До-ре-ми-фа-соль-ля-си –
«На подножке не виси,
Заходи в наш звукоряд, –
Ноты дружно говорят, –
Как в вагончик, все мы вместе
Едем радостно и с песней!»

Ля-си-до-ре-ми-фа-соль –
«Я хочу на свой фасон, –
ЛЯ сказала, - буду первой,
И не делайте мне нервы.
Да, излишне я нервозна,
Но весьма-весьма серьёзна».

Сразу ноты загрустили,
Что вполне в минорном стиле.
Зазвенел печальный хор.
ДО мигнула: «Я в мажор!
Кто со мною – лезь в вагон!»
Только ЛЯ выходит вон:

«Нет, простите-извините,
Не зануда я, не нытик,
Но предпочитаю лично
Быть слегка меланхоличной:
Некая сердечность в этом
И присутствие поэта.

Я за тонкие порывы!
И весьма несправедливо,
Что со словом «меньший, минус»
У минора сходно имя.
Повелось, чтоб первым шёл
Разудалый до мажор!

Вслушайтесь, взгляните сами
В мелодическую гамму.
Ведь ещё чуть-чуть напора –
И достигну я мажора,
Но за третью лишь ступень
Зацепилась, как за пень».

ДО смеётся из-за клавиш:
«Руку, добрый мой товарищ!
Без тебя никак нельзя нам.
Звукоряд – он тем и занят
И построен для того,
Чтоб звучать: то ля, то до».

Три царицы, в ряд, гуськом,

В царстве правили родном,

В восемнадцатом столетье –

Перешибли обух плетью.



Это – знает стар и млад –

Было триста лет назад.

Вереница из цариц.

Кто увидит – падал ниц.



И была царица Анна

Властью прямо обуяна,

И была Елизавета

Обуяно разодета,

И была Екатерина

Обуянною в перинах –

С кем? Кто был, мёд-пиво пил,

Разделяя буйный пыл.



А меж тем вино бежало

По усам – причём немало.

Правда, вот, усов тогда

Не носили господа

Фавориты – были бриты,

С бородой-усами квиты,

Все ходили без усов:

Дамский вкус, а он особ:



У бразды не царь – царица!

Бабий век, как говорится.

Угодить ей захотел –

Будь всегда на высоте,

И повыше – чтоб не падал.

И тогда, когда ей надо…



Ладно-ладно. Отвлеклась.

В общем, царствовали всласть

Три царицы – три коня,

Карьеристы, погоняй!

Если импозантный вид,

И красиво говорит,

Есть надежда для карьер,

Только бы не снёс барьер.



Кто дерзит: «Вакантно место

Возле вас» – так под арест их…

Кто усы лишь обмочил –

Тех обскачут ловкачи.

Если ты слабак и нытик,

Не вертись среди политик.



И вошло в единый ритм -

Фаворит за фаворитом...

Фаворит да фаворит...

Голова от них болит!



Верно. Головы летели

Повсеместно и всецело:

Голова – такое дело:

Будет поважнее тела.

Думай-думай, голова,

А не думай – не люба:

И картуз не пригодится,

И не жалует царица.



Это женское правленье

Отличалось негой-ленью

Средь балов-пиров-перин,

Кто под случай воспарил.

Нет, конечно, фавориты

Недурны и башковиты,

В них достоинства найдёте –

И не только в крайней плоти.



Но когда в короне баба,

Пол чувствительный и слабый,

Тут такая карусель –

Улепётывай отсель,

Ибо никакой Отрепьев

Так Россию не оттреплет.



Кстати, очень много Гриш.

Видно, возвели в фетиш.

Что Потёмкин, что Орлов.

На Григориев поклёв.



Я к чему итог веду

Многотомному труду

Обо всех царицах этих

В восемнадцатых столетьях –

А к тому, что мы с азартом

Празднуем восьмое марта,

А не праздновать нам, кабы

Не существовали бабы…

*
- Кто не знает суровых
Поражений? - Суворов!

- Кто француза оттузит?
- Голенищев-Кутузов!

- Кто беда для врагов?
- Адмирал Ушаков!

- Кто на недруга кара?
- Благородный Макаров!

- Кто победой сверкает?
- Самородок Чапаев!

- Кто фашистам наука?
- Жуков!

У кареты раздвинулись шторки.
– Стойте, пОлно!
Я устала: проехали столько.
Жаркий полдень.

Эй, бродяга! Не бойся. Хоть сер ты –
Я добра.
И поверь, не сожгу твоё сердце
Я дотла.

Унеси меня в травы подальше
От дорог.
Знаю, ты по лавандовым танцам
Изнемог.

– Да, прекрасная леди. Меж травами
Буду нежен.
Но едва лишь меня вы оставите –
Вас зарежу.

Матерь Божия склонилась к сыну:
«Не затихнуть бы весёлой свадьбе!
Оскудели винные кувшины –
Виноградного вина подать бы!»

К матери склонился сын с улыбкой:
«Если в радости народу пьётся –
В тот кувшин, куда вина налить бы,
Наливайте воду из колодца!»

Кто не слыхивал про это чудо? –
Как вином, игристым и искристым,
Претворяется вода сосуда,
И народ, и восхищён, и истов

К Богу припадает, прибывает –
И в восторге улицы запрудит,
И родится слава мировая
От любви – и к матери, и к людям.

(Праздник Покрова Богородицы 14 октября)

Враг обложил Константинополь.
Кипело парусами море.
Победный раздавался вопль:
«Не встретим сильного отпора!

Эгей, язычники! Порежем
Всех жителей, разграбим храмы!»
И много глупого под скрежет
Уключин нехристи орали.

А люди во Влахернском храме
Всю ночь неистово молились.
Святой Андрей и Епифаний
Узрели в выси Божью милость.

Узрели ангельские хоры,
И Богоматерь, руки вскинув,
Накрыла светлым омофором
Главы склонённые людские.

И был покров её сверкающ,
И кроткий взгляд сиял любовью.
И люди чувствовали, каясь,
Защиту этого покрова.

И люди были, словно дети.
И матерью им Божья матерь.
И кто бы мог на целом свете
Усердней слёзы унимать им.

Был близок Бог по-человечьи,
И люди знали: вражья стая
Исчезнет, буря флот размечет,
Бог подопечных не оставит.

Под охранительным Покровом
Они оправились от дрожи,
Затихли и вздохнули ровно –
И верили в защиту Божью.

На море буря бушевала,
И била в городские стены,
Накатывали вал за валом
И исходили белой пеной.

Наутро горизонтом чистым
Людским глазам открылось море.
Ни паруса – и лишь искристо
Плескались волны на Босфоре.

А люди во Влахернском храме
Всё Богородицу просили:
«Ты окорми нас, яко странна,
И яко немощных и сирых».

День Воздвиженья – как он основан,
Этот скорбный и траурный праздник?
Триста лет с Воскресенья Христова,
Триста лет от мучительной казни.

Триста лет – и за эти три века
Позабылось в Иерусалиме
Всё, что слито с Божественной вестью –
Всё сломало язычество Рима.

Но однажды крест в небе простёрся,
Божий знак указав Константину.
И всё войско упало в восторге
На колени порывом единым.

И тогда Византия крестилась.
Над страной Крест Господень вознёсся.
Светлый Господи Боже, прости нас,
Воздвигавших пустые колоссы!

Где твой Крест?! Позабылась мгновенно
Мудрость вычурная теософий.
И пустилась царица Елена
Крест искать на кровавой Голгофе.

Подтверждён чудесами – и вот он,
Крест Господень воздвигнут во храме.
И с тех пор мы под доброй заботой,
Под защитой его и охраной.

Божий Крест! Неразумные люди!
Мы века поклонялись соблазнам.
По земным измерениям судим
И плотским измышлениям разным.

Но Господь даровал нам спасенье.
Дал нам Крест, чтоб спаслись наши души.
И по лЕствичным райским ступеням
Мы пойдём. Путь осилит идущий.

Не поётся птичке
В клетке золотой,
Как её ни пичкай
Мёдом и халвой,

Как ни сыпь ей сдобу
И щербет ни лей,
Позабыла чтобы
Про простор полей.

Я не зря за клетку
Мастеру платил:
Вязь изгибов крепких,
Прихотливый стиль.

В облаках летают
Ласточки-дрозды.
Клетка же – литая,
Облаков не жди.

Плачь – но слову верь ты:
Будешь вечно тут.
Только после смерти
Тело унесут.

Может, ярких перьев
Горстку сберегу:
Не почтила пеньем,
Не сдалась врагу…

И вот вечер.
А вечер тих и сердечен.
А вечер как бесконечен –
Лишь сумерки и покой.
И день в прошлом.
Побегом новым пророщен.
Один закрученный росчерк
Одной усталой рукой.

Ушло солнце.
Прозрачный воздух и сонный.
У трав шевелятся сорных
Их бледные лепестки –
Ласкать руки,
Забыть заботы-докуки,
Ловить вечерние звуки –
Не давят болью виски.

Летит лето.
И летний вечер залечит
Всё, что смешно и нелепо,
И что, по сути, пустяк.
Лечи, доктор!
Ты вечер, и в этом дока.
Хотя немного жестокий –
Но пусть это будет так.

Тропой долгой
Из леса выглянут волки
Туманом низким и волглым –
Мир сказками разрешён.
А жизнь наша
Вся сказка – а может краше.
Вот только закат, оранжев,
Уходит – вот и ушёл.

Стёкла разноцветные – держи!
Собираем стёкла в витражи.
Крепим их протяжками свинца.
Чтоб навеки, насмерть, до конца.

Витражи сияют и горят.
Ловит солнце их стеклянный град.
Издробляет солнце – и в глуби
Вспыхивает жарко: полюби!

Полюби и грани, и лучи.
Полюби сияние в ночи.
Полюби – отколь проистекал
Этот электрический накал.

Света свет! Ты, рукотворный блеск.
Это вдохновение небес.
Эта радость и души полёт
Восхищает – и зовёт-зовёт.

У ног музы
Плету розы
В венок – стужей
Казнить может,
А может страстью
Вдохновенья.
Мне розы – стража,
Их вдох – цветенье.
Рок роз,
Их аромат –
Обмана гроздь,
Надежды яд.
Вино души,
Обитель грёз.
Ах, не ищите
Плена роз.
По розам гибну,
Их вдох вдыхаю.
Я музам гимны
Из роз сплетаю.

Демон

Димон. Долго думала, что за Димон.
И в тихом спокойствии дома,
Оставив диван, я прошла на балкон,
Наитием светлым ведома.

А там, за балконом – какая-то жизнь,
Кусты, и деревья, и лето,
Бурлит и клокочет, и только держись
Вместить и осмыслить всё это.

И лают собаки, и дети кричат,
И голуби стаей летают.
Зачем я зашла в поэтический чат,
Красивая и молодая?

А всё это демон! На ветке сидит
Напротив – и свесил копыта,
Язвительно смотрит – большой эрудит
Внушения – делом испытан.

Чего тебе, демон? Зачем мне Димон?
Чем голову мне заморочил?
Не жизнь мне подсунул, а кислый лимон,
Пустые листы или прочерк.

Ведь лают собаки, и дети кричат,
И голуби стаей летают.
Всё мимо: агат оперенья грача,
И туча, дождём налитая.

А я за компьютером, дура, весь день,
И белого света не вижу.
И все вдохновения только затем,
Чтоб ты их безжалостно выжег.

А я тебя брошу. Уйду навсегда
В беспамятство дикого леса,
Компьютеры все и смартфоны предав
Забвенья-попрания смеси,

Бродить по немыслимым далям глухим,
Без страха от волчьего воя.
Вдыхая костра упоительный дым,
Сливаться с листвою-травою.

А демон ощерил презрительный рот:
«Куда тебе, девка, деваться?
Вернёшься обратно, и дня не пройдёт,
Ты жертвою цивилизаций».

Младенческое

Играли с Димкой в домино
И пили красное вино,
А после в карты резались,
На деньги, будто Крезы мы.

Она, беспечная гульба,
Пуста-проста-пестра-ряба,
Расхлябана, разболтана,
Расплющена как молотом.

Ах, Дима-Дима, старый друг,
Давай с тобой махнём на юг,
Куда-нибудь в Аравию,
Чтоб солнце нас расплавило.

Послушай! А давай, Димон,
Скорей манатки соберём,
А, не забыв колоду карт,
Сейчас нацелимся на старт!

Сейчас, скорей, сейчас, бегом,
Сперва куда-нибудь в вагон,
А там в попутный самолёт –
Авось, не сбросит – донесёт.

Небось, не демон, не злодей,
Не станет умерщвлять людей.
И где-то там, среди югов
Мы не нарвёмся на врагов.

Подумай сам, зачем мы им?
Мы лишь проблемы создадим.
Нет человека – нет проблем.
И разбираться с этим лень.

Димон и демон

Стишата про Навального Димона
Или какого-то ещё Димона
Оставлю – буду к силе благосклонна:
Уйдёт в небытие сия колонна.

Да, всё пройдёт, и господин Навальный
Окажется пушистым и овальным,
И демон сложит поднятые крылья –
И так об этом много говорили.

Нет, просто Дима. Огорчённый Дмитрий,
Солёную слезу сомнений вытри,
Воспоминаниями жив моими.
Хорошее и ласковое имя.

Димитрий. Сразу вспомнилась Деметра.
Гектары, акры, квадраты метров.
Шестиметровых чернозёмов роскошь!
А ты, Россия, всё ворчишь да ропщешь.

Трагедий много в этом бренном мире.
Не дремлют демонические крылья.
А нет бы – светлым, белым, лебединым
Взмахнуть, обнять и слить в союз единый

Природы, тишины, добра, покоя.
А то придумать что-нибудь такое,
Чтоб невзначай к нам залетевший демон
Скукожился полуденною тенью.

Погружаюсь в бездонную падь,
Потому что хочу спать.
До чего же хочу спать –
Мягко ткнуться и хоть пропасть…

Хоть потом назад не восстань,
Хоть вовеки не рассветай,
Хоть под бок подложи ежа –
Но лежать, лежать и лежать.

Только это нельзя, нельзя.
Только мысли скользят, скользят,
Говорят: дела всё, дела,
Ослабела – как предала,

Сто работ, и долгов, и встреч –
Я хочу, я хочу лечь,
Растянуться хоть на полу,
В сон уйти, как влипнуть в смолу,

Вязкий сон не отпустит, нет,
Пусть грозят за него сто бед,
Мне не выбраться, хоть умри.
Не разбудит истошный крик –

Буду спать, хоть из пушки пали,
Спать под визг циркулярной пилы,
От земных отрешившись уз –
Буду спать – убивают пусть.

Но пока я ваяла стих
Приступ сонный взял и затих,
Не такой уж и страшный он,
Этот мирный и тихий сон,

Понимает язык отмен,
Деликатный, как джентльмен,
Помахал рукой и ушёл.
Как же всё-таки хорошо!

В мерном мерцанье полдневных стрекоз
Мир - перевёрнутый, мир - наискОсь.
В лОзах лазОревых - солнце, паля,
Спутало - где небеса, где земля.

Я - в середине люпиновых кущ,
Дебрей цветущих, закрученных в плющ -
Лет четырёх: я на полголовы
Ниже люпинов и даже травы.

Небо бездонно... Одна тишина...
Край горизонта - люпинов стена...
Смотрят они в перевёрнутый мир -
Словно земли не хватает для игр.

Носятся в небе султанчики их -
Белых, сиреневых и голубых.
Ветер колышет - и множество глаз
Каждый люпин раскрывает, смеясь.

Каждый мигает мне сотней зрачков...
Каждый высоввает сто язычков...
Множество множеств! И что-то со мной?
Я перевёрнута вниз головой!

Я в небесах - и не чувствую ног...
Я головой - как люпина цветок...
Ветер качает и крутит меня...
Где-то вдали исчезает земля...

Вспышки и всполыхи крыл стрекозиных
В солнечной дроби весёлых люпинов...
Ветер! Меня - то поймай, то подбрось!
Я - превращаюсь в мерцанье стрекоз...

Вот и лето пришло! Вот и ЛЕТО!
И земля вся листвою одета.
Да, зелёной листвой и цветами.
И зовусь я Стрекалова Таня.
Потому что мне весело страшно!
Потому что цветеньем украшен
Каждый день, каждый час – даже ночи
Как не ночи: уж светлые очень,
День и ночь перепутать нетрудно:
Не поймёшь, то ли ночь, то ли утро.
Пусть дожди, даже холод – не охнув,
Раскрываю весёлые окна,
Потому что весёлое ЛЕТО,
Здесь, сейчас, тут, у нас, а не где-то.

Поднимаясь над землёю
И сливаясь с облаками,
Исчезал из глаз учитель –
Солнце резало глаза,
И в растерянности стоя,
Новым словом облекаясь,
Слушали – сказал он: «Ждите»,
Только это и сказал.

И они, волнуясь, ждали.
Десять дней смотрели в небо.
Десять дней сияло солнце,
Проплывали облака.
Где-то там в далёкой дали
То ли был он, то ли не был,
То ли явно, то ли сонно
Чудилась его рука.

И они собрались вместе,
Вместе в горнице заветной,
И оно пришло, свершилось –
Некий пламень в тот же миг
Языками пал отвесно,
Исходя огнём и светом.
На апостолов почили –
Чтобы каждому их них.

Снизошло им вдохновенье,
Дух Святой вошёл им в души,
И они заговорили
На пречудных языках.
Каждый ведать стал мгновенно
Языки морей и суши,
Чтоб в миру необозримом
Слово Божье изрекать.

Чтоб в горах-лесах-пустынях
Люди слыхивали слухом,
Люди знали и молились,
Наполнялись вестью той –
Словом от Отца и Сына,
Словом от Святого Духа,
Сей божественною силой,
Силой Троицы Святой.

Сорок дней пребывал он с нами.
Сорок дней озарял наш дом.
Вот и всё. Говорим «Осанна».
Говорим «Осанна» и ждём.

Да, мы знали, грядёт разлука,
Рано-поздно покинет нас.
Рано-поздно отпустит руки,
В небо облаком вознесясь.

Словно тёплые струи ветра,
Он поднялся и ввысь взлетел.
И прощальным взглядом ответил,
Словно звал за земной предел.

Да, святое Христово имя
Нам теперь нести суждено.
Но мы знали – нас не покинет.
Но мы знали – встретимся вновь.

Да, мы встретимся, люди – верьте,
Будем жить, крепко крест держа.
Но пока защемило сердце,
И печалью зашлась душа.

Остальной мир был черно-белым, но мы были в кричащих цветах.
(Неизвестный автор)

Да! Мы бЫли в кричащих цветах.
Боже мой, как они вопили!
Безо всякой нужды, просто так:
Так истошно визжат бензопилы.

А, казалось бы, просто цветы.
Украшение, гимн природе.
Гармонично свитЫ, извитЫ,
Лепестки шелестят, колобродят,

И расцвечивается, пестрит
Живописнейшая картина.
Мы же видели их изнутри,
Сокровенную глубь и интимность.

Мы постигли цветочную суть.
Кто? Ну, бабочки, пчёлы, осы,
Что цветы и пасут, и спасут –
Смысл цветенья приносят-уносят.

Мы, посланцы всеведущих сил,
И при этом материальны.
Нами жив весь растительный мир,
Ощутимый, доступный, реальный.

Но мы были в кричащих цветах,
Вдруг ни к месту обретших голос.
Как, откуда?! Падение, крах!
Содрогнулись миры, раскололись!

Мир? Да вот он стоит, чёрно-бел,
Издыхающий, обветшалый.
И цветам есть цветочный предел –
Может быть, потому и кричали.

­
Все мы блещем фасадом,
Состоим из витрин.
Выпадаем в осадок,
Заглянув, что внутри.

Там, под коркой красивой,
Где мы, кто мы, и что?
Мы бываем бессильны,
Чистым белым листом.

Мы бываем прозрачны
И бесцветны – сквозь нас
Смотрит мир взглядом рачьих
Первобытнейших глаз,

Без страстей, без цинизма,
Первозданный покой.
Ни возвышен, ни низмен –
Никакой-никакой.

Мир гранитный расплющен
Безграничной ступнёй.
Загляни в наши души,
И открой – и открой

Всё, что прожито-спето
И вошло в этот мир –
Бесконечность парсеков
И кошмар чёрных дыр.

Где-то в нас бродят звёзды,
Частью космоса став.
И незыблемый остов –
Пустота-пустота.

Девяносто лет в обед –
Нет, подумать только!
Целых девяносто лет –
А совсем недолго!

Дифирамбов не жалея,
Поздравляем с юбилеем,
Пусть теплее солнце греет
Двадцать третьего апреля!

Приложу к груди ладонь
В искренности слова:
Вы, Геннадий, молодой,
Снова жить, и снова!

Всё звучнее, всё искусней
Петь бы вам, играть на гуслях,
И вселять фольклор наш устный
В нашу жизнь – послужит пусть нам.

Бог вручил вам песен дар
И звучанье гуслям,
И толчок недаром дал
В творческое русло.

А с таким, как вы, художник,
Надо очень осторожно,
И беречь, насколько можно,
И ценить, пока не поздно.

Мы и ценим вас, и чтим,
Преклоняемся почти,
Наш духовный исполин,
Мастер песен и былин.

Цвело одуванчиков золото,
Шумела весна – под окном
Всё хвастался удалью молодец,
Гордился, гарцуя верхом.

Дожди накатили ненастные,
Простился со мной у плетня,
Сказал: «Без меня будешь счастлива»,
Уехал, уздечкой звеня.

И стала я вербой кудрявою,
И каждой весною цвету.
Тягучими долгими травами
Цепляю коней за узду.

И стала я солнцем нагретою
Богатой и щедрой землёй,
Ракитами, словно ракетами,
Стреляю из почвы зело.

Растите, ромашки и клеверы,
И папороть по берегам.
И каждой былинке и дереву
Я силу земную отдам.

И кони сходитесь и хрупайте
Зардевшую кашку лугов,
Как люди, такие же глупые,
Прощают и любят врагов.

Любите все рощи весенние,
Листвою склонённые к вам.
Я счастье дарю и веселие
Живущим на мне существам.

Карандаш в бумагу тычу –
Нарисую облик птичий,

Плавной линией проворной –
Брюшко-хвостик-спинка – к горлу

Чуть сужается – и проще
Завершив изящный росчерк,

И уверенно, и ловко
Перейдя затем к головке.

По дороге быстро ляпну
Боком грифельным по лапке.

По дороге яркость глаза
Надо грифелем намазать,

Мажу, и черню, и блеска
Добавляю бликом резким –

Так, прорехой карандашной,
Островком, что не закрашен.

Смотрит птичка озорная,
И, вспорхнув, с листа слетает.

Если бы тарелка с супом
Или с кашей и котлетой
В друг волшебным мановеньем
Стала лодкой, нет, ладьёй,
Было б, согласитесь, глупо,
На неё не влезть при этом.
Кто б, скажите откровенно,
Не пустился в путь морской?

Кто б веслом не оттолкнулся?
А весло, конечно, ложка,
Ложка, самая простая,
Чем доселе ели щи.
Я, стремясь заветным курсом,
Ложкой грёб бы, словно лоцман.
Есть хотели суп заставить,
А теперь ищи-свищи.

Вилка? Вилку тоже в дело.
Как трезубец Посейдона.
Как оружие охоты
На бесчисленных акул.
Вон их сколько налетело
Из морской глуби бездонной.
Мы с друзьями травим шкоты,
Чтоб попутный ветер дул.

Вот и парус из салфетки,
Вот и скатерть вместо моря
Суп постылый можно за борт,
Для приманки разных рыб.
Мы их бьём трезубцем метко,
Мы летим в морском просторе.
Мимо всех Бразилий-Замбий,
Огибая ловко риф.

«Ну-ка, - ложкой грохнул папа, -
Суп остыл уже, наверно,
У лентяя из лентяев!
Что застрял в тарелке щей?!»
Сразу паруса упали,
И миры морей померкли,
Торопливо суп черпаю,
Чтобы кончился скорей.

Какое солнце, сколько света!
День будет ярко-золотой!
Мы, как птенцы в гнезде, согреты
Безмерной солнечностью той.
Не ведая тенёт и клеток,
Полны небесной широтой.

А будет вечер в синей дрёме,
И крылья сложит птичий круг,
Нахохлится: в уютном доме
Не ждёшь ветров и зимних вьюг,
И верим мы всему родному
Без обещаний и порук.

Я портрет карандашами
Нарисую: носик-ротик.
Покажу скорее маме:
«Правда, мама, он хороший?

Вот тебе такого сына!
Не балуется, послушный,
Щёчки красным, глазки синим –
И меня гораздо лучше».

Я числа считала с трудом.
Я больше пространствами мыслила.
С тоской упирала ладонь
Во всякие игреки с иксами.

Внимательной нежной рукой
Я чутко вела по поверхности.
Пропорции мерить – на кой?
Не мерила даже для верности.

Привычка смотреть, осязать -
Объёмная суть осязания.
Работают вечно глаза,
И руки всегда чем-то заняты.

Всё! Вас больше не знаю!
Всё! Моя хата с краю!
Всё! Расправлены плечи!
Всё! Надеюсь, не встречу.

Нет! Не надо ужимок.
Нет! Отставьте режимы.
Нет! Не связаны руки.
Нет! Все слепы и глухи.

Вон непрошенных тварей!
Вон - что гробит и старит.
Вон – в мешок всех и зА борт!
Вон! Я в бункере заперт.

Все менестрели пели,
Все слышали о том:
Прекрасная Офелия
Лежит на дне речном.

Прекрасная Офелия
Полтысячи уж лет
Лежит на дне, и верим –
Была, а больше нет…

Невинная Офелия,
Чьи очи - как с небес.
Из праздничной омелы
Простёрт над ней навес.

Невеста в платье белом,
И бел хрустальный лик.
Безгрешная Офелия –
А грешный мир велик.

Несчастный и кургузый
Мир, где война и торг,
Офелии обузой
Не стал и прочь исторг.

Прекрасная Офелия,
Другого не дано:
Офелий – миром велено –
На дно! На дно! На дно!

Грачи прилетели,
Ваяют и делят
Остатки лохматые гнёзд.
Кричат по берёзам –
Шанс выжить им роздан,
Инстинкт размножения прост.

Живём – не иначе!
Пусть холод собачий,
И март угнетающе пуст.
Ещё нет весны-то.
Но чёрным несытым
Грачам подавай бурю чувств.

Флакон духов, где ароматы
Подснежников и почек клейких,
Веснушек солнца в ряби лужи -
Внезапно выскользнул из пальцев -

И об асфальт. И мир распался.
Мир, вдребезги разбитый, смятый,
Порхнул из клетки канарейкой,
И нет. А тот, что есть - не нужен.

Два тельно-алые стекла.
Белей лилей, алее лала
Бела была ты и ала.
(Федор Сологуб)

Пальцы белые у Беллы,
А у Аллы алый рот.
Наливаясь вишней спелой,
Он хватает кислород.

Алла, рвением объята,
Южным солнцем спалена,
Мандарины и гранаты
Носит на базар она.

Белла носит кринолины,
Белла ездит на балы.
Алла грузит мандарины,
Осетрины и балык.

Беллу северная вьюга
Кружит - снег белей лилей.
Жаль, ланиты солнце юга
Лалит-Алит Алле злей.

Тут ещё парнишка бродит,
Жадно мандарины ест.
Тоже в некотором роде
Ало-белого инцест.

Алла из аланов древних –
Кровь отцов накалена.
В Белле болью блещет ревность,
Корня викингов она.

Белла парабеллум кожей
Пальцев чует – дёрнул чёрт.
Но и Аллу дёрнул тоже.
РевОльвер – жёлт!

А вы бывали в Антарктиде?
Оттуда дом родной не виден!
Там только льдины
Неотвратимы.
И жить вы там не захотите.

А вы бывали на Луне?
Луна – она вполне-вполне.
Там по экватору
Сплошные кратеры,
Повсюду – и внутри, и вне.

А вы бывали на экваторе?
Да там тропическая каторга!
Там либо-либо
Жара и ливень,
И все места под листьями расхватаны.

А вы ещё в Австралию не ездили?
Песок, жара, и ходишь как по лезвию.
Такая сушь!
Такая глушь!
Скорее уносите ноги резвые!

Вернёмся в нашу старую Европу,
Где можно мирно ездить автостопом.
Вернёмся тихо
В свою Барвиху,
Где ждёт нас кто-то, словно Пенелопа.

Февраль – известный враль.
Раскочегарил солнца
Космический фонарь,
И кажется, несётся

Весна меж тёплых струй
Своих ветров весенних.
На лето крутишь руль –
Пора пахать и сеять.

И батюшка мороз
Нас тут же ошарашил,
И снега понавёз,
И льда рифлёный рашпиль.

Мечтателям, ваниль
Точащим томным взглядом,
За шиворот свалил
По туче снегопада.

И минус двадцать им,
И гололёд в придачу.
Мы жалобно скользим –
Хоть ползай на карачках.

А где-то там весна,
Не добрая, не злая,
Наивна и смешна,
Приветы посылает.

Фараон наградил меня
Драгоценным камнем - рубин
Словно тайным огнём палим.
Горечь сердца – жарче огня.

Сочно-рдян и ярок рубин -
И красней египетских смокв…
Фараон доволен моим
Толкованием чудных снов.

С алой розой сходен рубин,
Как моя прекрасная мать…
Знаю – старший брат мой Рувим
Не хотел меня убивать.

Мне – ценой рубина – в рабы…
Но потом - от голода слеп –
Кто из братьев этот рубин
Помышлял обменять на хлеб?

Кто извлёк из края плаща –
Где зашит был про чёрный день –
И держал в руках, трепеща,
Хоть уж лет прошло целых семь!

Припадите к моей груди -
Я прощу и приму под кров!
Ибо вас Иаков родил,
А рубин – так похож на кровь…

Птицелов свистит пичужке.

Звук искусственный и чуждый,

Но пернатый ждёт любви

Очарованных туманов -

А манок – ну, так и манит,

А туман – клубит, клубит…

И щегол влюблённый верит,

Охорашивает перья,

Слышит только звуки рая.

И надежда, расцветает,

Золотая-золотая.

И никак не умирает.

Над Диканькой задёргался месяц
И пропал вдруг за пазухой чёрта.
Вон и звёзд не видать в поднебесье,
А сверкали лучисто и гордо.

Что за чёрная тень промелькнула
И стремглав понеслась в неизвестность?
В Петербург чёрта гонит Вокула –
Черевички добыть для невесты.

Петербург изукрашен огнями,
И взлетают до звёзд фейерверки.
На столичное это сиянье
Звёзды смотрят растерянно сверху.

Чёрт летит, с виду жалок и скорчен,
Но косится насмешливым глазом.
Кто хоть раз прокатился на чёрте,
Не вернётся уже в прежний разум.

На далёкой Диканьке Оксана,
Петербург ослепляет дворцовый,
И прощально пропели «осанна»
Простодушие, вера и совесть.

Ты, Оксана, прости, дорогая,
Я пленён твоим дерзким задором,
Но тому, кто на чёрте летает,
Никакие Оксаны не впору.

Петербург! Скоро полночь. Ударит
Гулкий колокол на колокольне.
Цвет вельможный собрался недаром
При дворе в пышном граде престольном.

Роскошь Зимнего! Что за искусство!
Драгоценных металлов литьё.
И Вокула мотает на ус-то.
Он глядит и по залам идёт.

Аль кузнецкого дела основы
Я не знаю? Не хуже бы смог.
Чёрт хвостом, де, сиял бы, как новый,
Начищает Вокуле сапог.

В залах рокот. Царица выходит –
Боль в глазах: и рябит, и блестит,
Августейшей и тонкой породы,
Разодета в парчу-аксамит.

В драгоценных каменьях царица,
Ради сахарной ножки твоей
Я готов оседлать двести-триста
Необъезженных чёрных чертей.

Ты меж баб гологрудых царица,
Белоснежна лицом и плечом,
Да чего тебе эдак гордиться?
Может, я ещё тот Пугачёв!

Что Потёмкин? Ишь, смотрит с опаской
На могучесть Вокулиных плеч
И готовит какой-нибудь пасквиль –
Видно, голову хочет отсечь.

Шиш, Потёмкин! Качаются троны,
И шатается Зимний дворец.
И Вокула себя не уронит.
Он и в Зимнем дворце молодец.

На Диканьку вернуться бы ныне,
Только черти пути замели.
А в Украйне живущей дивчине
Черевички, похоже, малы.

И откуда-то с выси небесной
Зрит Господь, огорчён и нахмурен:
Эх, Вокула, связался ты с бесом,
Эх, Вокула, какой же ты дурень!

Всех, чьи нынче именины,
Кать, Катюш и Катерин,
В день Святой Екатерины
Поздравляя, говорим:

Славься, царственная дево!
Вразумясь Благою Вестью,
Ты всем сердцем восхотела
Стать Христовою невестой,

Убежать природы бренной
И припасть к ногам Господним.
С женихом соединенья
Миг мы празднуем сегодня.

Потрясла Александрию
Казнь красавицы-царевны,
И слова её святые,
И её о Боге ревность.

А она была прекрасна!
И она была мудра.
Пятьдесят витий - безгласны,
Хоть и спорить мастера.

Каждый в доводах был жалок,
В убеждениях - зачах.
Слово мудрости пылало,
Так и жгло в её речах.

Вот и вспыхнули витии,
Не годнЫ - уразумев -
Обольщения витые
Для таких прекрасных дев.

Сам властитель это понял.
Гнев монарха охватил.
На мученья, под топор и
На костёр послал витий.

Что ж? Расстаться с жизнью трудно.
Но над ними навсегда
Не логическая мудрость -
Вифлеемская звезда!

И Святой Екатерины
Вдохновеньем восхищён,
Каждый бренное отринул,
Богом принят и прощён.

Славься, мученице дево!
Отрешив земную плоть,
Как о Господе радела,
Так и о тебе Господь!

В день Святой Екатерины
Близко, с нами, здесь она,
И присутствует незримо,
Светлой мудрости полна.

Вы очень не любите месяц ноябрь.
Да, тёмный безжизненный месяц.
Но Вы родились в этот хмурый нуар,
И это нельзя не отметить.

Как жалко: на свете жил мальчик, и быть
Он мог вам и братом, и другом.
Но прорубь пробита ударом судьбы,
Каким корень жизни подрублен.

Ах, этот ноябрь! Сколько горечи в нём
В предзимнюю мёртвую пОру.
Как славно росли бы ребята вдвоём,
Друг другу надёжа-опора.

Господь руку матери пОдал: живи!
И старшего младший заменит.
Мы празднуем ваше рождение. Вы
Для мамы пришли во спасенье.

Ну, разве не чудо, не Божеский дар,
Что вы так на брата похожи?
С надеждой листает Господь календарь,
За нам осторожен-тревожен.

Живите на радость, на счастье людей,
На труд и служение Богу.
Искусству себя посвящайте полней
И черпайте жизни итоги.

Живите сто лет! Но когда-нибудь вдаль
Уйдём без дороги обратной.
И брат вас обнимет: "Я так тебя ждал!
Давай же знакомиться, брат мой!"

Ноябрь. И золотому листопаду
Конец.
Нояб;рь успокоил пыл и радость
Сердец.

Тебя, октябрь, пускай ты и роскошен,
И тих,
Другой сменяет страж - и просит осень
Уйти.

Она уже потратила червонцы
С лихвой.
Она устала полыхать на солнце
Листвой.

И в прошлое переступила нынче
Порог.
И смотрит вслед ноябрь, аскетичен
И строг.

Ему теперь царить над мёрзлой чёрной
Землёй.
Ему встречаться взглядом обречённым
С зимой.

Стоять пред жёсткой ледяною леди
Постом.
Снегурочка на санках - та приедет
Потом.

Снегурочка в пушистой снежной шубке
В пути.
Блестит-сверкает в искорках и шутках,
Летит!

Всё чёрное засыплет лёгким снегом
Сквозь смех.
Он долго мягко будет падать с неба,
Тот снег.

Что ноябрю? Махнёт рукой девчонке -
И вспять.
Ему на грани, пусть не очень чёткой,
Стоять.

Без снега ноябрю привычна темень -
Он меж
Стихий столь разных: зимней и осенней,
Рубеж.

Жизнь летит. Года-года -
Скоростные поезда.

И прочувствовать, и взвесить -
Это ж девять раз по десять,

Девяносто! Ярко, остро!
Потрясающ этот возраст!

А потом, ему вослед,
Пусть исполнится сто лет.

А за сотней, может, статься,
И сто десять, и сто двадцать.

Там, глядишь, развеселят
Ваши дни сто пятьдесят.

Ну, и - если повезёт -
Доживёте до двухсот!

Мой читатель! Разреши-ка
Для нервического щипа
Рассказать тебе страшилку,
Чтоб тебя, как от аджики,

Передёрнуло и смяло,
Чтоб не показалось мало,
Чтоб, когда сгустятся тени,
Шорох слышался застенный,

И за каждой дверью чтоб
Колыхался чёрный гроб.

Чтобы веяло могилой,
Чтобы в гробе что-то гнило,
Но, не находя покоя,
Исходило стоном-воем,

Скрежеща, рвалось наружу,
Наводя предельный ужас.
Чтобы плавно, как на лыжах,
Подъезжало ближе, ближе,

Чтоб тебя к стене прижать.
Чтобы - некуда бежать!

Никуда не убежишь ты,
Энергичный да ершистый,
Ибо во гробу - не кости:
Чёрная дыра и космос.

А оттуда нет спасенья.
Позабудь про луг весенний.
Ты слыхал про эти дыры?
Как они беспечных тырят,

Подбираются в ночи,
Хоть кричи, хоть не кричи.

Да! Прославленный Гагарин
Смел, удачлив и ударен,
А заслуги Королёва
Всплеск почтений так и ловят.

Человечество мечтало
Полететь с планеты старой,
Чтобы новые планеты
Заселить - найти их где-то,

Как родные берега:
Мальтус всех перепугал.

Дескать, скоро всем не хватит
Табуреток и кроватей,
Теснотища - и потянет
Всех расталкивать локтями.

Без морковки и картошки
В этом мире станет тошно.
Надо нам к далёким звёздам
Когти рвать, пока не поздно,

И отыщем новый мир
Где-то возле чёрных дыр.

Правда, может, нас затянет
В дыры чёрными когтями
Рук, что ночью прилетают
В одиночку или стаей.

Покрывают стены пятна -
Дыры чёрные, понятно.
И гробы въезжают в двери,
И порой страшилкам веришь,

Так, что пробирает дрожь.
Ничего не разберёшь.

В чистом поле дуб растёт,
Кряжистый, высокий.
Тянет из земли азот,
Впитывает соки.

От лесов, и от лугов,
Что кругом пестреют,
Он вбирает всю любовь
Клевера-пырея.

Припади к стволу щекой –
Чувствуешь, как греет?
И хранит земли покой
Эта батарея.

Пусть и калий, и азот
Нашей доброй почвы
Землю-матушку спасёт
От враждебных полчищ.

Рожденные и в мае, и в июне,
На стыке двух стихий, весны и лета,
Когда земля цветением одета
Природы юной –

Вас поздравляю! Символы цветенья:
Всегда начало, молодость, надежда!
Раздвинуты обыденности стены,
Полёт не сдержан,

Всё впереди – и даже на закате:
Наступит завтра – вдохновенья хватит.
А если вы к тому ж ещё Елена –
То непременно!

Елена! И Гомер бряцАл на струнах,
Возможно, даже в мае и июне,
Что Афродитой расцвела Елена,
Восстав из пены.

Благоволила явно к ней Киприда,
Елену вылепив такого вида,
Придав очарование такое,
Что пала Троя.

Хотя без древнегреческих историй
Звучанию «Елена» слава вторит:
Через неё духовно мир насытил
Крестом Спаситель.

Недаром прозвучало это имя.
Бог повелел: «Святым Крестом хранима,
Ты Крест Господень из земного плена
Спаси, Елена!»

Воздвиженье! Хотя оно не в мае,
Но кто в тот день душой не расцветает?!
И радость, радость! И благословлена,
Свята Елена!

А имя как произошло? Большая
Загадка. Явно связано с елеем,
С промасленностью факела, что греет
И освещает.

Конечно, свет! Свет веры и спасенья
Подземный мрак и тёмный гнёт разрушил.
И благодатное посеял семя,
Как в почву, в души.

Цвети, земля! Да буйствуют сирени,
Как солнца, одуванчики, тюльпаны,
Фиалки, ландыши – настало время
Цвести, не вянуть.

А день рожденья также у Татьяны.
Хоть именины не в начале лета –
Но всё равно, закрыв глаза на это,
Январь подтянем

К июню мысленно. Цветочный шквал
Сквозь снег и вьюгу. Чтобы поздравлял
Татьяну каждый миллионом роз
Вполне всерьёз.

Идёт июнь. Родился человек!
Да, чтоб родиться – благодатный месяц!
И год за годом сто июньских вех
Потом отметить.

И каждый год за праздничным столом
Мы близких и любимых соберём.
Дни всё длиннее, ночи всё короче –
Почти без ночи.

Итак, во имя солнца и цветенья
Мы в день рожденья пребываем с теми,
Кто дорог. Даже если тот ушёл,
Лишь ореол.

"…Я уезжаю навсегда, и вообще все всегда уезжают навсегда. Вернуться невозможно — вместо нас всегда возвращается кто-то другой…"
(Макс Фрай)

Провожай меня долго и сладко – и сразу забудь
Навеки.
Сквозь густые леса, через горы, пустыни мой путь –
И реки.

Я ленив обернуться – мне вьётся пред взором тропа,
Как лента.
Может, страны – а то континенты – пройду второпях –
Раз лень-то!

А лесами когда – рубят лес – знаешь, щепки летят
По бору.
Ты ленись – не ленись – ан, какой-нибудь головотяп
ВтопОрит.

Ты ленись – не ленись – а с тропы никуда не свернёшь:
Толкает
В спину жизнь. Понукает в грозу ли, в морозную ночь.
Такая!

Костенит стужа в ночь, и с ветвей осыпаются прочь
Все листья.
Потому и не жди, понапрасну себя не морочь –
Глянь: лыс я.

Я когда-то вернусь – только буду совсем я другой -
Поверь ты!
Без цветов и без листьев, побитый грозою, пургой
Разверстый.

И тебя, белокурой покинув, увижу иной.
Брюнеткой.
Это, знаешь, в порядке вещей – и они под луной
Нередки…

Обычно умелицы кружева
Как будто в дремоту погрУжены.
Коклюшки стучат полегоньку -
В работе ни спешки, ни гонки.

Плетёт себе красная девица,
Конечно, на что-то надеется -
Сидит неподвижною клушкою
И перебирает коклюшками.

А молодцы где-то за окнами
ТенЯми туманными-блёклыми,
То пасмурно в мире, то солнечно,
Закат за рассветом - и к полночи.

А кружево тянется-тянется,
Так схоже с метельными танцами,
С сугробами-вьюгами-инеем,
С каким-то неведомым именем.

С мечтою, такою же белою,
О днях безмятежных, что пела бы,
О счастье, о доле, что лучшая -
Греми потихоньку коклюшками.

9 часть

Спустя несколько часов собрались все вместе. А ещё до этого Лина с мамой успели наплакаться, Лёшка с Маришкой домой сбегать, а Степан – сбить синюю крошку (кстати, в дальнейшем, когда всё улеглось, эту крошку взял для анализа Пётр Семёнович), заклеить порезы и даже почистить двор от пухлых завалов, ибо снежная туча, засыпав московские улицы, наконец унеслась в другие края, требующие тех же забот. У дворника же – одна забота: помогай людям!
Граната с ним не было. Гранат лежал возле Гели на столике. Она бережно брала его пальцами и рассматривала и на свет, и против света. А потом рассматривала Маришка – и сомневалась: тот ли гранат. Он порядком изменился. Нет, форма та же, и даже зелёный конец на месте. Не стало в нём глубокого красного мерцания. В нём не играли отблески и искры, и вообще сделался он тусклым и безразличным. Прямо как неживой.
- Устал, герой… - сочувственно вздохнул Стёпа и ласково провёл по камню пальцем. – Видать, крепко выложился. Может, со временем когда и заиграет… Ты, ангелок, береги его и почитай, и Богу за него молись. Если б не он, мы б с тобой тут чай не пили…
- А он – что же? – осмелилась заикнуться Маришка, - человек разве?
- Не знаю… - растеряно развёл руками Степан и пошёл снег чистить.

- Помнишь, Лина? – задумчиво проговорил Пётр Семёныч, так же уважительно держа в пальцах гранат, уже когда все были в сборе и тихо беседовали за столом, - помнишь, вы с дедушкой ко мне в гости пришли, и пожар вспыхнул… о чём мы говорили в это время?
- Я помню! – серьёзно произнесла Геля. – Вы рассказывали про минерал, похожий на дынный сок, и что существует способ… а гранат лежал на столе…
- Да, - медленно протянул Каменный друг и, помолчав, кивнул, - и теперь я в этом не сомневаюсь. Есть способ создавать алмазы из живой материи… – и жёстко уточнил, - из живых людей!
Женя не удержалась и ахнула, зажимая рот.
Каменный друг продолжал:
- Есть. Алмазы-люди, во всей видимости, превосходят обычные. И тот прекрасный розоватый бриллиант, похоже, таким методом и создан. Скорее всего, это юная девушка. Должно быть, очень красивая. Во всех отношениях. Я думаю, можно покопаться в объявлениях о пропавших людях. Молодые красивые люди, исчезнувшие бесследно… Сколько же в мире преступлений, которые никто никогда не раскроет! И всё же находятся силы, дерзающие противостоять этому злу.
- Гранат?! – так и подскочили все.
- Гранат, - кивнул Пётр Семёнович. – Гранат, несдавшийся герой! Он давал нам знаки. Давал, как мог. Какие возможности у камня? Скорее всего, камнем он тоже стал под воздействием всего того, с чем сегодня соприкоснулись Ангелина и Степан. И полагаю, не только упрямая гордость питала его силы.
Геля с восхищением погладила минерал по блестящей спинке. Гранат не откликнулся. Он спал…

- Если только я могу доверять своим чувствам, тому, что именно теперь, на старости лет, начинает открываться мне… Вот Лина говорит про синий прозрачный свод… - задумчиво пробормотал Каменный друг. И попросил Степана:
- Мне хотелось бы взглянуть на то место…
- Ещё бы! – согласился тот. – Пошли! Я запер дверь, чтоб никто не лазил, а, вообще-то, думал погодя наведаться. Разобраться. Должно же быть всему какое-то объяснение. Как это случилось?!
Все по очереди напяливали в прихожей, кто пальто, кто куртку, а Степан продолжал:
- Ведь под самым носом такое! Вот за этой стеной! – он постучал по стене возле вешалки.
- Около неё дедушка тогда ботинки переобувал… - внезапно вставила молчаливая Геля. – А она сказала… - девочка вновь не удержалась от слёз, - сказала, что он вот-вот придёт… Пётр Семёныч… ей, что же, совсем-совсем не жалко меня было?
- Совсем-совсем?.. – смущённо повторил Пётр Семёнович. И, помолчав, произнёс:
- Ты не забывай, Лина, что каждый ежеминутно стоит перед выбором: да-нет, плюс-минус, право-лево. Только шагни – вот уже и взял направление, и уже подчиняешься некой силе, и обратно повернуть невозможно! Может, когда-то и была она человеком… но ведь ты же видела, какой стала.
- Да уж! – усмехнулся Степан, - нет, походка-то у неё была женская, а только мне и прежде казалось, что из неё перья торчат.
После лабиринтов коридора все вместе медленно спускались по лестнице.
- Я не могу! - Женя по-прежнему болезненно сжимала виски, - у меня никак в голове не укладывается! Как же это можно! Вы подумайте: изо дня в день! Но выдаёт же как-то себя человек! Не может до такой степени врать! Взгляды, голос, мимика! Ну, не бывает, чтоб так чудовищно притворялись! Ведь я помню - такая милая! Может, это не она была?! Может, Геле показалось?! Бывают же похожие люди… Тем более Вика… Виктория Павловна… сама пострадала: пропала…
- Ну, конечно, пропала, раз я в комнату вошёл, - с укором взглянул на Женю Каменный друг. – Чутьё-то у неё было… И в дом к вам она талантливо втёрлась. Ты ж её и пригласила.
- Разумеется, пригласила! – в который раз уж всхлипнула Женя. – Она не могла всё это подстроить! Она психолог, в этом нет сомненья! Я была у неё в кабинете! Информация из интернета, на дверях табличка!
- И во всей консультации ни души… – покачал головой Каменный друг. - Там, где редки клиенты, и вечные перекуры, авантюристы – свои люди.
- Жень, - тихо произнёс всё время молчавший Дмитрий, - ты больше никуда не езди без меня, ладно? И вообще, стоит подумать, прежде чем во Псарёво лететь… да и психолога приглашать… осторожней, Жень, тут ступенька, - подхватил он жену под руку.

Они уже стояли перед подсобкой.
- Боязно! – признался Стёпа, скидывая навесной замок. – Да и тошно туда заходить. Ну, да придётся, - и он распахнул дверь.
Зрелище поразило, и больше всех – Лёшку. Он-то помнил прежнюю подсобку. А тут - громадное пространство до самой крыши в несколько этажей, и где-то там потолок округлой формы, стены, в которых угадывалась кирпичная кладка, но притом зеркально гладкие. Здесь явно прошлась такая стихия, о которой и помыслить было жутко.
- Вот это габариты! – присвистнул Дмитрий. – У тебя теперь, Стёп, подсобка, как Домский собор!
- Ну, что ж, - ухмыльнулся Степан, - есть, где мётлы хранить. Отберут, поди, только! На это власти падки. Мне самому теперь она поперёк горла… - он махнул рукой и поторопился на дело переключиться:
- Вы внимательней смотрите, в серёдку-то гляньте! Чуете, что там?
- Полумрак, - заметил Дима, - но что-то видно… - и он присвистнул снова, - ничего себе провал! Подойти страшно!
- Как чисто! – прошептала Женя. – Как будто неживое всё…
Что ж? Верно. На полу ни соринки, пол блестел. Кирпич не красный, а чёрный, словно обгорелый, с цветами побежалости…
- Вот здесь Лина лежала, - бесстрастно указал Степан на гладкий пол почти на краю провала. – А здесь из дыры огонь пёр. Давление, понимаешь, каким-то особым путём создавали. Но – Бог миловал. Думаю, тут много чего любопытного можно найти.
Пётр Семёнович уже шарил рукой по скату и заглядывал вниз.
- Здесь-то гладко, - пробормотал он, а там, в центре – будто вулканический наплыв. По краям обломки какие-то… - и обратился к дворнику, - Стёп… дай багор, может, достанем?
Лёшку с Маришкой едва отогнали от края – так их тянуло вглубь ямы заглянуть. А Лина даже близко не подошла. Стояла, вцепившись в маму, и боялась руки разнять. А мама прижимала к себе дочку и ежеминутно шептала:
- Гелечка… Ангелочек мой! Какие же мы счастливые! – и крупные слёзы время от времени капали на радужный пол.

Стёпа с Димой старательно повытаскивали из крутобокого, как амфора, провала все до одного куски камня. Работа довольно кропотливая, но в таком деле не привередничают. Они теперь лежали рядком на полу перед раскрытой дверью, очень разные, и цветом, и формой. И, конечно, составом. Но ни один не был обломком кирпича или бетона. Каждый – самоцвет. Пётр Семёныч склонился над ними. При всём драматизме он не мог удержаться от жадного интереса.
- Надо же… - волновался он, касаясь то одного, то другого минерала, - гелиотроп! Обсидиан! А вот амазонит! – он прихватил пальцами слабо-зеленоватый, мылкий на вид многогранник и задумался.
Лёшка с Маришкой подобрались поближе и сели на корточки возле камней.
- Красивые! – вздохнула Маришка. Лёшка поразмыслил и указал на один:
- А этот я знаю!
- Да? – с любопытством оглянулся на него Пётр Семёнович. – И что же это?
Лёшка ещё раз для верности оглядел застывшее монолитом скопление мелких прозрачных граней и объявил:
- Горный хрусталь! В инете видел.
- Верно. Хорошее дело – инет, - одобрительно пробурчал Каменный друг и взял в руки минерал.

- Не могу больше здесь! – выдохнула Женя. – Пойдём, Гелечка, на свет, на воздух. На свободу! Какое же жуткое место! – всхлипнула она вновь.
- Конечно, ступайте, Евгения Захаровна! – сердобольно протянул Стёпа. - Чего вам тут стоять?
- Верно, идите с Гелей, - согласился Дима, - я-то пока тут пригожусь. А ты, Стёп, тоже иди, я ж вижу, тебе невмоготу.
- Это точно, - с горечью пробормотал Степан и заботливо подал Жене руку.
Под светлым зимним небом Женя чуть успокоилась. Оглядываясь по сторонам, она вздохнула с облегчением и даже улыбнулась:
- Как хорошо! Всё позади, всё обошлось! Да, Стёп? – она снова всхлипнула. – Какой день чудесный! Какой чистый снег!
Стёпа слегка рассмеялся:
- Конечно, чистый. Только выпал. Пусть себе лежит. Я его по краям не трогаю. Серёдку убираю.
Словно не слыша, Женя всё говорила:
- Такой милый дворик. Наверняка многие мечтают в таком жить. И кто-нибудь поселится в квартире номер шесть… Он всегда здесь жил, Стёп?
- Сколько себя помню. Считай, сорок лет. Он и тогда, и теперь одинаково старым казался. Только прежде, как будто, другой был. И голым не бегал. А последнее время – словно подменили. Может, и впрямь подменили…
Женя вздрогнула и опять ухватилась за хвост надежды:
- Так ведь и Вику могли подменить!
Ангелине тоже очень хотелось вцепиться в этот хвост, но она хорошо помнила, как разговаривала с ней Виктория Павловна, как манила и улыбалась… Сомневаться не приходится. Она. И если когда кого и подменили, так это не тот случай…
Словно поплыли перед глазами моменты, связанные с Викторией Павловной и гранатом – и Лина поняла вдруг, что всё это время ходила по лезвию ножа. Почему прежде не приходило в голову, до чего похожа Виктория Павловна на ворону, которая торчала возле окна?!
Стёпа сказал, что её больше нет. Ни её, ни Флавия Флегонтыча. Оба сгинули где-то в логове огня. Стёпе можно верить, он зря не скажет. Стёпа чувствует порой лучше зрячего. Значит, не стоит опасаться встретить их где-нибудь в коридорах или за углом во дворе. Больше никто не ворвётся в окно. Теперь надо учиться не бояться ворон, пустых комнат, улыбчивых психологов, спортивных стариков… И научится она далеко не сразу… А о прекрасных алмазах государственного фонда станет думать, как о зачарованных принцессах, которых никогда никакой принц не расколдует… И несчастные красавицы ничего не могут, не могут даже знак подать, подобно гранату. Вот, значит, отчего гранат причинял ей боль в бриллиантовых залах! Он посылал сигналы! Сигналы возле «Орлова»! Что «Орлов» - не «Орлов»! Предупреждал о такой же судьбе! Тогда, в мрачном коридоре возле своей квартиры – она немножко ознакомилась с подробностями такой судьбы…

Её как раз поразила эта мысль, когда из двери подсобки торопливо выглянул папа, с необычным и значительным выражением лица:
- Женя… Геля… - позвал негромко – и сразу примолк, словно не решаясь начать…
Мама тоже это уловила – и быстро подошла, потянув за собой Ангелину:
- Что, Дим?
Папа отвёл глаза и невнятно пробормотал:
- Зайдите… Пётр Семёныч зовёт…

Мама с дочкой тревожно переглянулись – и поспешили в полумрак подсобки.
Пётр Семёныч приподнялся от камней им навстречу. И тоже смутился. А взгляд пристальный, с ожиданием – и, как будто, виноватый. Когда такой взгляд – ясно: жизнь ещё сюрприз преподнесла, и это не букет алых роз…
Старик не сразу заговорил, и обе поняли: не знает, как смягчить… Ждать его было страшно, но подтолкнуть самим – ещё страшней.
Помедлив, он вздохнул и пробормотал невнятно:
- Женя… - а потом, - Лина… - и, лишь на миг отведя от обеих внимательный взгляд, на лежащие минералы кивнул, - посмотрите!
Отмеченный Лёшкой горный хрусталь оказался от всех немного в сторону отодвинут. Испуганный Лёшка сидел тут же и круглыми глазами таращился на Лину с мамой. Лина с мамой в ужасе смотрели то на камни, то на Каменного друга. Такая вот немая сцена…
- Может, кому из вас, - осторожно начал Пётр Семёнович, - что-то показалось… или появились догадки?
Женя побледнела, как горный хрусталь.
- Какой прозрачный и чистый, - прошептала она едва слышно, - как лёд…
И она задрожала.
- Это он?! – внезапно и громко зарыдала Лина – и разом замолкла, с жадной надеждой уставившись на Каменного друга, - нет?! Не он?! Он не такой, он придёт, да!

Каменный друг потемнел лицом и отвёл глаза. Что бы он ни дал сейчас, чтобы не произносить этого! Но именно в этом он не сомневался. Он слышал крик оттуда…
И, дабы вынести удар, сморщился на один глаз.
- Лина… Женя… - сказал блёкло и просто, - надо выдержать. Этот кусок горного хрусталя… - он почувствовал, что нельзя больше тянуть – и произнёс быстро, чётко, - ваш отец и дедушка. Захар Кузьмич.
И торопливо, пока из лёгких у них не прорвался провалившийся голос, принялся убеждать:
- Он не умер, нет! Он здесь, в этом камне! И в какой-то мере воспринимает мир! Ведь он послал мне знак! Он был сильный человек! Сильный, добрый. И недаром приобрёл образ чистого светлого хрусталя! Такова душа его! Его любовь! Храните этот минерал! Ваш папа и дедушка – он всегда будет с вами! Путь он не может разговаривать – но любить вас он не перестанет!
И слова подействовали. Никто не рухнул ни в обморок, ни в истерику. Обе зарыдали горькими слезами, но такие слёзы рано или поздно приносят облегчение. Хрусталь нежно подхватили, целуя гранёные выступы и наперебой лепеча что-то ласковое…
Ну, что?.. Конечно, «деда-деда!», «папа-папа!» - а что ещё остаётся лепетать?

- Он так любил красоту камней, - уже гораздо позже говорили о дедушке в семье, - он был таким прекрасным художником!
Но чаще обращались к нему самому:
- Дедушка! Как ты там?! Как мы скучаем по тебе, но как хорошо, что, всё же, ты с нами!
Хрусталь стоял среди своих самоцветов – и молчал.

Но если уж забегать далеко вперёд, можно добавить, что даже секрет сиренево-серебряного, с перламутровым переливом состава спустя какой-то месяц был открыт. И не путём химических анализов или магических гаданий. Дедушка указал.
Лина в этом не усомнилась. Да и Женя тоже. Заходят как-то в комнату, а рядом с ним… то есть, с самородком горного хрусталя – старая рабочая тетрадь раскрыта. Откуда только взялась?! Женя потом ручалась, что не вынимала её из папиного шкафа. Но ведь – вот она! И написано в ней чёрным по белому… верней, простым карандашом написано: дедушка к карандашу привычней был, ручек не любил… написано, что за сплав, и как получен – и всё-всё подробно об этой находке. Мало того – в ту минуту, как дочка с внучкой к столу подошли – из окна луч света упал – прямёхонько на нужную строчку.
С тех пор Лина уверена была: дедушка с ними, как и раньше.

И когда Женя с Димой и Гелей мысленно или в разговорах перечисляли свою семью, даже не возникало вопроса, сколько их – ясно, пятеро! Папа-мама-Ангелина, а ещё дедушка и чёрный гранат. Это неважно, что двое из них неподвижны и не откликаются. Эка невидаль! Бывают же больные люди, немые и парализованные. Тем более, все знают: отнимая одни чувства, Бог наделяет другими. Кстати, ещё неизвестно, какие нужнее. Во всяком случае, в целом, благодаря оригинальной форме существования двух её членов, их ячейка общества воспринимает мир куда шире, богаче и разнообразнее многих иных.
А гранат… гранат ещё очнётся. Возможно, когда-нибудь они узнают, кто он и что пережил. Ангелина в это свято верила. Пусть пока лежит он возле дедушки – и спит.

К тому времени, как всё улеглось, солнышко уже по весеннему пригревало, с крыш наросли громадные сосульки и плакали с утра до вечера, Стёпа едва успевал сбивать их.
А потом проталины пошли, и снег больше не походил на мягкие кошачьи лапки, а был грязным, но весёлым. А там и ручьи потекли. И Лёшка с Маришкой и Гелей вечно ноги промачивали. Ну, а как не промочить, когда так здорово, так интересно на свете!? Когда в каждой ледышке, в каждой луже, в каждом окне – по сто солнечных зайчиков! Жизнь сверкает ярче алмазов. Жизнь берёт своё. Безо всяких психологов.
И всё же… Всё ж алмазы так прекрасны! Как радуга, как снег, как звёзды! Звёзды земли! Только надо, чтобы они по-настоящему, из глубин происходили, чтобы лежали там миллионы лет…

- А пойдёмте, - блестя глазами, подбила Геля Маришку с Лёшкой, - посмотрим на них в Оружейной палате!
И тут же все легки на подъём оказались, да ещё и Пётр Семёныч как раз, как это вошло у него уже в привычку, в гости пришёл.
Каменному другу самому-то хотелось между знаменитыми алмазами прогуляться. Как-то будет оно теперь…
Что старый, что малый… Через час они уже ступали в тихие залы. Надо же! Гелю охранник даже узнал! Поздоровался, пошутил:
- Зачастила, куколка! Нравится?
- Очень! - в искреннем восторге прижала та кулачки к груди. Ещё бы не нравилось! Теперь, когда зло позади, гранат, всё же, висел у неё на шее. После некоторого раздумья решились его потревожить. К тому же, мама не так давно приделала новый шнурок. Ангелина тихо поглаживала камень ладонью под свитером.
Лёшка с Маришкой упивались блеском и сиянием. Но Геля и Пётр Семёныч понимали друг друга без слов. Они ждали минуты, чтобы приблизиться к «Орлову» …
Нет. Никак уваровит себя не проявил. Наверно, и впрямь слишком он измотался, спасая Лину. А может, просто нужды ему не было. Что зря тревожить?
Конечно, где-то, в земных недрах клубится странный протуберанец магмы. Что делать? На свете хватает зла. И всё же согревала надежда, что зло обойдёт стороной.
«Орлов» сверкал, ловя и ломая лучи 57-ью своими точёными гранями, и от них невозможно было глаз оторвать!
Хотя – и старик, и дети знали, что у бриллианта есть своё, настоящее имя.
- Вы что-то чувствуете, - тихо спросила Геля Каменного друга, и тот медленно и едва заметно кивнул. Маришка заволновалась:
- А кто она? Красавица?
Он снова чуть кивнул, но девочки не успокаивались:
- А как её звали?
И еле слышно, чтобы не мешать экскурсии, старик шепнул всем троим:
- Коришма…

8 часть

- Ты, Блистание! Взойди в ясный круг под синим прозрачным сводом, исторгнув Пламя из глубин земли!
- Я, Блистание, я ступлю в ясный круг под синим прозрачным сводом и воззову ко Пламени, и пригублю от взгляда его, и насытится дух мой, и умножатся силы… Я вижу тебя, и говорю с тобой, ты, Светозарное! Я тут, ибо приложило ладонь к одной из дверей, и закрыло мир за собой, и ничто не вошло мне вслед. Да воссияет Пламя вo хрупкости своей!..
Но тут Викторию Павловну сбило с патетики:
- Ай! Опять эта маленькая паршивка кусается… еле держу!
- Брось её, Блистание. Куда денется? Сейчас из недр земли вырвется Пламя, оно уж близко! Поторопится, зная про долгожданную жертву.
Флавий Флегонтыч тоже не счёл обязательным выдерживать высокий слог:
- Можно расслабиться. Теперь за нас работает неоспоримый факт. Девчонка здесь. Всего через несколько минут её природа станет природой алмаза. Потрясающего алмаза! Ну, может, не такого, как Коришма… Всё-таки, она ещё мала…
- Ну, это ещё неизвестно! – парировала Виктория Павловна, - ты готов приписать всю славу себе! Это моя работа, и, уверяю, она будет не хуже! Да, мала - но ведь нынешних детей учат, развивают… Она много знает, и это притом, что человечья похоть совершенно не коснулась её в столь ранние годы… Она почти не испытала злобы, не ведает цинизма, в ней только любовь ко всем и очарование жизнью – что может быть чище и ярче?! Бриллиант чистейшей воды… А уж о физических задатках я и не говорю!
- Могло быть лучше… - с сомнением покачал головой Флавий Флегонтович, - если бы подросла…
- Могло быть и хуже! - уже с раздражением каркнула Виктория Павловна. – От людей не знаешь, что ждать. А этот… несчастный мститель на шнурке – он бы ещё придумал нам забот. К тому же, старикашка вмешался… Нет, всё получилось просто великолепно! Такое небывалое везение! Сама же дёрнула за шнурок! Нам выпала счастливая карта, радуйся!.. Интересно, каким он будет, мой алмаз?..
- Ну, полагаю, со слабым зеленоватым оттенком… У неё ярко выраженные зелёные глаза… А может, цвет глаз и не скажется… Для дочки того упрямца решающим стал не цвет глаз… Пламени виднее!
- Ну, где же Пламя?!
- Вон-вон, клокочет! - с довольным видом приглаживая перья, Флавий Флегонтович обернулся к середине не столько обширного, сколько высоченного зала, чей свод терялся где-то в полумраке, - уже шипит и поднимается… я чувствую восходящий жар… Сейчас оно раскроет ей глаза… От Пламени нельзя спрятать глаз – оно раскрывает их каждому, и человек не в состоянии противиться… Что это там грохочет?
Со стороны дверей действительно неслись глухие удары, впрочем, здесь, где посторонние звуки словно бы таяли в вязком подобии воздуха, они едва достигали ушей.
- Кто-то ломится… - фыркнула Виктория Павловна. - Безумное желание разбить опаловую сферу.
- Вообще-то, может и разбить… Ну, да не беда. Это дворник. Он ничего не смыслит и совершенно безопасен. Разве что превратится в какой-нибудь халцедон… или гематит… Пламени виднее, во что. Всё произойдёт во мгновение ока. В единый миг цветок Пламени вырвется из стебля и заполнит собою эту обитель, оплавив оставшийся кирпич и преобразив его в тонкий синий минерал, о котором люди не догадываются. А ведь именно в его тонкости и хрупкости залог образования алмаза. Это необходимая противоположность, обратная сторона того колоссального давления, которое воздействует на углерод… да и на живое существо, превращая его в кристалл. Однажды мы уже пытались, и всё неплохо складывалось. Достаточно было вдавить девчонку в стену. Вот эта стена! Мощная капитальная стена, опора всему дому, – Флавиий Флегонтович небрежно кивнул на кирпичную кладку слева от себя, - к ней как раз и примыкает их квартира… Для Пламени нет преград. Если б не упрямец, так опрометчиво превращённый в уваровит… Замечу, не во что попало – в драгоценный камень! Пламя оценило его стойкость. Он же не просто малявку спас – он ей на мозги сумел накапать: недаром именно в этот день вступил в кудрявую голову кудрявый каприз, а в наши головы даже не пришло, что девчонка нацепит свою побрякушку! Как только дед разрешил ей?! Мы же знали, что силикат лежит у него в ящике! До чего досадно, что попал он именно в эту семью! Всего не учтёшь… Из-за него пришлось поторопиться, и всё же опередил нас проклятый минерал. Он взялся за дело всерьёз: мало, предупредил - он дал ей почувствовать, что такое давление, что значит – сделаться кристаллом. Они все через это прошли…
Виктория Павловна насмешливо ощерила клюв:
- Весь район давно плюётся от твоего стриптиза. Только без толку мелькаешь своими морщинистыми конечностями… Как же ты не почувствовал его?
- Да ты на себя посмотри, всклокоченная! – злобно вскинулся спортивный Флавий Флегонтович, взъерошив перья, - сама-то сколько дров наломала!
- Мне по-молодости не возбраняется, - надменно обронила Виктория Павловна, поправляя свитер на стройной фигуре, - я ещё покруче тебя стану, а вот тебе - стыд. Стареем, папаша!
Флавий Флегонтович собирался хорошенько ответить, но тут кирпичный пол разверзся в середине зала. Сперва просел, образовав овальную вмятину, затем провалился воронкой, в которой открылось небольшое отверстие, и оттуда вырвался первый клуб жара. Он выстрелил высоко под самую крышу и растёкся по стенам, и те из кирпичных стали медленно и повсеместно превращаться в прозрачно-синие, светящиеся…
- Начинается! – обрадовался Флавий Флегонтович. – Где девчонка? Тащи сюда!
Виктория Павловна, забыв про дрязги, склонилась над Линой, осенив её перьями. Девочка лежала навзничь среди кирпича, устремив к потолку полузакрытые неподвижные зрачки.
- Надо же! – с недоумением пробормотала психолог, - негодница, похоже, потеряла сознание!
- Ну, так шевелись! – рявкнул оскорблённый Флавий Флегонтович, - похлопай по щекам, плесни водой! Небось, воды не запасла, рохля?! Что б ты без меня делала? Ещё туда же, в авторитеты!
И Флавий Флегонтович выволок из угла канистру. Как раз в тот миг из дыры вышел второй клуб и улетел под высоченный свод. Всё пространство засияло синим светом.
- Вот оно, - с тихим удовлетворением шепнул бывший евнух (впрочем, кем он только ни был за сотни лет). – Выходит! Сейчас…

*

И оно вышло…
Высоко, под самый свод поднялась нестерпимо сверкающая колонна, и на конце её словно трепетала огромная огненная бабочка… или дрожало, переливаясь радужным золотом, гигантское павлинье перо…
- О Пламя! – пали ниц клевреты.
Пламя молчало, разгораясь всё ярче. Оно распускало ослепительные лепестки и всё шире заполняло собой высоту зала, но не жгло, нет, к чему пожары? – у этого протуберанца было иное назначение. Синий прозрачный свод и ясный круг.
Синий, холодный, хрупкий – противоположный огненной природе кимберлита – но именно такая разница, такая острота была необходима, дабы извратить и сломать суть вещей. На кратчайшее время произойдёт надлом – но этого достаточно. Далее волны бытия разойдутся, каждая в свою сторону – а на месте столкновения останется блистательный кристалл, вызывающий восторг и поклонение…
Ну, может быть, и ещё побочный продукт, если этот недотёпа и впрямь вломится в синий покой… Что-то уж очень рьяно старается.

Стёпа ворвался в безмолвный зал с ломом наперевес, на что Флавий Флегонтыч даже головы не повернул. Видал-перевидал он, как люди становятся минералами, не до них: тут бы девчонку в чувство привести, она должна взглянуть, а для этого необходимо сознание. Виктория Павловна массировала Геле область затылка, а Флавий Флегонтыч обливал водой. Ангелина чуть шевельнулась, веки вздрогнули.
Пламя молчало, медленно, с плавным покачиванием клубясь под сводом, порой опускаясь, и смотрело. Никаких сомнений не было – оно смотрело! Оно жадно вглядывалось, оно ждало! Огненными глазами, про которые никто никогда не скажет: «Я видел глаза Пламени». Некому сказать.

Степан чувствовал его присутствие, и угрозу, исходящую от стихии, а только некогда было пугаться – девчонку надо было выручать. Вон над ней злыдни суетятся. Степан и это чувствовал.
- А ну, отпустите её! – двинулся он к этим двоим. Те глянули с лёгким недоумением. А Степан не шутил. Крепкий мужик, лом в руке. Против лома, извините…
Пламя смотрит на него.
Флавий Флегонтович на всякий случай взглянул на своего патрона и одновременно орудие - и убедился: смотрит. Очи разгораются всё шире и ярче. Пламя жаждет мёртвой природы. Оно страстно меняет состав всего, что дышит, так было всегда! Конечно, нельзя гневить его, подавая худые жертвы. Но тут, перед ним – великолепный образец! А дворник – явная помеха, которую надо убрать. Шумит, теснит их от девчонки, вот ломом замахнулся…
Чего ж оно медлит?!
И вот тогда произошёл первый сбой.
- Что это такое?.. – каркнула Виктория Павловна во всё воронье горло и шарахнулась от Степана, зацепившись когтем за собственное перо. – Почему…
Слов она не нашла – да и что слова? Не до слов, полное нарушение привычных устоев! Он давно должен был стать минералом, этот ворвавшийся тип – одного мгновения достаточно, чтобы с ним покончить – но это мгновение странно затягивалось…
Пламя гневно заклубилось под самым сводом – а потом резко пало к самому полу и с устрашающим шипением быстро поползло к человеку, словно гигантская золотая гусеница, пуская во все стороны ослепительные всполохи и источая жар. Степан уже добрался до Лины и подхватил её одной рукой, крепко прижав к себе, так что она, толком не успев прийти в себя, уткнулась носом в мех его полушубка. Он прекрасно чувствовал несущийся на него поршень. Неясной природы, неведомых свойств, и, в общем, не настолько жаркий, чтобы спалить человека – но явно опасный. И прицелился ломом. Тут что-то импульсивное заставило его замереть на миг… Ту руку, что удерживала девочку, внезапно обожгло, и куда жарче надвигающегося огня. Стёпа и думать забыл, что на палец шнурок Ангелинина камешка намотан. А теперь пришлось подумать. Долго-то думать было некогда, однако ж, успел сообразить смекалистый мужик: на что железо в горнило кидать? Поглотит металл – и все дела. Ему, металлу, тут иное применение. И он крутанул над головой лом, как Чапаев шашку.

Клевретов охватила паника.
Что происходит?!
Что он машет ломом?!
Осторожней! Именно сейчас синий свод достиг наибольшей хрупкости!
В момент превращения живого существа в блистающий бриллиант самым глубоким цветом южных ночей наливается вещество, альтернатива подземному Пламени, и поверхность его так тонка, так напряжена!
Этот элемент выходит из недр вместе с огненным стержнем и с ним же возвращается, и ни одной капли не должно остаться здесь, где солнце и воздух, живое дыхание и волнения чувств. Иначе…
Оба поняли, что может произойти. Виктория Павловна остервенело закаркала и бесстрашно метнулась дворнику в ноги. Расчёт был на внезапность, и, кроме того, явно сдали слабые женские нервы… Лом прошёлся по ней, и что-то растрёпанное, нелепо вывернутое отлетело прямиком в воронку у самого основания огненного червя. Червь шевельнулся и поглотил комок.
Флавий Флегонтович подступать к дворнику не решился. Хотя знал, что разгневанный неудачей патрон всё равно расправится с ним. Такого провала во многовековой практике ещё не случалось. Да и мыслимо ли, когда всё взвешено и отработано, и оплошности сведены к нулю?! Что же произошло, в чём ошибка?! Гранат? Да, конечно, но всему же есть предел! У любого камня!
И только тут осенило спортивного пенсионера - и если бы у него было сердце, его хватил бы инфаркт, несмотря на каждодневные тренировки. Он забыл!
Да! Он совсем позабыл, он прошляпил, он обдёрнулся, как герой «Пиковой дамы»! Он так привык к дворнику, который почти не отличался от зрячего, что не учёл этой его особенности. А именно она и сделала изменение вещества невозможным. «Всякий взглянувший в глаза Пламени…» - вспомнил он древние постулаты. Но в том-то и дело, что дворник Степан не мог взглянуть. Возможность взглянуть заменили ему совершенно другие свойства. На которые не наденешь уздечку рокового условия!

Именно эту мысль оборвал Флавию Флегонтычу рухнувший сверху свод, осколки которого напоминали синее стекло.

Прозрачный свод треснул от одного удара, который пришёлся по опорной стене. Огненный червь вздрогнул и замер. Даже при его вековечности это оказалось чересчур неожиданно. Что уж говорить про несчастного пенсионера. Того просто прихлопнуло остриём неведомой породы, вонзившейся в темя. Поборник физкультуры сполз в овальный провал вслед за отступающим червём. Червь сразу прекратил атаку, едва лишь свод грохнул на пол, и обратился в жадный язык, судорожно старающийся слизать и сгрести россыпи синих осколков назад, в подземную глубину. Разбитое покрытие, явно изменившее свойства, не так легко подчинялось ему. Похоже, творческая смекалка у этого исчадия вечности напрочь отсутствовала. Он злобно шипел, словно бранился, и торопливо извивался, совершая неловкие и малополезные движения. И, в конце концов, ухнулся в свою нору, не потрудившись вернуть бывшему храму потраченный на тайный элемент кирпич. На месте неудачной операции осталась глубокая яма. Вероятно, требище поражения больше не привлекало злую силу.

Степана, прикрывшего собой девочку, чудом не задело. Его засыпало мелкой крошкой, ощутимо шарахнуло по затылку, несколько стеклистых лезвий впились в кожу на руках и в лицо, отскочив рикошетом – но в целом повезло. Следует напомнить, слепой обладает особым чутьём, недоступным зрячему, и летящие глыбы воспринимает куда проворней. К тому же защитила зимняя одежда, да и находился-то Стёпа у самой стены, притом, что уже бежал к выходу. И ещё причина была. Гранат медленно остывал в кулаке.
Уже выбравшись наружу, вытащив на Божий свет Ангелину, Степан приостановился, дух перевести. То, чему только что участником он оказался, пока не вмещалось ему в голову, и он болезненно гнал эти мысли: дай срок, обдумаю. И лишь одно почёл он откладывать невозможным. Разжал окровавленный кулак и, замирая, ощутил остывающий камень.
Гранат лежал на ладони, и на него падали снежинки.
- Ты победил, парень! – тихо сказал ему Степан. – Слышишь? Твоя взяла!
И он опять стиснул камень в кулаке. Крепко стиснул, будто руку ему пожал. И понёс мокрую Лину домой. А вслед бросились Маришка с Лёшкой, которые до сей минуты всё ждали посреди двора – и теперь, потрясённые, не могли слова вымолвить. Даже не заглянули в подсобку. Дверь в неё так и осталась настежь.

*

Только дома Лина заплакала. И то не сразу. Пока до квартиры добрались, пока ключ в её кармашке нашарили, пока Степан в горячую ванну её окунул и Маришку в поддержку приставил, а сам пошёл по телефону звонить. Не в милицию, конечно. Такую чертовщину никакая милиция не разберёт. Позвонил он Жене.
Женя летела где-то на двухсотом километре и, знай, коня нахлёстывала. Добрый Саша едва в повороты вписывался.
Когда на мобильнике незнакомый номер вспыхнул – Женя вспыхнула надеждой:
- Да! Вика?!
- Евгения Захаровна! – покачал головой Степан. – Тут такое дело… - он собрался с духом и произнёс менее торжественно, достаточно мягко – и достаточно твёрдо:
- Жень… Домой тебе, к дочке надо. Давай, приезжай!
- Да как же… - ахнула Женя и тут же перепугалась, - Геля?! Что?!
- Да жива-здорова! – успокоил её Стёпа. – Только нужна ты очень.
- Стёпа… - дрожащим голосом пролепетала Женя, - но у нас беда… я срочно должна Вику выручить, она погибает!
- Это какая-такая Вика? – с сомнением осведомился Степан, и Женя опять заволновалась:
- Виктория Павловна, моя подруга, Гелин психолог… та, которая пропала! Прекрасный человек! Она нашлась, она звонила, с ней что-то ужасное!
- Это – которая к вам заниматься всё ходила?
- Да, ты наверняка видел… то есть…
- Видел! - согласился Стёпа, оборвав тонкости. И, помолчав, добавил:
- Приезжай, Жень. Здесь она, твоя Вика.
- Не может быть! – подскочив на сиденье, завопила Женя.
- Может, - уверил её Степан и вздохнул, – на свете много может быть, чего не может быть. Приезжай.

И спасательная экспедиция, едва вписавшись в крутой вираж, рванула в Москву.

- Нужно ещё кому позвонить? – деликатно осведомился Степан у Лины, заглянув в ванную.
- Да! – высунулась она в горячем порыве из горячей воды, - Каменному другу! Петру Семёновичу! Лёш, вон там, в книжке, номер!
И Степан позвонил Петру Семёновичу и попросил его приехать.

- Дядь-Стёп, - почтительно пошмыгал носом Лёшка, после того, как Степан закончил переговоры, и робко приблизился, - давайте, я вам раны перевяжу! И зелёнкой намажу.

7 часть

Примерно в это время с Ангелининой мамой случилось потрясение почище снежной баталии. Она только-только пришла в себя после полусонного пути до работы и первых полуобморочных минут, когда не очень соображаешь, где ты и что с тобой, наконец-то вникла в трудовую задачу и уже активно накручивала трудовые обороты, как вдруг зазвонил мобильник. Было некогда. Но Женя взяла трубку. И, после первых же звуков, схватилась за край стола:
- Вика?!
- Я ничего не могу понять… - плакала в телефоне Виктория Павловна, - Женя… я не знаю, как я здесь оказалась… я ничего не помню, Женя…
- Где ты? – забыв про всё на свете, закричала Женя в микрофон, - что с тобой?!
- Я… - прерывисто всхлипывала Вика, - я в каком-то лесу… нет, вроде бы, тут дорога… ни одной машины… ни души… кругом сугробы… холодно! Я в одних чулках!
- Боже мой! – ужаснулась Женя. – Вика, продержись! Постарайся развести костёр!
- У меня даже спичек нет!
- Ооой! – взвыла Женя с отчаяньем. – Вика, выйди на дорогу, может, всё ж, кто проедет! Я щас… Ты совсем не видишь, что за место?
- Тут стрелка есть… «До Псарёво 5 км» …
- Псарёво… я найду! Я всех на ноги подниму! Держи связь!
И нежная Женя, со свойственной таким людям неистовостью, не давая прорваться рыданиям, бросилась к начальнику. Начальник был добрый человек. Через четверть часа она вместе с его шофёром, также тронутым драматической ситуацией, на служебной машине уже катила превышенными скоростями в неведомое Псарёво. А это было очень далеко. И даже страшно.

*

В домах старой Москвы глубокие подвалы. Настолько глубокие, что окна оттуда даже не на уровне земли, а гораздо ниже. Казалось бы - куда ниже?! Но нашли строители выход, вкопались в грунт, вынули куб земли перед каждым окном, а получившуюся яму закрыли железной решёткой, что бы никто случайно не провалился. Решётки располагались, ясно, впритык к дому, а впритык – кто же ходит? Потому решение было удачным. Окна пропускали свет и воздух, решётки не мешали и не представляли опасности. Конечно, можно было провалиться ногой между прутьев, но зачем наступать на них, если тебя не припирают к стене и не отсекают от человечьих троп. Как Лёшку, например.

Лёшке действительно не было другого выхода, кроме как осторожно, по скользкой решётке, стойко сопротивляясь наседающему врагу, отступать в угол двора. Собственно, и не Лёшка это уже был, а снежный человек, и уже не так важно стало, попадёт в него ещё один снежок или нет, поскольку все попавшие давно образовали вокруг головы и туловища надёжный панцирь: никакой снежок не пробьёт. Тем не менее, было, что беречь: оставались руки и один незалепленный глаз.

Решётка шла за решёткой. Сдав одну, Лёшка отступал на следующую. И девчонки, понятно, продвигались за ним, и тоже по решёткам. Забитый в угол Лёшка обладал жалкими снеговыми ресурсами по причине всё более сужающейся площади действий, а у девчонок она была обширней, потому отсечённый от боеприпасов Лёшка грозил обратиться в сугроб. Единственный Лёшкин глаз голубел из белой прорехи лихо и отчаянно. Но Геля уже лепила ком, зная, что грядёт тот решающий бросок, что превратит Лёшку в беспомощного Полифема… она что-то слышала про такого, от дедушки.
Бросок оказался удачен. Последний Лёшкин глаз перестал сверкать из снежного провала.
В тот же миг Лина почувствовала, как где-то в глубине, под курткой, что-то поползло по животу. Скользнуло по коже щекотно и забавно. И при этом – неотвратимо. Ангелина замерла от жуткого предчувствия. И даже опомнилась и кинулась ловить. Поздно.
Чёрный гранат обречённо бухнулся в прямоугольный колодец под решётку. Там тоже нападал снег, и камень зарылся в него почти целиком, оставив за собой тонкий туннель. Только оборванный шнурок торчал из туннеля.
- Ай! – в ужасе закричала Геля и хлопнулась на решётку, просунув меж прутьев руку в попытке достать шнурок. Куда там! Глубокий-глубокий был подвал в этом доме. И приямок у окна – тоже глубокий.

Лёшка вышел из окружения и уже отряхивался, постепенно превращаясь из чудовищного йети в ученика второго класса. Маришке было не до него. Она тоже упала на решётку рядом с подругой и тоже изо всей мочи тянула руку. Без толку.

- Палкой надо! – подключился к спасательному процессу Лёшка, вместе с человеческим обликом приобретя человечность.
Палки поблизости не валялись, и Лёшка пронёсся по двору в тщательных поисках. И, не найдя ничего полезного, воровато оглянулся и отломил длинный прут у куста.
Но и такая жертва не помогла. Прут, вроде бы, доставал до шнурка, но никак не хотел подцеплять. Лёшка пытался осторожно покручивать прут в надежде вовлечь в это движение две чёрных верёвочки, едва высовывающихся из снега, но не получалось.
- Дай, я! – подползла Маришка, перехватывая прут. Маришка была аккуратной девочкой. И терпеливой. Чуть-чуть бы – и зацепила шнурок! С третьей попытки. Геля с Лёшкой даже дыхание затаили. Но четвёртая пошла неудачнее, пятая ещё хуже. Руки устали, прут не слушался. Лина вытащила его из Маришкиных пальцев и растянулась на решётке, стараясь прихватить им обрывок шнурка. Всё напрасно. Шнурок не подчинялся, словно законченный озорник и двоечник.
- А что, так нужна эта верёвка? – удручённо пробурчал Лёшка, переведя дух: сдавать позиции неприятно, но что делать, если таковы обстоятельства?
- Конечно! – набросилась на него Маришка, - без неё Лине кирдык!
- Это как? – недоверчиво скосил рот Лёшка.
- Ты чего, не знаешь? – сдавлено, переходя на таинственный хрип, зашептала Маришка, - у неё же дедушка пропал. И ещё, там, одна тётя…
Про дедушку и некую тётю Лёшка слыхал.
- Без этого камушка и с ней то же будет! – зловеще пообещала Маришка.
Лёшка мрачно взглянул на Лину:
- Это правда?
Ангелина молча кивнула. В глазах давно стояли слёзы, и одна уже ползла по щеке.
- Не реви, дура! – утешил её Лёшка. – Надо дядю Стёпу найти…
Маришка с Ангелиной обрадовались: ну, конечно! Как они сразу не сообразили?! Только где он? Нигде не слышалось ни ударов лома, ни скрежета лопаты.
- За домом? Или в соседнем дворе? – предположил Лёшка. – Бежим!
Он, не оглядываясь, помчался за ворота. Маришка бросилась следом. Ангелина тоже рванулась… и осталась возле решётки. Как же она оставит свой гранат? А вдруг… Нет, от него нельзя отойти! Когда смотришь на него… даже когда просто знаешь, что он там, под снегом – не так страшно.
Но когда окончательно стихли шаги Маришки с Лёшкой – страх подступил опять. И ещё одиноко стало. Во дворе ни души. Тишина. Как будто все жители дружно ушли на работу, и в окружающих домах вообще нет никого! Пустые лестницы, вымершие квартиры, глухие окна… Мир застыл, мир неподвижен. Даже голубей нет! Даже ворон! Хоть бы какой-никакой ветерок зашевелил ветки деревьев. Да хоть – куста, с которого Лёшка ветку сломал. А куст, наверно, страдает и возмущается. Только даже головой не покачает, не скажет: «Айяйяй! Как нехорошо!»
Что и говорить, она, Лина, тоже виновата: Лёшка ж ради неё ветку сломал, хоть и старый враг.
- Мы больше не будем, - еле слышно прошептала Геля кусту, - мы только один раз, по необходимости! Только гранат достать…
Куст презрительно поджал губы и даже не взглянул. Прямо как учительница. При мысли об учительнице чуточку полегчало. Была б она здесь, твёрдая и уверенная, всё было бы в порядке. Всё же, она – не куст. Ну, поругала бы, ну, «два» поставила… Господи, а если б родителей вызвала – это ж какое счастье!
Но ничего этого нет. Всё что осталось у Лины – это гранат, до которого не дотянуться.
- Гранат! – проговорила она громче, чем прежде, - ты здесь? Ты со мной? Не оставляй меня!
Ангелина замерла, прислушиваясь. И верно – вверху проступил слабый-слабый хруст. Даже хрустом не назовёшь. Точно пушистый ком снега плюхнулся в рыхлый сугроб. Ангелина не успела поднять голову – снеговая шапка, намёрзшая на карнизе, щёлкнула, отдираясь от металла, и рухнула вниз, громыхнув о прутья решётки. Ледышки раскололись на мелкие осколки и провалились в приямок, прямо на торчащие верёвочки, а сверху них снег насыпался… И граната как не бывало! И осталась Лина на белом свете одна-одинёшенька.

*

А Маришка с Лёшкой в это время по всем дворам бегали. И улицы по периметру домовой громадины утоптали. По свежевыпавшему снегу. Когда снег пройдёт, Стёпа с лопатой выйдет, а сейчас – понятно, нечего его грести: греби, не греби.
Они как-то не сразу заметили, что нет с ними Ангелины. Но это привычным показалось. Уж так повелось, что у Маришки с Лёшкой всегда дела на пару находятся. Вот – Ангелину спасать, например. А то ещё, и правда, пропадёт.
Лёшка попытался представить, как это так: Ангелины нет. Нигде. Не попадается во дворе и на лестнице, не приходит в школу. Так же падает снег, и торчат кусты по сугробам, прыгают воробьи, дома ждёт бабушка с обедом. И никогда в этом мире не появится Ангелина. Ну, хорошо. Пусть её и не всегда видно, а Лёшка привык, что она где-то, да есть. Но вот чтобы совсем…
Лёшка махнул рукой, осознав, что оно не по силам – и сразу в освободившуюся голову полезная мысль пришла:
- Надо к дяде Стёпе домой постучаться!

Степан, как и положено дворнику, жил на первом этаже, окнами в соседний двор. Но до окна Лёшка не дотягивался, как ни пыжился, пришлось идти в подъезд и, приподнявшись на мыски, трезвонить в дверь. Дверь, наконец, отворилась, на пороге возник Стёпа, зевая в кулак. На ногах – шерстяные носки без тапок.
- Дядь Стёп! – загудели в один голос Маришка с Лёшкой прежде, чем дворник успел что сказать, - у нас там Ангелина камушек с верёвочкой в яму уронила…
- Да, беда! – усмехнулся Степан. – А чего не здороваетесь?
- Здравствуйте, - сконфузились ребятки.
- Здравствуйте, отличники! - ответил Стёпа. Детки сконфузились ещё больше:
- Мы не отличники…
- Ясно, что не отличники! Почему не в школе-то?
- А у нас, - радостно подпрыгнули Лёшка и Маришка, - в школе объявилось вредное существо! Нас всех домой отпустили!
- Существо? – покачал головой Степан, - это что ж такое?
- А в химии сосуд разбился!
- Ох. Сосуды бьются, камни падают… Я, вот, отдохнуть прилёг – ну, да не судьба. Что, говорите, там с ангелочком-то?
- Гранат она уронила, - принялась излагать Маришка, - в ту яму, куда из подвала окно, а без граната ей кирдык!
- Кирдык, кирдык! – серьёзно подтвердил Лёшка.
- Ну, понятно, - кивнул Стёпа, - дома достанется… Кому теперь за ней приглядеть? Захар-Кузьмича-то нет. Ну, пойдём… погодите, оденусь, багор возьму…

*

Гелю совсем снегом занесло. Она сидела на корточках над погребённым гранатом, и слёзы капали в приямок подвального окна, где их тут же накрывали белые звёздочки. Плохо, страшно, мама на работе и сможет ли ещё забежать в обеденный перерыв… Как хорошо было при дедушке! Она была тогда такой маленькой и глупой, и даже не подозревала, как это можно – без дедушки. А теперь она большая. Почти взрослая. Потому что дедушки нет. Нет с ней, рядом. Потому что нет совсем – такого не бывает! Ангелина же помнит, какой он. Заботливый, любящий, умелый, увлечённый. Это всё куда-то ушло вместе с ним. А вот – куда… Порой Геле снились сны. И во снах почти находила она ответ на вопрос. Дедушка где-то есть. Он являлся оттуда, и Лина радостно встречала его, и всё становилось опять хорошо: дедушка приехал, вернулся наконец-то, и сны были золотисто-розовые и пронизанные светом. И в самом деле – как же она забыла, что можно просто куда-то уехать, а потом вернуться. Такие мысли приходили и наяву. Куда делся дедушка из квартиры? Ну, скажем, шагнул в зеркало. Нечаянно. Как Алиса. А оно – возьми да запрись на английский замок. Как дверь. У них когда-то был английский замок, который сняли после страшного приключения: дедушка выносил мусор, а маленькая Геля возьми да спусти «собачку». Дверь и защёлкнулась. Вот рёва-то было! Но бурные слёзы разом закончились, потому что некогда было плакать, нужно было слушать, что дедушка через дверь объясняет. Он долго ей втолковывал, что где надо покрутить, и результат оказался замечательный: дверь распахнулась, а за дверью – дедушка. Лине так во снах и снилось: дверь распахивается, а за дверью…
Тогда Лина верила: рано или поздно это случится. Или дедушка шагнёт сюда, к ней. Или она – туда, к нему. Туда, где он нынче находится. Наверно, там же и Виктория Павловна. Конечно, там. Куда ж ей ещё было деваться, раз исчезли оба так похоже? Ей бы очень хотелось попасть туда и увидеть их. По Виктории Павловне она тоже скучала. Только, вот, мама и папа тут…

Да, она хотела бы попасть туда, не насовсем, конечно. И смущало одно: действительно ли она к дедушке попадёт? А если – нет? Если будет что-то ужасное? Ни дедушки, ни мамы, а…
Внутри похолодело. А тут ещё снег пошёл сильнее. И от мокрых варежек руки замёрзли. И с варежками мёрзнут, и без варежек. И ни Маришки, ни Лёшки, ни Стёпы. Геля глаз не сводила от места, где лежал гранат, но при этом чутко прислушивалась ко всему вокруг.

И она услышала. Сперва отдалённо, потом всё приближаясь – тихий скрип снега под шагами. Нет, не тяжеловатая Стёпина поступь и не суетливый топот четырёх ребячьих ног. Но шёл явно кто-то взрослый, и этот взрослый мог помочь. Ангелина решила обернуться, но её опередил знакомый голос. Очень ласковый голос.
- Геля! Здравствуй!
Геля онемела от изумления и восторга: перед ней с улыбкой стояла Виктория Павловна. Нет, не в чулках и не налегке. В сапогах и куртке. Но самая настоящая!
- Виктория Павловна! – истошно закричала Лина, срываясь с места. – Вы тут?! Вы не пропали?!
- Тут! Не пропала. Я знала, что ты скучала по мне, моя девочка, - нежно заговорила Виктория Павловна. – Я сейчас тебе всё расскажу. О! Мне есть чего рассказать! Это такие приключения – не поверишь! Но, как видишь, всё закончилось благополучно. Иди скорей сюда, а то там полно снегу и очень скользко…

Лина бросилась к Виктории Павловне, и тут же дёрнулась назад: а как же гранат?!
- Пойдём! – поманила та, - ты вся промокла, надо переодеться, простудишься…
Ангелина опять побежала к ней – и опять обернулась:
- Виктория Павловна, там…
- Потом все другие дела, - убедительно проговорила психолог, протягивая ей руку и поворачиваясь уходить, - никуда не денутся. Иди скорей, ведь ты же заболеешь!
Лина, наконец, добралась до неё и взяла за руку. Виктория Павловна потянула её за собой:
- Скорей, скорей! Совершенно мокрая!
- Виктория Павловна! – залепетала Лина, невольно подстраиваясь к торопливому шагу, - мой гранат упал… туда, в яму!
- Вот переоденешься, попьёшь горячего, мы возьмём какой-нибудь инструмент и пойдём, достанем. Он же никуда не исчезнет.
- Да, - сразу успокоилась Ангелина, встретившись взглядом с тёмными блестящими глазами психолога. И правда, что это она зря нюни распустила. Сейчас они возьмут какой-нибудь крюк или лопатку, и Виктория Павловна ей поможет… Где ж она была всё это время, Виктория Павловна?! Может, она расскажет и про дедушку?
- А… с дедушкой… что? – торопливо приноравливаясь к быстрому шагу психолога, рискнула заикнуться Лина.
- Придёт, придёт дедушка! – весело глянула на неё та, - скоро будет!
- Он цел?! – восторженно взвизгнула Геля.
- Ну, конечно, жив-здоров! С ним всё в порядке. Всё теперь хорошо, моя девочка. Я потом расскажу, что с нами было.
Ангелина даже запрыгала от радости. Они прошли прямо через двор, к арке, ведущей в смежный, соседский, чему счастливая Лина немного удивилась:
- А куда мы идём? Домой же направо.
- По пути быстро заглянем в подсобку, - торопливо пробормотала психолог, крепче прихватив за её руку, - я там видела, как раз подходящий крюк с такой лопаточкой… удобно подцепить… захватим сразу, чтоб не забыть, а потом на место поставим…

Правильно. Подсобка в том самом тёмном закутке, где здорово в прятки прятаться.
Они завернули в проход. Лина на секунду подняла голову – в вышине сиял крошечный неправильный многоугольник серого неба.

В противоположной арке соседского двора показалась небольшая фигура Флавия Флегонтовича из квартиры №6. Похоже, он уже завершал ежедневную пробежку, и, как всегда, в одной майке, ни снег, ни ветер нипочём стойкому пенсионеру. Собственный подъезд, однако, старичок миновал. Бег трусцой завершился возле дверей подсобки, где Флавий Флегонтович перешёл на дыхательные упражнения. Из-за этих упражнений Ангелина никак не могла рассмотреть, на месте ли крюк с такой лопаточкой… Впрочем, они уже подходили к двери. Флавий Флегонтович повернулся к замку и заскрежетал им. Ангелина удивилась: она и не знала, что Флавий Флегонтович в подсобку вхож.
- А! Линочка! – приветствовал он, улыбаясь, - гуляем?
- Здравствуйте, Флавий Флегонтович, - пролепетала Лина в недоумении.
- Здравствуй, здравствуй. Ну, заходи.
- Куда? – изумилась Ангелина.
- А вот сюда, девочка, - по-хозяйски распахнул перед ней сосед дверь подсобки, - вот сюда… давай, ножку сюда ставь…
Лина растерялась. Она хотела сказать, что крюк должен стоять перед дверью… и что идут они не в подсобку, а домой, но Флавий Флегонтович бережно подхватил её за вторую руку и, пятясь в дверь, потянул за собой. А Виктория Павловна настойчиво сзади подтолкнула…
- Нет… - вдруг испугалась Ангелина, - я совсем не хочу туда!
А была уже там, в кирпичной подсобке, которая вдруг странно расширилась, будто нет никакого кирпича, как нет темноты – и высоко взлетела в воздух, под потолок, которого тоже не оказалось. Ангелина крикнула, рванулась, ноги заболтались без опоры. Виктория Павловна в воздухе крепко держала её за руку. Почесав небольшой шрам на носу, она скосила на неё чёрный блестящий глаз и строго одёрнула:
- Ну-ка, не сучи ногами! Ты почему взрослых не слушаешься?! - но тут же прерывисто закашлялась. И сквозь кашель отчётливо прорвалось хриплое: «Каррр!»
- Каррр! – отозвались вороны с ветви ближней липы, в глупейшем изумлении таращась на дверь, за которой скрылась старая приятельница. Впрочем, они скоро забыли о ней и загалдели о своём, о вороньем…

*

Маришка с Лёшкой не то, чтобы долго ждали – а с нетерпением. Степан, слегка поразмыслив, валенки надел, полушубок натянул, взял багор и лопату. Подумав, лопату поставил. Подумав, лом захватил, пояснил:
- Подцепить, мож, чего придётся, а то и долбануть…
Стёпа всё делал обстоятельно. Чтобы не спохватываться: «Ой, забыл!» - и назад не возвращаться. А Лёшка на месте подпрыгивал. А Маришка с левой на правую ногу перескакивала.
Во двор зашли гуськом, оставляя аккуратные следы по свежевыпавшему снегу. Снег всё шёл и шёл, и создавалось впечатление, что мир вымер: нигде никаких посторонних следов, и ни души, к тому же. То, что ни души – это понятно, все на работе, а кто не на работе, тому чего под снег выходить? Успеется. Но вот такая душа, как Ангелина, должна бы, всё ж, сидеть на решётке приямка возле своего граната, а её в помине не было. Что ж это она? Лёшка с Маришкой для неё все дворы обегали и Стёпу привели, а она слиняла… За ними, что ль, запоздало кинулась, да заплутала?
Маришка с любопытством поглядывала на дворника: улавливает ли, что Гели нет? Они подходили к проблемному приямку.
- Куда ж это наш ангелочек упорхнул? – озадачено пробормотал Степан. – Ну, да объявится… Давай пока посмотрим, что там за оказия. Тут, что ль, обронила?
- Вот! – дружно указали концами сырых варежек Лёшка и Маришка. – Только не видно уже, снегом засыпало…
- Щас, - деловито взялся за багор Стёпа, - пошуруем и нащупаем.
И он плавно просунул багор между прутьев, несколько раз пробороздил девственный снег, и Маришка с Лёшкой радостно завопили: каким-то чудом железный крюк ухватил заледенелый шнурок и чёрную каплю граната на нём. Степан вытащил находку на поверхность и скинул себе под ноги.
- Он! – запрыгала Маришка, - какой вы, дядь-Стёп, молодец, прям, герой! - и, спохватилась, бросаясь к камешку, - надо Лине скорей отдать, а то совсем кирдык!
- Кирдык! – сурово кивнул Лёшка – и, взглянув на Маришку, тоже потянулся к чёрной капле.
- Отдать-то, отдать, - задумчиво проговорил дворник, - только вот где она… - он пошевелил багром снег под ногами. - Ну-к, погоди…
Маришка с Лёшкой отдёрнули руки. Степан наклонился.
Пронизанный радугой гранат напоминал разводы бензина в луже на асфальте, но на снегу казался просто тёмным пятнышком. Конечно, Стёпа этого не видел. Его можно понять: любопытно же, что такое ты извлёк из ямы при столь тщательных стараниях, а полюбопытствовать можно было только наощупь. И он, сняв рукавицу, схватил минерал. Лёшка и Маришка с интересом наблюдали.

Кажется, они первые и уловили, что с камнем непорядок. А, может, первым – Стёпа, только не выдал себя из-за крайней задумчивости. Такой задумчивый-задумчивый! Держит в пальцах светящуюся каплю - и не шелохнется. А она всё светлее, светлее делается, давно уж не чёрная, а полупрозрачная. Вот перешла в изумрудную, а там и в рубиновую – и вдруг из рубинового кончика пламя пыхнуло. Маришка с Лёшкой как вскрикнут! Стёпа тут очнулся.

Стёпа, конечно, иначе всё воспринимал. Потискивал в пальцах гранат и ощущал и форму, и подробности граней, и плотность. Ощущал холод льдинки и постепенное потепление. Также - что-то ещё, только ему одному известное, во что он пытался вникнуть и вдуматься. Но полыхнувшее пламя прихлопнул вовремя.
Пламя послушно погасло, и камень стал остывать, но руку Степана, что держала его, повлекло вперёд. Да так настойчиво, что дворник вынужден был быстро переступить, чтоб не упасть, ан, тем не кончилось – руку тянуло – и стало ясно: надо идти. И, конечно, пошёл: такое дело: не каждый день неведомая сила за руку тянет…
Привычка была у Степана – не бросать инструмент. Хорошая привычка. Учёный. Только брось – уведут. Всякий народ бывает. Доверчивый Стёпа когда-то натерпелся, и теперь эта забота на уровне подсознания, в плоть и кровь вошла. Свободная рука успела непроизвольно выдернуть из снега лом и багор. Разом оба. Стёпе ничего не стоило нести оба, да ещё на десяток таких же мочи хватило бы.

Степана, буквально, волокло за руку, и не сразу он сообразил, что виной всему гранат. А вот что гранат связан с внучкой Захара Кузьмича – понял быстро. Кирдык – слово выразительное.
- Ну-к, ребятки, - негромко бросил бежавшим рядом Лёшке с Маришкой, - стойте-ка на месте, так будет лучше…
Дети чуть отстали, но удержаться было невозможно, и они тянулись в нескольких шагах позади.

Гранат больше не жёг, но разгорался всё ярче – и уже сверкал, как фонарь. Или алмаз. Или путеводная звезда. Видеть - Стёпа не видел. Он чувствовал другое. Минерал совершает нечто ему несвойственное. Минерал нарушает природу. И выкладывает на это последние силы.
Пытаясь слегка тормозить, чтоб не упасть от удивительного напора, Степан въехал на валенках в проходной дворик к подсобке. Тут его аж швырнуло к двери. Ребята замерли в проёме арки, высунувшись из-за угла.
Со стороны представлялось, что Стёпа поскользнулся и не может удержать равновесие на ледяном пятачке у самой двери. Его то прижимало в дощатой створке, то бросало в сторону. Всё выглядело чудным и нелепым. Маришка хихикнула, а Лёшка и вовсе засмеялся. А между тем со Стёпой было неладно. Дверь оказалась без навесного замка, а, притом, заперта – и оттуда, из-за двери била волна чудовищной опасности. Она поглощала все звуки и не давала подступиться, а Степан многократно повторял эти попытки, пока, наконец, ему не удалось вставить лом в дверной зазор. Лом, как ни странно, подействовал. Вероятно, в силу грубой прямолинейности и абсолютной бесчувственности. Степан изо всей мочи рванул его – и дверь распахнулась. Стёпе хватило одного мгновения ввалиться внутрь – а дверь снова встала на место с неприступностью цитадели.
Выбежавшие на середину дворика Лёшка и Маришка растерянно остановились… Ни звука не вылетало из-за хлипкой с виду створки. Тишина, тишина… И нигде ни души. Только мягко падает снег, засыпая следы.

*

А под этим снегом Женя с шофёром Сашей неслись обледенелыми шоссе, куда-то, где на карте обозначалось Псарёво, и где, вероятно, в старые времена были псарни и охоты, такое это было лесное и дикое место. И где там, среди псарней и охот, искать несчастную замерзающую Вику?! А если она уже замёрзла?! Женя, всхлипывая, без конца нажимала Викин номер – а звучали одни и те же роковые слова: «Абонент недоступен…» - и Женя начинала плакать, уткнувшись в меховые рукавички, да так, что у Саши сдавливало от жалости сердце, глаза были на мокром месте, и единственное, что удерживало его от страшной клятвы жизнь за неё положить – так это то, что через каждый десяток Викиных номеров Женя тыкала в номер мужа и сдавленно бормотала:
- Дим… она опять не отвечает! С ней что-то случилось! Господи, что делать?!
- Ты почему сама поехала?! – орал муж, - ты почему мне не позвонила?!
- Но ты же не можешь уйти с работы… - жалобно лепетала Женя.
- Не могу! – злился муж. – А только я уже еду! В это твоё дурацкое Псарёво! Откуда ты только название такое выудила…
- Ты где?!
- На 30-м километре!
- А мы на 140-м!
- Кто – мы?!
- Мы с Сашей!
- С каким ещё Сашей?!
- С шофёром нашего начальника!..
Из трубки захрипело что-то невнятное и психованное.
- Димочка, - взмолилась Женя, утерев слёзы, - я только умоляю тебя! Не гони! Не превышай скорости! Такой гололёд! Саша только что едва в поворот вписался!

6 часть

Пётр Семёнович с мамой беседовали на кухне. И тоже за закрытыми дверьми. Ну, что ты будешь делать! Пообедали, чай попили – а потом отправили её уроки делать. А сами…

То, что учительница выскажет маме, Геля приблизительно представляла, так что особенно не интересовалась, но вот то, что мог бы поведать Каменный друг, волновало умопомрачительно. Только не будет же она подслушивать, это недостойно. Дедушка всегда говорил: кто подслушивает – шпион. А шпион -враг. А она не враг маме и дедушке. Она – уроки делать будет, пусть это сейчас и не очень получается. Лина всхлипнула – и давай задачу читать: «10 апельсинов разделили между девочками и мальчиками…» Слова – сами по себе, мысли – сами. Ангелина решительно разлохматила кудряшки, чтоб голова лучше думала, и мужественно произнесла вслух: «10 апельсинов разделили между девочками и мальчиками, так что у мальчиков их оказалось на 4 больше чем у девочек…» - и опять не услышала своего голоса: в ушах шуршало только тревожное бормотание Каменного друга: «Как странно! Они, всё же, идут на это…»
«Мальчики и девочки, что ли, идут… апельсины делить? – закружилась Ангелинина голова, - кто идёт, и на что?! И что там такое в Алмазном фонде нашей страны, который нынче пополняется художественными произведениями с якутскими алмазами, из-за которых Пётр Семёнович становится похожим на собственные костяшки пальцев?»

Со вчерашнего дня Каменный друг тянул с ответом – и вот теперь там, в кухне, что-то должно открыться.
А может, и нет. Может, это показалось. Так часто бывает. Думаешь, что-то немыслимое, а скажут тебе – и ничего особенного, ничего сверх того, что ты и сама давно знала. Какие-нибудь общие слова и сожаление, мол, наука пока не располагает сведениями… Скукотища вроде этой задачи. «10 апельсинов разделили между девочками и мальчиками, так что у мальчиков их оказалось на 4 больше чем у девочек. Сколько апельсинов…»
И тут Ангелина почувствовала, как ей хочется апельсин. Так захотелось, что и мысли-то прочие отступили, даже якутские алмазы. Одно только острейшее желание – вгрызться в сочную волокнистую дольку, и эти дольки есть в доме, под душистой оранжевой шкуркой, круглые и весёлые, как солнышки, и мама с радостью даст дочке такое солнышко, лишь попроси. Надо пойти и попросить. Никаких проблем!
Геля торопливо выбралась из-за стола и побежала на кухню. Она не подслушивать, не подслушивать идёт! Апельсин съесть!
У самых дверей чуточку притормозила – ну, чтобы с размаху в дверное стекло не врезаться, дедушка же всегда говорил, что нельзя сильно разбегаться, ты не во дворе, тут много стеклянных створок. Вот и возле кухни надо поосторожней. Из осторожности Геля совсем остановилась, а ещё – для того, чтобы с духом собраться. Чтобы спокойно войти и сказать: «Мама, дай апельсин» … нет, не так, волшебное слово ещё… надо так: «Мама, дай, пожалуйста, апельсин» …
А из-за двери как раз слышится мамин смех. Немножко странный смех, какой-то очень весёлый, но, притом, дрожащий. Ну, прямо лепесток.
- Пётр Семёныч… что вы такое говорите? Вы, взрослый человек – как вы можете всерьёз… - и опять смех, похожий на плач. А где-то из глубины кухни в ответ ей Пётр Семёныч глухо забубнил, ни слова не разберёшь. А мама вдруг как взвизгнет:
- Что?! Хорошенькая?! – и стул уронила. И тогда послышался уже громкий голос Каменного друга:
- Женя! – и опять грохот. И голос:
- Женя, вот… выпей воды!
Геля услышала, как булькает графин. И дождавшись, пока он перестанет булькать, она толкнула дверь и проговорила:
- Мама… - и больше ничего не успела: мама стремительно кинулась к ней и крепко прижала к себе обеими руками, сдавленно шепча:
- Геля, моя девочка, что он говорит?.. Мы уедем! Всё бросим и уедем… Куда-нибудь… Всё равно, куда…
- Не истери, Женя! – оборвал Пётр Семёнович и сердито поставил на стол графин. – Надо подумать, а не так, сгоряча…
Он опёрся кулаком о стол, постоял задумчиво и отошёл к окну:
- Вот придёт Дмитрий, обсудим… Можешь ты позвонить ему, чтобы раньше освободился?
- Да, - всхлипнула мама, выпуская Лину из объятий.

Ангелина смотрела на обоих большими глазами.
- Мама, - тихо проговорила она и хотела сказать про апельсин, а получилось – совсем не апельсин.
- Мама, - повторила она, - что, теперь, наверно, и я пропаду? Как дедушка… Как Виктория Павловна…
Мобильник выпал из маминых рук, но Пётр Семёнович быстро повернулся к Лине:
- Никуда ты не пропадёшь! Всё будет нормально! Только гранат не снимай.

*

- Что же такое с этим гранатом? Его суть… Как вы можете это объяснить, Пётр Семёныч? – вечером, за столом, спрашивал уже папа. Папа не ронял стул и не пил из графина. Но Геля видела, что с ним не всё в порядке. Уж очень необычное у него лицо. Как будто чем-то тёмным припорошили – такое. Скажем, грифель поточили, испачкали пальцы – и этими пальцами – равномерно по щекам, по лбу, по носу. И рот при этом едва открывался, такой неподвижный. И глаза неподвижные – и где-то глубоко-глубоко под бровями, точно провалились.
- Я думаю… - помедлив, произнёс Пётр Семёнович, - я думаю, это не совсем гранат.
- То есть? Вы говорите загадками, но…
- Я говорю то, что в состоянии ощущать, а это немногое… и на основе выводов, которые получаются… тут я тоже могу заблуждаться, но, всё же, лучше перестраховаться…
- Но что же он из себя представляет? – перебил папа. – Его природа?!
Пётр Семёнович пристально взглянул в неподвижные глаза:
- Его природа… - молвил и на миг задумался, - его природа, Дмитрий – это воля. Чудовищная воля. А вот истоки её я пока не могу понять.
- Воля… - отрешённо повторил папа и совсем впился взглядом в гостя, - но воля – это человеческое свойство. Это не стихийное явление, не химическая или ядерная реакция… для воли необходим разум! Мозг! А мозг – это органика! Воля, любовь, ненависть – это всё органика!
- Увы… - вздохнул Каменный друг, - в природе много неведомого… Иногда люди сталкиваются с этим. И ничего хорошего нет - упираться и не признавать фактов.
- Факты… Всё это настолько туманно. Да, исчезновение двух людей – это факты. Странные явления, которые происходят тут же и в короткое время – это нельзя не связать вместе. Но обычно ответы ищут среди научно обоснованного. Например, мы все знаем, что алмаз – кристаллический углерод…
- Я и не спорю.
- Но вы сомневаетесь в его вулканическом образовании. Вы заявляете…
- Я пока ничего не заявляю, Дмитрий. Я предостерегаю, что такое возможно…
- Что этим управляет чья-то злая воля, так?
- Более того. Она где-то рядом. И она материальна.
- То есть… вы хотите сказать, предметы? Люди?

Папа не спорил с Каменным другом. Он сам сидел, как каменный. Но при этом возражал, возражал... И Геля смотрела на него и понимала, что он так и будет возражать, потому что поверить в то, что говорил гость – всё равно, что поверить в плоскую Землю на трёх китах. Девочка представила себе эту картину – и та довольно ясно нарисовалась. Сверху Земля, снизу - киты. Ничего сверхъестественного. Просто китов нужно покрупнее.
Может, если что-то такое… уж очень! – Ангелина не знала, что, но что-то! – может, и настоящий алмаз под силу создать?! Наверно, это и важно – чтоб очень! – если речь не об абразивной алмазной крошке, а об «Орлове»!

- Дмитрий, - неожиданно обратился к папе Каменный друг, - а вы видели «Орлова»?
- «Орлова» … да, вроде бы… - неохотно пробурчал папа, - давно… когда-то с классом ходили…
- А вы пойдите, посмотрите! И вы поймёте, что это такое!

*

- Блистание! Приникни к синей сфере, в которой растопляется кирпич, едва лишь пламя вырвется из стебля!
- Да слышу, Светозарное… Немеют на пальцах когти, подступает корча! Что слушать?! На него кирпич свалить – и разом кончить начатое дело!
- Опомнись! Породишь второй гранат. Нам с первым-то не справиться.
- Но мы же не приведём его под синий свод, и с Пламенем не встретится он взглядом…
- Кто знает… Сила, оболочку сбросив, порой становится ещё опасней – тем более, шагая по следам…
- Но можно не совсем… лишь обезвредить, на время, что нам так необходимо. Сердечный приступ, сломанные рёбра, больница, и пускай за ним там ходят… мамаша с мужем, чтобы не мешались…
- А вдруг не рассчитаешь? Погоди. Тогда поторопились, не подумав. В конце концов, что эти люди могут? Они и сами-то ему не верят. И он… Он, всё же, не такой. Тот был куда моложе и сильнее. И чувство, что руководило им, соизмерять нельзя с обычным гневом, негодованьем или состраданьем. Тот розовый алмаз… Кем приходилась ему девчонка? Дочерью, наверно? Он, как безумный, прыгнул вслед за нею. Как будто что-то мог предотвратить. Как будто в ясный круг ступивший может назад вернуться и остаться плотью. Как будто не пожрёт его немедля из недр земли поднявшееся Пламя!
Струится Пламя, словно сок по стеблю, и знает, где пробить земные плиты, и лава оставляет минералам суть, заключённую в душе и теле. Невзрачным минералом, если он какой-нибудь тщедушный старикашка… или неумный злобный человек. Но Пламя не такую жертву жаждет!
Как он прекрасен был! Неповторим! До сей поры им мысленно любуюсь!
- Да, Светозарное! Всё это так, но…

*

- Каррр! – бунтарски тряхнула перьями ворона на крыше.
- Кар! Кар! Кар! – откликнулись по привычке все вороны района – такая уж у ворон воронья солидарность. Такое уж оглушительное карканье вырвалось из-под синего свода и взметнулось над заснеженным двором.
- Кар! – неслось над острыми старыми крышами и чердачными козырьками. Потому что только этот звук мог пробиться сквозь метровую кладку кирпича и достигнуть смертных ушей. А слова, пусть даже очень возмущённые – нет…

*

- Нет, мне надоела эта нерешительность! Сколько можно робко подманивать случай?! Мы уже упустили момент! Да, можно было на девчонку надавить… уговорить… заставить! Она послушна. Она бы сама… Ты знаешь, Светозарное: я много чего могу. Но прикоснуться – не могу! Ни я, ни ты… А ведь был всего один шаг! Вырвавшись из стебля, Пламя подхватило бы это сокровище прямо из родных пенат! Но мы тянули, и вот – перед нами ещё один камень преткновения! Неужели, ну, скажем, в Шахджанабаде, тобой допускалась та же медлительность, та же размеренность?
- Ещё бы! Тем более! Поторопишься – и головы не сносить!
- Какая голова?! О чём ты говоришь?!
- Способность исчезнуть? Да. Ну, а потом – легко ли опять найти пути, найти бразды, найти приют, сокровище и место?! А потеряешь из-за пустяка. А ведь там, во дворце, было много алмазов. Это длилось долго, ох, долго! Но такого, как то, необыкновенное чудо – такого ещё не бывало. Человеческие чувства – преходящи. Сверкание алмазов – вечно.
- Да, вечно. Но, признаюсь, слегка девчонку жалко.
- Жалко? Помилуй, этой участи впору позавидовать. Какая слава уже не первый век! А ведь всего-навсего невольница из шахского гарема. Что её ждало? Жалкое существование, в дальнейшем, старость, смерть. Тело превратилось бы в пепел - вот и всё. Разве достигла бы она при органической жизни такого блеска? Алмаз! Здесь, в ломке этих граней - вся юная прелесть, вся чистота души и помыслов, вся ясность восприятия и телесная красота!
- Да, только она не чувствует ни славы, ни блеска. Вообще ничего. Просто кимберлит.
- Ни славы, ни блеска – да! Но и не боли! Разве не благость такое существование? А ведь она существует. Отчего живым светом дрожит глубь кристалла. Не правда ли? Словно свежее дыхание.
- Да, дыхание, душа… энергия сущности, энергия камня. Есть некая точка, покорная Пламени, где обе стыкуются… там, где вспыхивает ясный круг под синим сводом, что образуется мгновенно из всего материального, что есть вокруг. И пусть лучше этот материал будет простым кирпичом. Так спокойнее и без неожиданностей. Мы много поработали, но последний случай – это как раз та неожиданность… Тогда, в Шахджанабаде, такого ведь не было?
- Там были свои трудности. Шах во гневе страшен. И, тем не менее – и у него были слабости и страсти. Он был восхищён! Он назвал его «Море света». Он не знал настоящего имени. Имени нежной красавицы. Какой абсурд, что теперь у неё имя мужчины, да ещё полководца. Но тем и забавней. Оно всегда забавно, когда стыкуются противоположности.
- Когда стыкуются противоположности – происходят чудеса!
- Да. Ясный круг под синим прозрачным сводом! Происходят чудеса! Ах, необыкновенное чудо! Я помню, да, я помню его. Что были шаху все эти девочки, о которых он забывал? Разве стоят они алмазов? Алмазы - это был мой труд. Я, Светозарное - всего лишь младший евнух, охрана при гареме. Чёрный, как агат. Там, в жарком климате, было проще, а здесь приходится бегать по улице нагишом, а я, как-никак, обладаю человеческим телом и, в какой-то мере, чувствительностью. В этих северных широтах я вынужден дрожать полуголым, потому что слои одежды лишают меня чуткости восприятия. Иначе не могу уловить эту хитрую бестию...
- Бестию? Уж нам ли говорить о бестии? Ха-ха-ха!
- Ха-ха-ха!

*

Хохот подхватили все вороны этой части города. Потому что уже село зимнее солнце, а на закате вороны слетаются к садам и бульварам, с немыслимым граем ища ночлег в кронах деревьев.
Зимой долгие ночи. В холоде и голоде птицы ждут рассвета, время от времени тоскливо ворочаясь на обледенелых ветках, и под лапами подтаивает снег, а нахохлившиеся силуэты не разобрать во мраке. Но едва восток зарозовеет – словно чёрная грохочущая туча вздымается над парками и кладбищами Москвы. Шум такой, что вполне заменил бы москвичам будильники, если б в Москве вставали с солнцем. Но у людей – другой режим. Летом – восход слишком рано. Зимой – поздно.
Потому что жизнь зимой начинается ещё затемно. Затемно встают и зажигают лампы, сонно ударяясь об углы, бредут на кухню и в ванну, заторможено суют руки в рукава курток и дублёнок и вываливаются на улицы: кому на работу, кому в школу… И только с рассветом люди спохватываются, стряхивают оцепенелость и приходят в себя. Зимой Ангелина лишь ко второму уроку переставала тыкаться носом в парту и воспринимать учительский голос как остатки сновидений. В окна сияло порой золотое солнце, порой белое небо, в зависимости от погоды, и наступало бодрое активное время. Светлое время! Когда не страшны ни сны, ни вороны, ни тусклые коридоры, ни даже учительский гнев!

Но в тот день всё вышло иначе. Едва ночной мрак за окнами уступил место утренним лучам, и Лина с энтузиазмом положила на парту учебник математики, намериваясь самоотверженно постигать математические законы, в класс быстрым шагом вошла учительница. На лице была такая тревога, какой не видали и перед проверочными комиссиями. Тревога прозвучала даже в металлическом голосе, который обычно пронизывал так, что возразить или не подчиниться казалось таким же безумием, как прыгнуть с крыши. Голос не потерял металл – наоборот, усилил, но сквозь металл слышалось что-то такое, что Лину взволновало, что было необычно и потому пугало: забота! Забота, теплота, участие!
- Ребята! – негромко, скороговоркой, произнесла учительница, - немедленно собирайтесь. Сейчас все, организовано, спустимся в раздевалку. Тут же одеваетесь –
и быстро уходите из школы. Подальше. Домой. Всем понятно? Объясняю: ничего страшного, просто в кабинете химии разбили сосуд с вредным веществом…

Вредное вещество! Звучало таинственно, но неясно.

- Давайте, ребята. – скомандовала учительница. - Тихо. Не создаём шума. Пошли. Ногами не топать. Кто пикнет…
Это объяснять не требовалось.

И притихший класс на цыпочках, с робким любопытством пытаясь разглядеть сквозь лестничные пролёты верхние этажи, где обреталось царство старшеклассников, изучающих химию, потянулся вниз по лестнице. Пальтишки в раздевалке разбирали бодрее. И уже совсем весело выбежали на улицу. Гуляй, второй класс! Праздник, выходной, обломившаяся свобода!

Чуть погодя, высыпал другой класс, потом третий. От школы, понятно, отбежали: если вдруг вредное существо… а может, вещество - вздумает процедиться на улицу, не догонит. Но сразу домой идти не захотелось. В кое-то веки такое счастье, как много часов твоего личного, нигде не учтённого времени!

Разумеется, первое, что произошло без всякого злого умысла, а чисто стихийно – это налёт на горку. За два дома от школы крутой спуск – понятно, что таким спуском в Москве не бросаются. Кому как – а ученикам второго класса такой спуск дороже всего Алмазного фонда. Потому не успело вредное вещество… а может, существо? – очухаться среди школьных коридоров, как, преодолевая заслон ближайших домов, до него долетел такой радостный гвалт, что просто удивительно, как оно не сориентировалось!
Гвалт разносился во все стороны и взлетал над домами: тут вам не школа, пикай, сколько влезет! Его раскаты были столь непривычны в ранний час, что из многих окон поглядывали раздражённые жильцы, а незнакомая бабушка, катившая на рынок тележку по тропке вдоль откоса, пристыдила баловников:
- Это что ж вы тут разорались-то?! Покоя от вас нет! Все дети в школе, а вы-то что, прогуливаете?!
- Нет! – дружно заорали все младшие классы, так, что звякнули стёкла. – Мы свободны! В школе завелось вредное существо!
- Полтергейст, - без особого удивления подумала старушка и, крестясь, вздохнула: такой полтергейст, какой устроили школьники, самому буйному духу не по силам.

Нет, было ужасно здорово! Варежки быстро промокли, в сапоги набился снег – но разве такое замечаешь, когда стремглав летишь с горки на собственном рюкзаке, а: из лёгких вырывается такая радость, что презренные телесные чувства не в состоянии перекрыть её?!
Время от времени ледяную дорожку простреливали снежки. Это самые шустрые ухитрялись в процессе взбегания на горку ещё и снежками пуляться. Маришка получила снежком по макушке, съезжая вниз, а Геле такой попал по затылку и засыпался за шиворот. Она, запыхавшись, потрясла лопухом воротника, но снежок не вытряхнулся – наоборот, раскрошился на мелкие кусочки, стал тереть шею, и заодно пошёл таять по спине. А возиться с ним особо некогда, надо на горку карабкаться, потому что, вон, Маришка уже съехала и её догоняет! Выцарапывая варежкой снег из-за ворота, Лина взлетела на горку и на рюкзак плюхнулась: где Маришке догнать её?! Но как раз в тот миг другой снежок залепил ей глаза. Со всхлипом завертевшись на льду, Ангелина принялась расчищать лицо, а рюкзак уже скользил вовсю и тащил её на себе вниз головой. Тут не до выяснений, кто враг.
Впрочем, уже под горкой, продрав глаза, Геля его установила. По нахальной и смущённой Лёшкиной физиономии. К тому же всплыли в памяти захватывающие погони по лестницам. А спустить такое нельзя.
Как известно, девочки - меткие снайперы. Лёшка тут же получил снежком в лоб. Он, конечно, сразу снегу захватил, новый лепит – но сбоку уже подкрадывалась Маришка. Маришкин снежок сбил Лёшке прицел. Его снежок улетел невесть куда. Он давай опять снег комкать – а тут Ангелина заранее скомканный запустила. Снежок попал Лёшке прямо посерёдке и распластался белой звездой на синей куртке, как в синем небе. Красиво! Но полюбоваться не пришлось – навстречу летел ответный снаряд. Геля едва успела увернуться – и поскользнулась. В отместку Маришка устроила такую артиллерию, что Лёшка не выдержал. Отступил к круче и - деваться некуда - полез вверх по ней. Пока лез, из него отличная мишень получалась, Геля с Маришкой его вместе с рюкзаком совсем в снеговика превратили, но когда сами следом взбирались, Лёшка их так забомбил, что Лина чуть не свалилась, а у Маришки из-под снежной маски только красные щёки полыхали и чёрные волосы во все стороны торчали, а сама она походила на тюленьего детёныша, белька, как его в книжке рисуют. Такой хорошенький!
Когда этот белёк выбрался на дорожку над кручей, Лёшке стало не до смеху. Верней, не так. Он хохотал вовсю – но при этом улепётывал очень нешуточно. А Лина с Маришкой на бегу забрасывали его снежками, и тоже совсем нешуточно. И хохотали. На полном серьёзе.
Спасаться Лёшка кинулся, понятно, привычным путём домой. Известно, мой дом – моя крепость. И девочки тоже преследовали его в родную сторонку охотней, чем бы в противоположную.
Таким образом, все трое, переполошив по дороге жильцов близлежащих улиц, оказались возле своего двора. И в его узком пространстве Лёшка окончательно попал в капкан.

5 часть

- Вика! У нас беда. Ангелина в тяжёлом состоянии. Как никогда, нужна твоя помощь.
- Конечно, Женя, конечно! Я сейчас же приду.
- Приходи, Вика. Потому что это не ребёнок. Это машина какая-то. Неживая кукла. И опять этот бред! Вика! Это ужасно! Вика!
- Женя, возьми себя в руки, надо быть мужественной, а ты просто лепесток какой-то. Дочери нужна твоя поддержка, не раскисай.
И Вика пришла тут же, как и обещала. Прежде она бывала далеко не каждый день, а нынче что ни вечер, то Виктория Павловна, и Геля рассказывает ей в стотысячный раз про ворону, ботинки, штору. А та кивает и всё спрашивает, что было накануне, а что перед тем. И всё сосредоточенно думает что-то. И кивает, кивает.
- Значит, тот камень опять у тебя? Но ведь тебе же с ним было плохо!
- Это только там, в Алмазном, - спокойно отвечает Ангелина, глядя куда-то в пространство мимо психолога, - а здесь мне хорошо. Так дедушка велел.
- Женя, - шепчет Вика подруге за чаем, - неужели так необходимо носить этот кулон? Согласись, такие странные события. Я подозреваю, что всё неким образом связано. И этот транс может быть вызван именно...
Женя заколебалась. Но вспомнила мрачную решимость Петра Семёныча, его слова об отце... Каменный друг зря говорить не будет. Он умный, уважаемый человек, Женя знает его с детства, ещё покойная мама твердила, какой он надёжный. Но в словах Вики тоже есть резон. А после того случая в Алмазном Женя и вовсе ни в чём не уверена. А Пётр Семёныч уже пожилой и может ошибаться. Почему он так настаивает? Расспросить его? Но он убегает от вопросов.

Без дедушки жизнь изменилась. Гелю приходилось часто оставлять одну. Ей завели личный ключ от квартиры, и было много волнений-уверений "не потеряй, будь внимательней", и конечно, уже никто не водил её в школу. Отдали на продлёнку, но всё равно мама не успевала встретить, и Вика очень выручала. Занималась с ней, кормила, проверяла уроки. Тихо гладила по голове, когда Геля, вдруг схватив её за руку, подводила к тому месту возле дверной шторы и, ни слова ни говоря, тыкалась ей в живот сморщившимся лицом. Вика! Просто свет в окне! Всё было чисто по дружбе! Занятия Женя оплачивала, но такие, бытовые заботы - разве это оплатишь?! Поздно вечером приходя домой, Женя всхлипывала от благодарности при виде дочки и Вики, прижавшихся друг к другу в доверительной беседе.
- Она такая умная! Такая замечательная! - восторженно шептала Геля маме уже в кровати, подставляя щёку для предсонного поцелуя, когда завертевшаяся Женя ухитрялась на минутку подсесть к дочке с вопросом, как прошёл день. - Она столько рассказывает! Она и в Африке была, и в Китае! Она... - и не находила слов от распирающих чувств. А переведя дыхание, разом брала просветительский тон, - ты вот знаешь, мама, что раньше не было ни Европы, ни Америки?! Одна Пангея! А люди, знаешь, от кого произошли?! От Дарвина!

Вика бывала и в субботу. Тем более, в субботу! У неё же свободный день. Тогда они беседовали с Женей, и для Гели время находилось, и вообще - с Викой было отлично!
А однажды пришёл Пётр Семёныч. Он явно зачастил к ним. Прежде в кои-то веки. Некогда. А теперь то и дело приходит, и в мрачной задумчивости бродит по квартире. То встанет в то место, где штора на двери, то в сторону отойдёт. Нет, Женя понимала. Он переживает. Обдумывает. Но как-то странно. Чудной стал после папы. И сто раз повторяет про гранат. Дался ему этот гранат!
Вот! звонок в дверь. У мамы тучка пробежала по лицу, и она растерянно уронила руки. А дочка, забыв про сидевшую в гостиной Викторию Павловну, бросилась открывать. Каменный друг зашаркал ногами о коврик на пороге, неуверенно стаскивая потёртую ушанку:
- Здравствуй, Линочка!
Теперь только он звал её Линой, и она всякий раз и радовалась его приходу, и подавляла разочарование: нет! не дедушка! Во сне всё было куда счастливей: дверь открывалась, а за ней!.. Ангелина просыпалась в слезах.
Пётр Семёныч ободряюще похлопал Женю по руке:
- Держишься, Женечка? Молодец.
- Спасибо, Пётр Семёныч. вы-то как? - смущённо залепетала та и, запнувшись, внезапно просияла, - очень кстати пришли! Я вас как раз с Викой... Викторией Павловной познакомлю. Вы, наверно, слышали о ней?
- Да, что-то слышал, - пробормотал Пётр Семёныч, нацепляя на ступни в вязанных носках дедушкины, так и оставшиеся в прихожей, тапочки. И это было больно и сладко одновременно. После того дня мама сразу убрала тапочки и ботинки. А потом - опять поставила в галошницу. И они так и блестели оттуда начищенными мысками, как будто дедушка дома, или круглились мягкими боками, вроде, пошёл дедушка в булочную или на свои каменные выставки. И если не вдумываться, если рассеянно заниматься привычными делами - на миг-другой казалось, что всё по-прежнему.
Ангелина нетерпеливо запрыгала около каменного друга:
- Пойдемте! Я ужасно хочу вас познакомить! Мам! Ты не беспокойся, тебе ж некогда! Я сама познакомлю! Я ещё никого никогда не знакомила!..
Женя не удержалась от умилительного смеха. Ну, как можно не умилиться такому радостному щебету?! Каждая минута дочкиной беспечности жалась к измученному сердцу тёплым пушистым котёнком. Как хорошо, что встретятся эти два близких ей человека, и может быть, что-то выяснится!
Ангелину она всё же удержала:
- Погоди, дай Петру Семёнычу в себя прийти. Нельзя ж так напористо. Пётр Семёныч, я сейчас чай в гостиную подам, вы устраивайтесь.
- Вот и ладно! - пробурчал каменный друг и направился в ванную мыть руки.
- Геля! Помоги мне. Расставь чашки.
Это Ангелина любила. Круглые весёлые ярко-красные чашки с тонкими закрученными ручками, как фонарики, загорались на белой скатерти. Их приятно заключить между ладоней - такие они тонкие и шелковистые. Их приятно поставить на такое же ярко-красное блюдце - такие они хрупкие и звонкие. Когда дедушка пододвигал себе такую чашку и окунал ложечку в крепкий душистый чай... Ну, вот, опять! Ангелина быстро закрутилась в штору - переждать, пока схлынут слёзы. А то мама расстроится.
- Геля! - звала мама, - ну, где же ты?
Утерев нос, Ангелина побежала в кухню за чашками. А тут и Пётр Семёныч из ванной вышел:
- Ну, что, щебетунья? Ведёшь чай пить?
И они вместе вошли в комнату, где сверкала дедушкина горка, и с чёрного экрана посматривали блестящими глазками хрусталя и халцедона прихотливые находки ювелирной пластики. Лина торжественно несла в обеих руках по чашке и чуть не выронила их, застыв на пороге. Диван, где в ожидании чая только что сидела Виктория Павловна, был пуст. Ангелина даже глазами заморгала. Ничего не понимаю! Куда ж она делась? Пётр Семёныч тоже остановился у дверей и задумчиво воззрился на диван. Уютный, заваленный расшитыми подушками диван, на котором они с Викторией Павловной только что беседовали, укрывшись одним пледом. Виктория Павловна в любимом коричневом свитере давно казалась Лине естественным продолжением коричневой, похожей на шоколадку, гнутой диванной спинки и мохнатого, как бурый медведь, пледа.
Каменный друг некоторое время молчал. И Лина тоже. Сказать нечего. Гостиная пуста, Виктория Павловна явно не пряталась под столом или за гардиной.
- Может, как-то незаметно вышла? - робко предположила Ангелина - и тут же осеклась: возле самого дивана, небрежно сброшенные, лежали серые в крапинку тапочки - мама специально для Виктории Павловны купила, когда та стала бывать у них. Вторые тапочки! В это не хотелось верить. Но каменный друг проговорил совершенно каменным голосом, и стало ясно, что поверить придётся:
- Нет, выходит, Виктории Павловны.
- Мама! - в ужасе закричала Ангелина. Чашки всё не выпадали из пальцев - так судорожно сжала кулаки. Так, с чашками, побежала на кухню. Потом в прихожую. В мастерскую, спальню. А за нею следом Женя. А позади - Пётр Семёнович, который, конечно, не мог угнаться за их резвыми ногами и трусил позади. Виктории Павловны не было. Шубка и шапка остались на вешалке.

*

Милиция разволновалась. Теперь уже не спишешь на детское воображение. Трое свидетелей. Все дружно утверждали, что за несколько минут до исчезновения Виктория Павловна, психолог и друг семьи, сидела в гостиной.
По гостиной бродил сосредоточенный опер, мрачно рассматривал стены-двери-окна и морщился, будто у него болел зуб. Мама с дочкой плакали, Пётр Семёнович пребывал в задумчивости.
В конце концов милиционер попрощался. Женя проводила его до дверей и всё заглядывала в глаза, но страж порядка был сух. Чуть помедлил на пороге, быстро покосился на Женю – да так ничего и не сказал.
А ему было что сказать. Исчез человек, и за год это пятый случай в их районе.

*

- О Пламя, вознёсшееся из подземных глубин! О Пламя, созидающее и разрушающее! Ты, связь времён и вещей, праха с могуществом духа! Ты, Пламя, истовое и непримиримое!
Всякий, кто взглянет в твои глаза, служит тебе! Ибо пронзит его мощь твоя и захватит вечность! Ты сближаешь и мёртвое, и живое! Ты воплощаешь одно в другом единым всплеском колоссальной воли! Ты выходишь из недр, когда пожелаешь и где пожелаешь - и мы приносим жертвы, собранные по лучу указующему. Владыка природы мёртвой, воцарись над живой, нестойкой и преходящей. Вся она обратится в тлен, если не опалится огненным твоим дыханием.
О, дыхание пламени! Близится жатва, блещет жертва! Ты, Блистание, какую весть бросаешь нынче в жерло, исторгающее жар земли?!
- Я, Блистание, я предстаю пред ликом Пламени – знай, Пламя, я хожу и найду, и вот один, и он уж скоро, и он уж тут! Дай срок – он притечёт к порогу. Дай срок, Пламя, дай срок – ты поглотишь своё и выплеснешь моё, ибо я смертно, и силы мои замкнуты, и лишь твоею волею я существую, по воле твоей творю, да воссияет мощь твоя в суставах моих, в членах моих, жилах моих, и я суть ты, ибо я не горю и не слепну, и не теряю облик, как всякий, воззревший в очи глубин. О, Светозарное, пусть достигнет природы Пламени то, что поведаю я, замкнувшее Дверь. Всё было готово. День бы, другой – и решилось. У этих людей нет и малой крупицы чутья. Тут совершенно безопасно менять и состав, и природу. Если бы возможно было совершить всё сразу! О, Пламя! Твои возможности грандиозны, но даже ты не дерзаешь торопить время! На всё нужно время. Время действий, время восстановлений. А на пути ещё некий камень. Пустяковая порода, разве что кварцит. Он слаб и слеп. Он не должен быть. Но он прикоснулся. И теперь его не столкнуть. Помоги же, Пламя!
- О, Блистание! Пламя скрылось, это знак. Либо жертва, либо ничто.
- О, Светозарное! Нам придётся сделаться решительней. Мы слишком часто тревожим по пустякам. Придётся действовать самим. Есть и простые методы…
- Простые? Ни к чему вызывать подозрения.
- А кто нас заподозрит? Эти люди с их ограниченным зрением? Пусть даже разберут всю эту кладку! Или их глупейшие следствия? Мы исчезнем раньше. Мы унесём с собой блеск и сияние, чистоту и ясность! Кто помешает нам? Кто ступит в ясный круг под синим сводом? Он получит своё. В глубинах Земли много таких монолитов. А я получу своё - вечность камня!

*

Пётр Семёныч в тот день долго стоял в прихожей и всё не уходил. Начнёт ботинки застёгивать – и выпрямится, опять нагнётся – и на табуретку присядет. То бок потрёт, то макушку почешет. А в какой-то момент подошёл к стене, замер – и стоит, не шелохнётся. Женечке уж так это надоело, что при всём почтении к Каменному другу она не удержалась красноречиво заглянуть в прихожую с самым нетерпеливым выражением лица:
- Вам помочь?
- Женя, - не замечая красноречия, медлительно проговорил гость, - я хочу попросить… вот о чём. Чтобы Лина завтра пошла со мной в Алмазный фонд.
- Но ведь она была, совсем недавно! – изумилась Женя и не удержалась от раздражения. – Она школу пропустила. Пётр Семёныч! Ей же там плохо было, зачем же рисковать!?
- Женя, это слишком важно. Я тебя просто умоляю! – настойчиво проговорил Каменный друг. Женя смягчилась:
- Если важно… Только, может быть, вы что-то объясните мне. Всё какие-то тайны…
- Я и хочу проверить! И если подозрения подтвердятся, всё расскажу, – он чуть смутился, - во всяком случае, постараюсь. Но заранее – зачем морочить голову? Женя! – старик растерянно замолчал, ища аргументы, и, жалобно выложил, какой сумел, - Женя, детям и пенсионерам вход только сто рублей…
Женя так умилилась, что чуть слёзы не брызнули:
- Боже мой! Пётр Семёныч, родной! О чём вы говорите?!

И далее препон больше не возникло – Ангелина и Каменный друг с утра пораньше отправились в древний и славный Кремль, к уже знакомому жёлто-белому зданию времён барокко, напоминающему Зимний дворец. Пётр Семёныч держал Лину за руку, точно, как дедушка – и порой, когда она засматривалась на стайки голубей, на людей и машины, а у самой Оружейной палаты на рощицы колонн по углам – ей и впрямь казалось, что всё по-старому, и она вместе с дедушкой опять поднимается на ту, запомнившуюся горку, которая, по мере пути, наискось и постепенно, захватывала первый этаж.
Они и беседовали, точно, как с дедушкой. Потому что когда идёшь смотреть алмазы, о чём ещё и говорить, как ни о кимберлитах. Впрочем, не только.
- Линочка, - в какой-то момент, забыв про углерод, неожиданно спросил Пётр Семёнович, - а этот дворник, которого мы встретили у вас во дворе…
- А, Стёпа?! – радостно перебила Геля.
- Да, Стёпа. Я что-то слышал про него…
- Он, Пётр Семёныч, не видит ничего, - опять с увлечением перебила Ангелина, подпрыгивая на обледенелых кочках, – а как будто зрячий. Он даже сосульки с крыши…
Но теперь перебил уже Каменный друг:
- А кто это говорил с ним, такой невысокий, пожилой?
Лина запнулась. Не то, чтобы она забыла, кто, там, говорил со Стёпой – она просто, как раз не доходя до Стёпы, принялась разглядывать сосульки - и те, которые уже внизу, разбитые, и те, грозно свисающие, до которых Стёпа ещё не добрался – и так увлеклась размышлением, чего из них больше, что и мимо Стёпы прошла бы, не поздоровайся он сам. А уж на удалявшуюся фигуру и вовсе оглядываться не стала.
- Можно потом у Стёпы спросить, - сконфузившись, подала она полезную мысль.
- Да, конечно, - нахмурился Пётр Семёнович – и до самых дверей погрузился в молчание.

В знакомых палатах было всё по-прежнему. Так же неподвижно и строго. Стеклянные кубы-витрины, торжественная тишина. До того серьёзно, что просто дрожь пробирала. Но все страхи тут же смахивались прочь, едва лишь взгляд соприкасался с вечной радугой бриллиантов.
Пётр Семёнович не нарушал уклад. Вместе со всеми они сперва налюбовались современными алмазами, прежде чем погрузились в старинный полумрак палат, где пребывали в своих вековых тайнах «Семь чудес». Одним чудом как раз и был «Орлов». Геле стало сразу и жарко, и холодно, и жутко. Оттого, что сейчас это опять могло случиться. И оттого, что он был так прекрасен, «Орлов». Разумеется, «Орлов». С каким более могучим и древним образом, как ни с орлом, можно бы сравнить ту силу воздействия, какая была в этом камне?! Он действительно бил в сердце и душу. Бил так, что было больно.
Девочка замерла, ясно осознавая, что не сможет оторвать глаз, и всё более утопая в глубине лучистых сияний. Но Пётр Семёнович резко потряс её за плечо. Голос его прозвучал так требовательно, как дедушка никогда не говорил:
- Ну-ка, Лина, немедленно дай мне кулон!
А Лина как раз медлила: удивилась: сам же Пётр Семёнович снимать-то и не велел. А он не стал дожидаться, запустил пальцы ей за шиворот, нащупал шнурок и быстро вытянул наверх. Тот скользнул по ушам и перетащился через макушку. И вот он уже зажат у Каменного друга в кулаке. Геля проводила взглядом гранат и уставилась на кулак. Кулак чуть пошевелился, прилаживаясь, и застыл, крепко сжатый. Так крепко, что даже костяшки побелели. Ангелина растерянно рассматривала эти костяшки, а потом перевела взгляд на лицо Каменного друга. Лицо показалось ей тоже каменным. И такого же цвета, как костяшки пальцев.
Мгновение Лина удивлённо рассматривала его, потом подумала, что она уже не смотрит на алмаз, а ещё позже – что какие теперь алмазы, когда Пётр Семёнович такой, вот, совершенно каменный.
- Пётр Семёныч! – сморщила она нос, чтобы плакать, - что с вами?!
- Ничего, Лина, - глухо пробормотал Каменный друг, едва разжимая рот, - всё нормально, держи меня за руку.
Ангелина держала его за руку, смотрела в лицо и думала, вот что значит быть взрослым, и какие взрослые необыкновенные и замечательные, такие, что даже не плачут, и какая она маленькая и глупая.

- Вам больно было? – осторожно спросила она уже на обратном пути, когда шли к метро. За всё время после того, как отошли от «Орлова», и Пётр Семёнович торопливо надел ей на шею любимую драгоценность – он не проронил ни слова. И сейчас точно очнулся:
- Что?.. А, нет, Линочка, вполне терпимо, дело не в этом…
- А в чём?! - изумилась Геля: взрослые потрясали всё больше.
Пётр Семёнович опять замолчал. Потом задумчиво проговорил, словно бы сам себе:
- Вот странно. Даже сейчас, при современной технике, при массовой добычи якутских алмазов, когда всё это не так недосягаемо, как раньше – да что там говорить, мы же видели этот блеск, это изобилие! – они, всё же, идут на это…
- На что?! – всхлипнула Геля.
Каменный друг словно спохватился:
- Да, в самом деле, - слегка потряс он головой, - я невесть что бормочу, вся неразбериха мыслей наружу… просто я постоянно думаю про все эти события, ищу ответ, так что ты не придавай значения, Линочка, пока я тебе сам что-то определённое не скажу. Я надеюсь разобраться. Хотя… разобраться сложно, - добавил он с грустью.
Геля слушала, раскрыв рот: вот тебе и взрослый! Оказывается, и у взрослых бывает тон, точно они не выучили урока. Во всяком случае, Геля предпочла бы большую уверенность в голосе. Вот как у их учительницы. Разве можно вообразить у неё такие речи?! Уж кто всё всегда знает, так это она! Интересно, что бы она ответила, задай Геля ей вопрос, ну, скажем, как Петру Семёновичу: «Кто такие они и на что идут?» Ангелина прислушалась внутри себя к голосу учительницы, где ясно прогудел железный тембр: «Вон из класса, и родителей в школу!!!»
И когда, наконец, в голове отзвучали раскаты последнего восклицательного знака, где-то вверху, и куда железнее, раздалось такое истошное «каррр!!!», что Геля дёрнулась и споткнулась. Ворона раскачивалась на дереве, топорща ломанные перья. Она страшно взъерошивалась и смотрела до того свирепо – кто хочешь, перепугается. Ангелина перепугалась.
«Карррра!» - ещё раз рявкнула ворона и - захохотала. То есть – это Лине так показалось – захохотала. На самом деле просто разразилась долгим остервенелым карканьем и захлопала крыльями, сотрясая дерево.
- Деда! – взвизгнула Геля и прижалась в тёмному шершавому пальто Петра Семёновича: как, бывало, к дедушке.
- Ну, что ты, милочка? – погладил её по голове Каменный друг, - не надо бояться, ты что, так и будешь от всех ворон прятаться?
Геля высунулась из-под руки Петра Семёновича:
- Она не злая?
- Нет, – утешил её старик, - обычная птица, разве что голос громкий. Вот я её, чтоб не шумела…
Наклонившись, он слепил снежок и метнул в ворону. Та тяжело поднялась с ветки и, каркнув на прощание, неторопливо полетела прочь. Ангелина проводила её глазами. Ни знакомой царапины на клюве, ни блестящего пристального взгляда. И впрямь обычная. Хоть и смотрит сердито.

*

Мамина записка и телефонный звонок учительницу не устроили. За непланированный пропуск школы маме пришлось окунаться в дипломатию. Отпросилась с работы и пришла как раз к концу уроков.
Маришка, уходя домой, сочувственно взглянула на Ангелину, хлюпнула носом и дружески пнула рюкзаком на прощание: она знала, что такое дипломатия. Лина же осталась ждать у дверей класса, за которой бубнили голоса: мамин, виноватый, и твёрдый, звенящий, учительницы. Слов не разобрать, оно и понятно: не для Лининых ушей. Впрочем, и долетающих обрывков было достаточно: «…потакать… разболтанность… вам можно, а другим детям… построже… тем более, хорошенькая!»
Наибольший накал пришёлся на последнее прилагательное.
Ангелина обречённо опустила голову. Хорошенькая… Все этим попрекают. Была б страшненькая – жалели бы.
Дома Лина скорчила в зеркало рожу. Получилось классно! Рот оскаленный, глаза вытаращенные, язык растопыренный, нос бульдожий. Кого хочешь, перепугаешь.
- Была б такая… - мечтательно вздохнула Лина.
Но долго бульдогом не продержишься, приходилось возвращаться к реальному образу.
- Вон к какому! - она с неприязнью покосилась на отражение. Как она ненавидит эти кудряшки и большие глаза! Что может быть глупее и унизительней?!
Одна Маришка её понимает. Она не раз говорила: «Неважно, какое у тебя лицо. Главное, чтоб человек был хороший!»