упасть – так нужно! А могу, наверное, и не приземляться?.. Нет, приземляюсь, - снова и снова после каждого прыжка, - но не падаю. Почему же так важно не упасть? Почему бы и не полететь кубарем? Что мне терять? Достигая низа холма, отвечаю себе: «Твоя устойчивость сейчас – это как твоя жизненная стойкость, и потому означает свободу, - ты борешься за неё тем, что осознанно делаешь каждый свой шаг».
Посреди цветочного ковра вижу свой велосипед. Счастье бьёт во мне ключом, - никогда не бывало, чтобы так долго (не одну минуту) я чувствовал себя счастливым. Я знал счастье, как тихий, неспешный ручей, и совсем забыл, что оно может быть, как шумная и стремительная река. И разве мог я подумать, что однажды ко мне вернётся молодость?
Седлаю своего двухколёсного друга в нечеловеческом прыжке – зацепив его за раму ногою и подбросив. Эта маленькая победа над городом вдруг дала мне так много! Когда ещё я так верил в себя?! Не еду, а лечу. Чувствую, что могу дерзнуть на то, чтобы пролететь над этим спящим монстром на велосипеде. Пусть попробует догнать меня чувство тревоги! Пусть донесётся теперь молчаливый зов дудочника! Эй, вы, бросающие тени там внизу, живущие под тучами, я мчусь туда, где полуденное светит солнце!
Поле… высокая трава… хутор… Одинокий деревянный дом привлёк моё внимание, и я опустился на землю. Велосипед бережно уложил в траву. Пока ещё не вечер, и до вечера, быть может, путь не близкий, но над этим кусочком земли день стоит с сединою – низко стелется белёсое небо, колышется серая трава. Как здорово просто идти по полю… однако, чем ближе я подхожу к дому, тем больше ощущаю, что иду навстречу неизвестности. Что-то манит меня к нему. Понимаю, что: возможно, в нём живёт одинокая женщина, с которой, пусть и на короткое время, я смогу обрести то другое, полузабытое счастье, или, возможно, в нём живёт человек, который станет моим другом. Пытаюсь почувствовать, обитаем он или заброшен. Хочется сказать: ни то, ни другое, - что означает и то, и другое. Но как это может быть? Чтобы понять свои ощущения я – не без опаски – захожу внутрь.
Среди вещей, которых в доме не так уж много, нахожу вдруг то, что как будто хорошо мне знакомо. Но действительно ли я узнаю эти вещи или они скорее напоминают мне о чём-то? Замечаю возле стола чемодан, - выглядит как новый, даже пыли на нём нет. Что ж, похоже, у дома есть хозяин, во всяком случае, совсем недавно был. В чемодане папка с бумагами, какими-то записями. Включив настольную лампу и разложив записи под ней, начинаю читать. Как только картина проясняется, пол уходит из-под ног, едва не падаю, точнее, едва не проваливаюсь в какую-то дыру. Необходимо сесть и спокойно, если это возможно, осмыслить прочитанное. Но погружаясь в то, с чем столкнулся, явственно ощущаю, что нахожусь в опасности. Обычно опасность шла изнутри, но сейчас, кто знает… Чем больше сгущаются сумерки, тем больше меня сковывает страх, хоть я и пытаюсь его игнорировать и привлекаю к помощи весь свой здравый смысл. Мне стоит поскорее покинуть дом, - снаружи, вне стен, страх отступит. Но любопытство – что же может со мной произойти, если я мёртв? – удерживает меня от этого шага. Остаюсь и, похоже, начинаю вести себя как хозяин. Может быть, в этом и кроется опасность – забыть о том, как я сюда попал? Опасность… да, она всегда ведь в том, что можно забыться.
Когда, пребывая в задумчивости, я в очередной раз проходил возле окна, то заметил, как в нём мелькнул человеческий силуэт. По мне пробежал озноб. Чтобы предотвратить вероятность возникновения опасности за спиной, повернулся лицом к комнате. При виде колышущейся на стене тени чего-то, вспомнился случай, когда моему подсознанию точно также удалось внушить мне ужас. Впрочем, ему всегда это удавалось, нужно было только, чтобы представилась такая возможность. Если не происходит ничего сверхъестественного, то сейчас дверь откроется и войдёт хозяин дома. Наверняка, я окажусь в очень необычной для себя ситуации, но зато без тени страха.
Никто не вошёл. Я нагнулся и пристально посмотрел наружу. Нагнуться пришлось потому, что окно было расположено довольно низко. Последние сомнения отпали. Даже если всё, что происходит, сон… ведь теперь сон не то, что прежде, теперь сон – это явь… избавиться от него, может быть, и не получиться. Вдалеке, там, где я оставил свой велосипед, по полю шла тень величиной со скалу. Она остановилась прямо напротив меня, наклонилась - как это сделал я, чтобы посмотреть в окно, - немного постояла, и двинулась дальше – на моём велосипеде.
Я выхожу. Я бегу по полю. Бегу… бегу. Оглядываюсь на дом. В его едва заметном за высокой травой окне виден свет. Я оставил его зажжённым; и почему-то мне кажется, что эта деталь имеет значение. Почему? – спрашиваю. Может, потому, что я могу зажечь свет не только в этом доме, может быть потому, что таким образом – зажигая свет – я наконец смогу одолеть свой страх? Мчусь – вдогонку за тенью. «Эй, чем бы ты ни было, я не жертва, а ты не хищник! Я не доставлю тебе радость охоты! Это я оседлаю тебя!»
Я увидел, где она остановилась, где присела. Там, на возвышении, возле большого дерева. Присела и развела костёр, а после пропала из виду. Но я уверенно шёл к тому месту, ни мгновения не сомневался, что она всё ещё там. «Будешь ли ты неуловима для меня или ждёшь встречи со мной? Благодаря своей неуловимости ты внушаешь людям страх. Но в моём случае так было раньше. Теперь, когда я здесь, пришло время встретиться!»
Ночь. Костёр. Густой дым, за которым ничего не разглядеть. Но по эту сторону костра я вижу в траве свой велосипед. Может, мне просто взять его и уйти подобру-поздорову? Что ж, неистовство утихло, я успокоился, и тут как тут ещё одна моя старая подруга, робость. Пронаблюдав за боязнью – нежеланием пережить ключевой момент, я нашёл взглядом удобное место и сел, скрестил - для большего заземления – ноги. Дым тотчас же стал редеть. По ту сторону костра проявился человек.
На нём были чёрные штаны, туфли с длинными носами, коричневый жилет, а голову покрывала шапка-капюшон. Ростом и комплекцией он, похоже, мало отличался от меня, но, если всё-таки отличался, то в выгодную сторону: был чуть выше и плотнее.
Не зная, что следует первым делом сказать, я начал, не раздумывая:
- Я знаю, кто вы.
- Это хорошо, что нам не приходится представляться. Да и здороваться тоже ни к чему, - не замедлил ответить он.
- Простите, если ждали приветствия…
- Не ждал. А ты и сейчас в своём репертуаре. Начал быстро, но всё равно ведёшь издалека… «Вы», «простите». Давай посчитаем это расстояние давно пройденным, – а ведь оно давно пройдено, – и обойдёмся без лишних формальностей. Ты сказал, что знаешь, кто я. Продолжай.
- Ты тот, кто живёт на том хуторе, чьи записи я там нашёл, чей силуэт увидел в окне, ты та огромная тень, что взяла мой велосипед, дудочник на верхотуре здания, чей душераздирающий, но молчаливый зов внушал мне тревогу, тот, кто на протяжении всего моего пути навевал на меня страх. Ты – это я, моя тёмная половина.
- А ты, значит, светлая? – спокойно, но не без ухмылки спросил он. – Я, стало быть, тёмная половина нас, а ты – светлая? Не кажется тебе, что ты что-то себе присваиваешь?
Его слова поколебали мою уверенность.
- Пожалуй… не такая уж и светлая. Я вовсе не хотел сказать, что ты воплощение всего негативного, что ты демон, зло… На самом деле, ты – это моя противоположность. Ты вселял в меня страх потому, что я был на свету, а ты выходил из темноты; внушал тревогу, так как нёс в себе неизвестность.
- Мы с тобой, как отец и сын. Иногда отцом был ты, иногда я. Мы с тобой, как братья, и даже больше, - как те близнецы, что умирают оба, когда умирает один. Ты жил снаружи, я внутри, можно сказать, в параллельном мире. Ты осторожен; робок и стеснителен. Я раскован, но осторожность перенял у тебя. Ты склонен к размышлениям и – тут же, читай - пассивен, я активен, но, как и ты, стал записывать мысли на бумаге. Только ты, как писатель, слишком медлителен, я же, в отличие от тебя, долго не размышляю, пишу быстро. У тебя никогда не было женщин (прости за небольшой перегиб), а у меня их могло быть много. Знаешь, что было бы, если б я жил в том мире, а ты в параллельном?
Я слушал.
- У нас была бы слава и деньги. Не нравится «слава»? Давай заменим на «известность». То, что писал ты, никому не было интересно. А то, что пишу я… приключения, истории: авантюрные, забавные, мистические, разные… Я мог бы для нас столько заработать! Это я бы заглядывал в твои сны, а не ты в мои, учился бы у тебя дистанцироваться от земных благ, а не ты у меня их использовать. Порой – не скрою – мне хотелось тебя придушить, разрезать на части (в некоторых из твоих кошмарных снов, вспоминаешь?). Своей заторможенностью ты был противен мне, а от твоей робости перед женщинами меня буквально выворачивало, - вёл себя с ними так, будто сам девушка. Это я, если помнишь, кричал в тебе, что и вовсе не стоило рождаться на свет! Моя жизнь была бы как жизнь, а не как странный эксперимент, который так логического завершения и не получил.
Я слушал. А когда закончились слова, слушал звуки костра. Мой собеседник ненадолго отлучился. Вернулся, держа в руках охапку веток.
- Вот как разводится костёр, - продолжал он. – Ты всё удивлялся, почему у тебя не горит. Почему некоторые гениальные произведения не пользуются спросом, тогда как простые, незатейливые всегда пожалуйста? Как дурень, повторял почему да почему. А всё проще некуда – да, впрочем, ты и сам это понял – людям не нужна твоя готовая истина. Им нужна игра, увлечённость игрой. А к истине они придут как-нибудь сами. Тебе стоило дать им приключение, комедию, эротику, криминал, пародию, да что угодно, подыграть им, развлечь их! А ты шёл напролом со своей истиной, как будто отнять хотел и то малое, что они имеют! Костёр разводится с мелких щепок, с сухих наломанных веточек. Ты же упорно хотел разжечь его с палена.
Тут я не выдержал, - и почему-то из всех возможных чувств в последний момент вперёд вырвался смех. Мне вдруг стало смешно, без горечи – просто смешно. Правда, лишь чуть-чуть припозднились слёзы.
- Наконец-то можешь от всей души посмеяться над собой. Как видно, ты бы мог обладать завидным чувством юмора, но львиная его доля была на моей стороне. Хотя здесь, пожалуй, сдам немного назад – согласен на пятьдесят на пятьдесят, - что, как ты понимаешь, и близко не комплимент.
- Должен признать, ты прав… - задумчиво начал было я. Но он меня остановил:
- Умоляю, не заводи эту нудную мелодию. Давай оставим сантименты другим и будем говорить по существу, как мы оба любим.
- Оно даёт тепло и долго не затухнет, но воспламенит того лишь, кто уже горит, - всё же закончил я начатую мысль.
- Хм, это ты про палено? Забавно вышло. Вот именно, ты писал для единиц, а я для миллионов. Но только твой открыт был текст, мой же вечно скрыт.
Помолчав немного, мой собеседник неожиданно выдал:
- Прости, что украл у тебя велосипед.
- Понятно, почему ты это сделал. Ведь раньше ты хотел украсть у меня жизнь.
- Верно отчасти. Я хотел её с тобой делить, - бодро жуя, ответил он и, словно в знак этого, протянул мне над огнём яблоко.
- Райский плод, - произнёс я – то ли с каким-то вопросом, то ли с сомнением, - крутя яблоко в руках.
- Да ешь уже! В этом мире всё такое же, как и в том. Чем-то эта реальность шире, чем-то та, но в целом они схожи.
- Что это за мир? Почему я… почему мы здесь оказались?
- Предположим потому, что в последние годы стали близки, почти подружились. Этот мир… он наш с тобой.
- А как же…
Поняв, о чём я, он не стал дожидаться окончания вопроса:
- Умирая, кто-то переходит из прежней общности в другую, кто-то торопливо погружается в процесс перерождения, а кто-то оказывается в собственном мире. В двух первых случаях люди практически сразу теряют память о своём прошлом, в нашем же случае – продолжают земную жизнь и, вдобавок к тому, без прежних ограничений.
- Каких ограничений? Впрочем… ты был той огромной тенью в поле…
- Да, с этого дня у тебя появилась возможность быть не только человеком.
- И как долго мы здесь пробудем?
- Кто ж тебе скажет?! Попробуй выяснить сам, - кто из нас философ, смотрящий вдаль? Мне достаточно того, что я хорошо вижу вблизи, и картина, которую я вижу, меня устраивает.
- Тогда… зачем мы здесь?
- Затем же, зачем были и там. Правда, есть важное отличие.
Он явно не спешил рассказывать, - вкус еды и забота о костре вдруг стали для него важнее. Мне пришлось его подтолкнуть.
- Мы можем не только жить в этом мире, но и управлять им. Погружаться в чужие судьбы, переживать чужие истории. Это как кино, но только наяву, и, вдобавок, в нём могут быть наши собственные персонажи. Тебе часом ничего это не напоминает?
- Не знаю… как будто что-то знакомое.
- Вот именно знакомое. Ведь это наша с тобой мечта, до сих пор, кстати, никем из нас не высказанная. Здесь ты творец в полном смысле этого слова. Точно пишешь книгу и видишь, как она в то же самое время воплощается в жизнь. Создаёшь миры, персонажей, - но делаешь это без прежних усилий – потому как не в одиночку, а совместно с природой-матушкой. Думаю, мало-мальски представляешь, о чём я. Хотя, да… тебе же всегда требуется объяснение. В таком случае можно предположить, что отдельная реальность образуется в результате непрерывного взаимодействия нашего с тобой мира со столь же тонкой информационной оболочкой Земли. Вероятно, наш пузырь, когда отделился от плотной материи, в отличие от множества других, просто не лопнул, и продолжает параллельно путешествовать. Как видишь, благодаря тебе, я тоже временами бываю философом.
На одном полюсе я, на другом ты! И вечная игра между нами!
Я встал. Встал и он.
- Во мне много сейчас чувств, но… кое-что меня продолжает беспокоить…
- Ещё бы! Когда тебя что-то не беспокоило!
- Помнится, кто-то называл сны кусочками смерти, - продолжал я. – Когда мы живём, для нас они желанны и, конечно же, совершенно безопасны. Но когда умираем… то всецело переходим во власть одного большого, нескончаемого сна. Я хочу сказать: что если я усну, когда и где проснусь, да и проснусь ли где-то?
И закончил, говоря больше самому себе:
- В коротких снах земных себя мы забываем, а в вечном сне каков наш шанс себя не потерять?
- Давай-ка ты сейчас не будешь впутывать меня в свои философские сети, тем более, что какой-никакой ответ я тебе уже дал.
- Наш пузырь не лопнул и продолжает параллельно путешествовать...
- Ты похож на человека, который, стоя на берегу, пытается понять, какие ощущения доставит ему вода, вместо того, чтобы просто войти в эту воду. Одари лучше философией своих будущих героев. Поэтому… ступай в ту архетипическую деревеньку.
Я повернулся и посмотрел, куда указал он. Вдалеке виднелись огоньки.
- Встретишь там удивительных людей. Твои прежние вопросы скоро отпадут сами собой.
- Что это за деревенька?.. Кто те люди?..
- Узнаешь, – только и произнёс он, и снова сел.
Постояв немного, я двинулся в путь.
- Эй, ты ничего не забыл? Твой велосипед…
- Оставляю его тебе.

Огни деревеньки приближались. Я шёл, часто повторяя про себя мысль: «Мой брат… мой брат, что жил во мне». Она так велика, что даже множество раз произнести её недостаточно. А когда видимая в свете полной луны дорога почти привела меня к цели, нашлось и продолжение этой мысли:
Мой брат… мой брат, что жил во мне…
Он там был, где я не был.
Горел огнём и другом был земле.
Я ж больше плавал и странствовал по небу.
Вот и первые домики, уже слышны звуки… лай собак, голоса каких-то людей, возможно, из ночного заведения. Хочется превратиться в огромную тень, растянуться сразу над несколькими крышами, а потом… лечь на них и просто слушать. Но в один прекрасный момент не удаётся сделать очередной шаг. Меня начинает тянуть на дно трясина, внезапно возникшая под ногами, и вспоминается то, как в доме я чуть не провалился в некую дыру. Проваливаюсь сейчас. Почему и куда? «Кто ж тебе скажет?» Смотрю на огни в окнах, картина начинает расплываться. Во-вот меня затянет с головой. «Хотел тебе сказать, что сон наш может быть коротким».
Но снова голоса людей… неужели сейчас всё вернётся? Ничего не видно – пелена. Из глубины слышится стук, от которого колышет тело. Кажется, мне придётся к нему привыкнуть. Сквозь пелену начинаю различать человеческие силуэты. Почему-то и будучи отчётливо видимыми они белые. Кто-то склоняется надо мной. Где я? Что со мной происходит? И вдруг становится ясно.
Я всё ещё жив. [/size][/size]