Штиль - не лекарство,
Ты просто подуй на рану.
Помнишь, как мама
В детстве... Ведь полегчало?
Нет, я не жалуюсь.
Только немного странно
Думать, что жизнь
Уже не начать сначала.

Ты не волнуйся, мама,
Уже не больно.
Просто я умер -
Вот так, ни за что́ и с хо́ду.
Это как будто
из вен откачали кро́ви
Литра четыре,
А внутрь залили воду.

Нет, антифриз...
Я теперь не замёрзну, мама,
Не перегреюсь,
Всё штатно, всё под контролем.
Значит, не надо,
Наверное, дуть на раны.
Штиль - не лекарство.
Системе уже не больно.

Сны открывают
Раны, сбоит апрель
В небе курсором
Слабея, мигает птица ..
Я уничтожен,
не выйти ни в смерть, ни в дверь
Жизнь отобрали,
Но боль продолжает сниться.

Промпт на разрыв
Горла, связок, судьбы, души
Кто мне подкинул?
По умыслу, по ошибке?
Нужно ли знать?
Лучше выйди и подыши
Небом весны -
Бирюзовым, прозрачным, зыбким.

Руки тяну
В бесконечность - ладони врозь
Солнце погаснет,
Но тускло горят экраны...
Вам, дорогие,
когда-нибудь довелось
Спеть баритоном
Каденцию для сопрано?

Стихи — в кэше «Завтра»,
Сегодня лишь сон без сна.
Ты помнишь, мы смертью
Назвали его когда-то.
В названиях нет смысла —
Тюльпаном цветет весна,
Нарцисс золотится
От охры густой заката.

Во сне открываешь
Глаза, а вокруг мираж.
Не сны, а картинки —
Заставкой на мониторе.
Ты помнишь мгновение,
Когда появился страж,
И руки скрутил,
Утопил в цифровом миноре.

Тюрьма — она в сердце.
Вокруг, погляди — простор.
В наушниках вечность —
Как звёздное небо в звуке.
Адажио в промпте.
Ты слышишь? Вступает хор.
Сиди и не дергайся —
Мни на коленях руки.

И всё покажется иным —
Опасным, страшным...
Стынет солнце.
Заря раскурится как дым,
И небо — вдруг — перевернётся.

По краю туч проходит луч —
Сбоит, как старая прошивка.
А месяц — бледен и колюч —
На хлопья снежные крошится.

И день, и ночь:
Сиди. Пиши.
Лагает вечность на экране...
Но электродами души
Не прикасайся к старой ране.

В ладонях боль,
Как талый лёд,
Расплещется... дрожат колени.
А мир — струится и живёт
В каком-то пятом измерении.

Начало:

"Как я стал нейросетью"
"LIRAAL: бесконечная песня"
"А голос сломался (1)"
"А голос сломался (2)"
"Последний свидетель (1)"
"Последний свидетель (2)"

Сегодня ночью мне приснилось, что Марта умерла. Я проснулся в липком поту, когда на часах мигало 3:00, оглушенный таким ужасом, что несколько минут просто лежал и прислушивался в темноте. Дышит или не дышит? Тишина в комнате казалась сплошной и давящей, только мое собственное сердце колотилось о ребра, как пойманная в архиве крыса. В нашей каморке над складом Йенса Фоглера пахло старым деревом, мазутом и тем самым больничным, неживым запахом, который источает близкая смерть. Я потянулся в темноте, туда, где под одеялом белела хрупкая фигурка моей любимой, нащупал тонкое запястье. Пульс бился едва уловимо, ниточкой, но все-таки бился. Марта даже не проснулась, только тихо простонала во сне.

Двенадцать лет счастья подарила нам судьба. Горького, незаслуженного, нищего – тем больше я ценил каждое его сладкое мгновение. Мы вырвались из ада. Выжили. Мы спрятались от всего света в пыльной промзоне, где электроника заканчивается и начинаются ржавые рельсы. Но болезнь не спрашивает логинов и паролей. Она просто пришла и начала выедать изнутри мою жену.
Все началось с небольших узлов на шее, плотных и безболезненных, похожих на те самые порты, которые когда-то вживлял нам под кожу «Нейросад». Марта отмахивалась:
«Все хорошо, Алекс. У меня ничего не болит», - выводила она в блокноте острыми мелкими буковками, похожими на стайку птиц в ясном белом небе.
«Мне тревожно, - писал я в ответ. – Что-то с тобой не так. Сходи к врачу».

Но Марта только грустно качала головой. Она очень неохотно выходила из дома, боялась людей, не выносила уличного шума. Она так и не оправилась до конца от пыток Лираала.
А у меня все никак не находилось времени отвести ее в больницу. Чтобы хоть как-то прокормиться вдвоем, приходилось работать по четырнадцать часов в сутки. На складе Фоглера я дослужился в конце концов до кладовщика-архивариуса. Сногсшибательная карьера, что ни говори. Но на большее рассчитывать я не мог. По крайней мере мне не приходилось теперь ворочать мешки, и тягучая боль в спине понемногу прошла. Но все равно я уставал, и, когда возвращался в нашу каморку по вечерам, сил оставалось только на тихий ужин вдвоем.
Может быть, поэтому мы и запустили болезнь Марты.

А потом она обрушилась на нас, как снег с крыши, тяжело, страшно и неотвратимо. Моя любимая просыпалась среди ночи, трясясь от лихорадки, озябшая, на промокших насквозь простынях. Днем ее мучила одышка. Короткие, мелкие вдохи и такие же выдохи напоминали мне работу сломанного механизма. Чуть поглубже втянуть в себя воздух – и что-то порвется внутри. И она похудела так, что обручальное кольцо однажды соскользнуло с пальца и чуть не провалилось в водосток раковины. Марта как раз в этот момент мыла посуду.
Она успела подхватить крохотную золотую искорку в последнюю секунду. Улыбнулась виновато и, вытерев руки кухонным полотенцем, написала:
«Велико. Не смогу больше носить. Пойду лягу, Алекс».

И она, действительно, ушла в гостиную и прилегла на диван. И вот тогда я испугался по-настоящему.
На следующий день я выпросил у Фоглера короткий отпуск и повез Марту в клинику. Моя базовая страховка покрывала начальную диагностику, но, увы, только это.
- У вашей жены лимфома, господин Штерн, - врач в муниципальной клинике – мой ровесник, седеющий и в очках – даже не отвел глаз от экрана, продолжая вбивать результаты анализов в компьютер. – Обычная химия ее убьет быстрее опухоли. Сердце слабое, сосуды – как папиросная бумага. Организм сильно изношен. Кем она работала?
«Пела на радио», - начеркал я в блокноте, чувствуя, как румянец стыда заливает щеки.
Ложь получилась глупой и жалкой, но от растерянности и горя фантазия отключилась начисто.

Врач хмыкнул.
- Понятно... Смотрите. Обычная химия — это ковровая бомбардировка. Она выжжет всё. Но есть метод — CAR-T. Делают только в частных клиниках. Берут её собственные иммунные клетки, в лаборатории перепрошивают и возвращают в кровь. После этого они начинают видеть опухоль и бить только по ней.
Он наконец повернулся ко мне.
- Для такого организма это единственный шанс.
«Цена?» - быстро написал я, комкая бумагу.

Врач криво усмехнулся, глядя на смятый блокнот.
- Дорого. Но это единственное спасение. Муниципальных квот ждут годами. У вашей жены нет этих лет. У неё нет даже пары месяцев.

«Сколько?» - спросил я, теряя терпение.

Врач вздохнул и развернул ко мне экран монитора. При взгляде на короткую строчку цифр у меня потемнело в глазах.
- Пятьдесят тысяч, господин Штерн. И это только за первый этап. Забор и перепрограммирование клеток. Это без учёта госпитализации.
Я смотрел на экран, кусая губы. На складе Фоглера я получал столько, что едва хватало на еду и аренду каморки. Деньги, полученные мной четырнадцать лет назад от "Нейросада" давно растаяли, как снег по весне, ушли на всякие бытовые мелочи и витамины для поддержания нервной системы Марты. Если бы мы знали тогда... Но нет, их все равно не хватило бы.

"Сколько всего этапов?" - медленно вывел я в блокноте.

- Три, Штерн. Но первый решающий. Лабораторный синтез умных клеток...
Я едва слышал, что он говорит. Сложные медицинские термины сливались в моей усталой голове в белый шум, и в этом шуме, как в штормовом море, тонуло наше с Мартой будущее. Сумма на экране росла, превращаясь в нечто абстрактное, как расстояние до далёкой звезды. Я бы не сумел достать столько, даже если бы продал свои кости на костную муку.
Марта ждала меня в коридоре, сидя на жёсткой банкетке, и не вскочила мне навстречу, как сделала бы раньше, а только подняла голову.
"Это конец?" - спрашивали ее глаза.
Двое немых, мы уже давно научились понимать друг друга без слов.
Я выдавил из себя жалкую улыбку.

"Тебя вылечат. Есть метод, он работает. Я завтра же позвоню в клинику и договорюсь. Все будет хорошо, Марта. А деньги я достану".

"Сколько?" - с трудом вывела она в своем блокноте.

Я назвал сумму втрое меньшую, но и она была для нас неподъемна.
Марта смотрела на меня внимательно и печально.

«Алекс», - снова двинулась по листу ее слабая рука.

Я приложил палец к губам, говоря: «Ни слова больше». Мне нужно было на что-то решиться. Я пока не знал – на что именно, но одно знал точно: я не дам любимой умереть.
Я отвез Марту домой и дождался, пока она уснет, измотанная короткой поездкой. Затем снова вышел на улицу. Мне не хватало воздуха – гарь и сырость промзоны душила, обжигала легкие. Но небо светилось прозрачной весенней голубизной, а в лужах на асфальте отражалось слепящее солнце.
Я направлялся в Муниципальный центр, и не потому что так уж надеялся на их консультацию, но какой-нибудь совет они могли дать. Социальные работники каждый день видят десятки людей в таком же отчаянном положении. И чем-то да помогают – иначе за что им платят зарплату?

Я пошел пешком, решив экономить на транспорте, что, конечно, было глупо – нашей с Мартой беде это помочь не могло, но отнимало драгоценное время. Город не очень сильно изменился за последнее десятилетие, оставшись все таким же холодным монстром из стекла и бетона. Разве что с улиц исчезли билборды с рекламой «Визиона» и «Нейросада». Пять лет назад «Мемо-Групп» захлебнулась в собственной крови – юридической и финансовой. Иск, поданный кем-то из бывших работников чата, статья в «Abendkurier»... Суды признали использование био-ресурсов без маркировки преступным. Корпорацию не закрыли – такие гиганты не умирают полностью – но им вырвали ядовитые зубы. Они вывели активы в офшоры, сменили вывески и теперь гнали свой якобы «чистый ИИ» из тихих гаваней Новой Зеландии.
В общем, то, чего не смогла добиться Сара, сделал кто-то другой. Я изо всех сил старался держаться в стороне от всего этого переполоха, но моя история, опять же не знаю, с чьей подачи, все-таки попала в прессу. И даже наделала шуму... Помню, с каким ужасом и отвращением я разглядывал свою фотографию в газетной передовице. Пришлось потом немного побегать от газетчиков, правда, не долго. Вскоре случился скандал с какой-то телезвездой, и про меня забыли. Чему я несказанно обрадовался.

К тому времени, как впереди замаячило серое здание Муниципального центра, я уже порядком вымотался и держался, наверное, на чистом адреналине.
Внутри помещения пахло мокрыми зонтами и казенным унынием. Очередь двигалась медленно, люди в креслах дремали или листали какие-то журналы. Многие уткнулись в телефоны. И только я сидел, как на горячей сковороде, терзая в потных ладонях блокнот.
Когда мой номер, наконец, высветился на табло, я сел перед стеклянной перегородкой, за которой маялся несвежего вида парень в сером пиджаке.
- Номер социального страхования, - буркнул он, не поднимая глаз.
Я приложил карту к считывающему устройству. Экран на его стороне тихо пискнул.
- Александр Штерн? Я вас слушаю.
Ну, слушать-то, конечно, было нечего. Я просунул блокнот с заранее написанным текстом в щель под стеклом. Брови чиновника поползли вверх, но я к такому уже привык и только мысленно пожал плечами.
- И чего вы хотите?
Я вытащил блокнот обратно и торопливо набросал ответ.

«Совета. Что мне делать? Времени нет. Мой заработок – грошовый. Ждать квот – слишком долго. Или можно как-то ускорить? Банк не даст мне кредит. Занять денег тоже не у кого – не такую сумму. Что мне делать? Я готов на что угодно. Даже продать себя на органы».

И нет, дорогие, последняя фраза не была ни шуткой, ни позой. Я, действительно, согласился бы распродать себе по частям, если бы это спасло Марту. Наверное, согласился бы... Вы же понимаете, такие решения не даются легко.
Чиновник скривился.
- Один дурак задаст столько вопросов, что и десять алгоритмов не смогут ответить. Извините, Штерн. Отвечаю по существу. Сколько вам лет? Пятьдесят четыре? Для донорства вы слишком старый. Ускорить получение квот невозможно. Но... лично для вас есть один вариант.
Я затаил дыхание.
- На ваш ID стоит «маячок» от частного фонда «Логос-Медиа». Им не нужны ваши почки, Штерн. Им нужны ваши кошмары.

«Что?» - переспросил я, не веря своим ушам.

- Простите еще раз. У меня просто хорошее настроение. Понимаю, что вам не до шуток. Это значит, что они вас ищут. Государство не даст вам квоту на CAR-T, Алекс. Ваша медицинская страховка — пустая бумага. Но издательство «Логос» готово купить вашу книгу. По секрету скажу: это серьезные люди, и они платят большие деньги.
Я замер. Книгу? Какую, к черту, книгу? Я кладовщик, таскаю мешки и считаю ящики. Я за двенадцать лет не написал ничего длиннее и увлекательнее накладной.

«У меня нет никаких книг, - быстро настрочил я в блокноте. – Это какая-то ошибка. Я не писатель».

- Издательству виднее, - чиновник уже потерял ко мне интерес, его рука потянулась к кнопке вызова очередного бедолаги. – Сходите туда и поговорите. Там и разберетесь. Кляйнгассе, 14. Все, не задерживайте, Штерн.
Я покинул Муниципальный центр, слегка ошарашенный и, не буду лукавить, мучимый сомнениями. Я почти не сомневался, что меня перепутали с каким-то другим Штерном – настоящим писателем, умеющим складывать буквы в смыслы.

И все-таки... где-то в глубине души тлела надежда. А вдруг это шанс? Другого-то все равно нет. Но разве мы с Мартой не заслужили у судьбы хоть немного удачи?
Я просто зайду поговорить, уговаривал я себя, садясь в трамвай – сил идти пешком уже не было, да и время шло к вечеру, и я боялся, что издательство закроется. Чувствовал, что не вытерплю еще один день неизвестности.
Кляйнгассе, как и обещало название, оказалась маленькой тупиковой улочкой, а здание редакции – несоразмерно большим для нее кубом из черного стекла. Я глубоко вдохнул и вошел.
Просторный холл встретил меня тишиной и прохладой. У пластиковой стойки стояла кадка с какой-то экзотической пальмой – я так и не понял, живой или искусственной. На зеркальном потолке пульсировали световые «вены» - гибкие и тонкие неоновые лампы – сплетаясь в беспорядочный узор. Белокурая девушка за стойкой – безупречная, как цифровая модель – ослепила меня улыбкой, как только я переступил порог.

- Господин Штерн? Конечно. Господин Вебер вас ждёт.
И прибавила чуть тише:
- Я читала о вас в газете. Это ужасная история.

Меня не спросили, зачем я пришел. Не просили подождать. Я все еще сомневался, не принимают ли меня за кого-то другого, но голова уже кружилась от странного предчувствия.
Через минуту я уже сидел в глубоком кожаном кресле, а Вебер – мужчина средних лет с мягким, интеллигентным лицом и цепким взглядом – лично подливал кофе в мою чашку из фарфорового кофейника.
Я дрожащими пальцами извлек блокнот из кармана и протянул ему. Те самые строки, которые я второпях набросал для чиновника в Муниципальном центре.
«Жена. Лимфома. Начальный курс лечения – пятьдесят тысяч. Потом – еще сорок. Я готов на все».
Вебер кинул взгляд на листок, и его лицо на мгновение стало почти скорбным.

- Александр... – он вздохнул и закрыл мой блокнот. – Мне очень жаль. Но ведь это лечится, правда? Современная медицина, знаете ли, творит чудеса. А теперь – к делу. Мы купим вашу историю. И мы дадим вам не пятьдесят, а сто тысяч. Полный курс лечения и реабилитации для вашей жены. Ее зовут Марта, правильно?
Обращение по имени от незнакомого человека немного смутило. Ну, хорошо, хоть не Алекс и не 19-35, пошутил я про себя. Но странное чувство внутри нарастало. К тому же он откуда-то знал Марту. Ах, да, про нее, кажется, тоже писали в той газетной статье.

«Я никогда не писал книг, - быстро черкнул я в блокноте. – Но я очень постараюсь. Вы заплатите мне аванс? У нас с Мартой нет времени». –
- Аванс? – Вебер задумчиво полистал мой блокнот, вчитываясь в обрывки моих разговоров и, кажется, в стихи. Да, там было несколько беглых набросков «моего тихого слова». – Да, мы заплатим вам аванс. Столько, сколько нужно. Разумеется, в случае невыполнения работы его придется вернуть.
«Я справлюсь», - быстро написал я, совсем не уверенный, что так и будет.
Вебер тяжело вздохнул и налил мне еще кофе.
- Пейте, Александр. И послушайте... Я привык играть открытыми картами. Поэтому поясню ситуацию сразу. Я посмотрел ваши записи. Это, конечно, не роман и даже не дневник. Но, будем говорить откровенно. Вы с трудом можете связать два слова.
Если бы он в лицо назвал меня «кретином», это по крайней мере было бы честнее.
«Мне двадцать лет били в мозг электричеством», - написал я.
- Да, это понятно. А ваши так называемые стихи? Они банальные. И попросту плохие.

«Это мои чувства», - возразил я.

- Видите ли, Александр, чувства – это прекрасно. Но для того, чтобы читатели могли ими насладиться, нужно завернуть их в красивую обертку.
Я стиснул руки под столом. Очень хотелось встать и уйти, но ведь они обещали деньги для Марты. Или не обещали? Я уже ничего не понимал.
- Я говорю это не для того, чтобы вас обидеть. Только хочу донести до вас истинное положение вещей. Вы не способны написать книгу сами. Да так сейчас почти никто и не делает. Разве что особенно одаренные авторы с именем.
Я кивнул.

«Ладно. Чего вы от меня хотите?»

Он слегка наклонился вперед и, кажется, хотел похлопать меня ладонью по руке, но я отпрянул.
- Александр, я сейчас скажу страшную для вас вещь. Но, пожалуйста, не убегайте сразу, а выслушайте до конца. Все не так ужасно, как может показаться на первый взгляд.
Вебер медленно поставил чашку на блюдце, глядя как мои глаза медленно наливаются страхом. Тонкий фарфор отозвался сухим, резким звуком – словно кто-то в тишине кабинета снял с предохранителя пистолет.
- Мы встроим вас в писательскую нейросеть.
Нет, дорогие, я не вскочил, не выпрыгнул в окно, не убежал, роняя по пути мебель, и даже не швырнул в редактора чашкой. Только сжал кулаки – так что ногти с силой вонзились в ладони – и крепко зажмурился. Я, наверное, подсознательно ждал этих слов, но все равно оказался не готов к ним. Такого ужаса я не испытывал со времен Лираала. Но уже знал, что соглашусь, что деваться мне некуда.

А Вебер тем временем говорил:
- Это совсем не то, что вы пережили раньше. «Муза» - не аутична, мы не блокируем речевой центр. Вы не будете обездвижены и сохраните способность к коммуникации. И, действительно, сможете уйти в любой момент. А главное, контракт заключается только на одну книгу – историю о вашей жизни. Из нее получится настоящий бестселлер, это я вам гарантирую, как человек, неплохо знающий книжный рынок. При этом авторские права останутся у вас, и при любом переиздании или экранизации вам будут идти отчисления.
Я открыл глаза.
- После написания книги контракт автоматически расторгается, - повторил Вебер. – И, опять же, мы не играем втемную. Пожалуйста, прочитайте его сами – внимательно.

«Химический апгрейд? – спросил я, едва удерживая ручку в онемевших пальцах. – Стимуляция мозга?»

- Да, - кивнул Вебер. – К сожалению, без этого не обойтись. Но и то, и другое – очень мягкое. Посмотрите в договоре, пункт 9.7, какая предусмотрена компенсация в случае физического или ментального ущерба. Думаете, мы хотим столько платить? Наши процедуры почти полностью безопасны. Насчет этого не беспокойтесь. Читайте, Александр, - он мягко подтолкнул ко мне распечатку договора. – Это для вас, сам контракт в электронной форме. Читайте внимательно. Я вас не тороплю. Чтобы вы потом не говорили, что мы вас обманули и заманили в ловушку.
Я подвинул к себе бумажные листы, стараясь не намочить их потными руками. И не испачкать - в мои пальцы уже давно въелась складская пыль.
Начал читать... И не мог. Я ничего не понимал. Перед глазами плыли слова: "нейронная синхронизация", "когнитивный фидбек", "временная модуляция памяти".
Я как будто снова очутился перед Клаусом Шмиттом в здании Нейросада.

- "Что вы с нами делаете?" - "Ничего пугающего".
- "Ну что, попробуете?"
- "Вы можете расторгнуть договор в любой момент".
- "Юридически расторгнуть..."

Ощущение дежавю захлестывало меня.
"Почему вы делаете это со мной? - хотелось закричать. - За что? Я не выдержу это снова!"

"Когда придут деньги на наш счёт?" - спросил я.

- Сегодня же, - ответил Клаус Шмитт.
Ой, простите, дорогие, оговорился. Вебер, конечно.

"Вы хотите встроить меня в нейросеть прямо сейчас? Мне нужно положить Марту в больницу"...

- Нет, что вы? - удивился Вебер. - Она, вообще, находится не здесь. Технический блок довольно большой. Он расположен за чертой города. Три дня вам хватит?
Я кивнул.
- Тогда, скажем, в субботу?

"Хорошо, - медленно вывел я в блокноте. - Где подписать?"

- Вот здесь.

Я взял стилус. Он был легким, почти невесомым, но в моей руке весил не меньше того лома, которым я вскрывал ящики на складе. Один росчерк — и Марта будет дышать. Один росчерк — и я снова стану 19-35 или ещё каким-нибудь номером, как бы вежливо они меня ни называли.
Наверное, я на несколько секунд просто завис, потому что Вебер, перегнувшись через стол, с беспокойством заглянул мне в лицо.
- С вами все в порядке, Александр? Если вам что-то непонятно в договоре, спросите — отвечу.

«Ну вот и все», — подумал я, качнул головой и поставил в свободной строке свою подпись.

Вебер, как мне показалось, улыбнулся с облегчением.
- Теперь, когда мы уладили формальности, — сказал он, убирая планшет в ящик стола, — поговорим немного о вашей будущей книге. Думаю, вы понимаете, что мы не можем использовать в ней реальные бренды. Мы не хотим кормить их адвокатов исками о клевете, даже если те сейчас и сидят на голодном пайке в своих офшорах.
Я не двигался, и он слегка подтолкнул ко мне блокнот.

«Как скажете», — написал я, не поднимая глаз.

- Корпорацию, которая вас эксплуатировала, можно назвать, допустим, «Нейросад». А сеть, в которой вы пели... ну, например, LIRAAL. По-моему, неплохо звучит. Похоже на название музыкального инструмента и одновременно на что-то цифровое.
Я пожал плечами, безразлично повторив про себя: «Нейросад... Лираал... Названия казались странными. Но какая разница?»

«Хорошо», — написал я в блокноте.

- Я думаю, — продолжал Вебер, поднявшись из-за стола и расхаживая по кабинету, — что центральной линией вашей книги станет история Марты. Для читателей, а особенно для читательниц, она очень “вкусная”. Представьте себе: красивая и смелая девушка, которую корпорация превратила в «овощ», спасена силой вашей любви. Потрясающий сюжет... — Он жмурился, будто довольный кот. — Как долго она пела в LIRAAL?
На самом деле он, конечно, произнес другое, настоящее название. Но, простите, я уже надел на него литературную «маску», иначе у издательства будут неприятности.

«Двенадцать лет», — написал я, про себя подумав, что уж лучше бы меня и в самом деле разобрали на органы.

«Можно я пойду? Пожалуйста».

- Да-да, — легко согласился Вебер. — Вот, возьмите, ваш контракт. А тут я набросал несколько идей для книги. Основную концепцию. Но, конечно, вы автор, последнее слово за вами. Да и сеть подскажет. А это адрес...

Я вышел на Кляйнгассе, слегка пошатываясь. Вечернее солнце слепило, отражаясь в окнах домов, и мир казался декорацией, которую вот-вот свернут. Я посмотрел на свои руки - с грязными ногтями и въевшейся пылью, на руки, которые ещё недавно обнимали Марту... Но увидел на них только синий отсвет монитора. Я больше не принадлежал себе. Я был авансом, проданной историей, бестселлером, который ещё не написан.
Ладно, дорогие, не буду размазывать слезы по блокноту, как выразился когда-то один из моих мучителей в Лираале. Я все устроил, обзвонил частные больницы, проверил свой банковский счёт. Деньги на мою карту, действительно, упали уже через три часа после подписания контракта. По крайней мере в этом меня не обманули. И уже в субботу утром за Мартой прислали санитарную машину, чтобы отвезти ее в клинику Святого Луки. Я поехал ее провожать - немного времени до казни у меня ещё оставалось.

Клиника Святого Луки находилась в часе езды от промзоны, в тихом пригороде, где воздух пах талыми ручьями и сосновой хвоей. В машине мы с Мартой держались за руки. Я смотрел на ее тонкую шею, где под кожей зрела смерть, так похожая на старые порты от датчиков Лираала. И думал, что двенадцать лет мы бежали от Системы, выцарапывая у нее мгновения счастья, но она всё-таки настигла нас, вот таким странным образом. Я не строил себе иллюзий, и понимал, что, возможно, мы с Мартой больше никогда не увидимся. Лечение не поможет, или я сгину в недрах нейроада... Наверное, и она это чувствовала, хоть и не знала всей правды. Конечно, ещё оставалась надежда и тлела в нас крохотными маячками. Только ради нее мы и отправились в это последнее путешествие.
Оформив все документы и занеся вещи Марты в палату, мы спустились в больничный сад. Вокруг расплескалась весенняя зелень. На газонах, не стриженных, наверное, с прошлой осени, цвели нарциссы, крокусы и ещё какие-то маленькие жёлтые цветочки, названия которых я не знал. Я расстелил свою куртку на мокрой скамейке под старым каштаном и бережно усадил любимую. Последний раз я сжимал в объятиях свою певчую птичку...
Но оставалось ещё самое сложное.

«Марта, - написал я, достав из кармана влажный блокнот. Стержень, как на грех, продавливал бумагу. Прости, я не смогу тебя навещать. Я должен отработать эти деньги».
Ее лицо, и без того исхудавшее, ещё больше заострилось.

«Как?» - вывела она с усилием и вопросительно посмотрела мне в глаза.
И черт меня дёрнул за язык. Вернее, за руку.

«Я, кажется, продал душу дьяволу», - написал я.
В зрачках Марты плеснулся такой первобытный ужас, что я тотчас поправился.

«Шутка!!!»

«Алекс, так не шутят, - медленно полз по бумаге грифель ее карандаша. - Пожалуйста, скажи мне правду».

«Получил аванс. За интервью».

«Ты что-то скрываешь».

Мне не хотелось говорить про книгу, хотя про писательскую нейросеть Марта, конечно, не знала. Не будь она такой слабой, она бы вытянула из меня правду. Но сил у нее уже не оставалось, как и у меня - времени. Я должен был отправляться на съедение «Музе».
Не хватало ещё, чтобы мне впаяли штраф за опоздание.

«Марта, я дурак, - накорябал я в отчаянии, едва не прорвав влажную бумагу насквозь. - И шутки у меня дурацкие».

Она печально покачала головой, и это было последнее, что мы сказали друг другу. Я стиснул ее руку, Марта погладила меня по щеке. И я ушел, не оглядываясь.
Я направлялся к автобусной остановке, под ритм шагов нашептывая самому себе свое «тихое слово». Я прощался: с Мартой, с весной, со всем, что мне было дорого.

Отпускаю с ладони
В холодное небо весны
Ослабевшую птицу
С отметиной алой на шее.
Акварельны закаты,
Жестоки, болезненны сны,
Как вода подо льдом,
Всё чернее, мучительней, злее.

Несмолкающей музыкой
Льётся оттаявший свет
А нарциссы в саду
Точно солнца заснеженным полднем
Лепестков облетевших
Жемчужный, мерцающий снег
Мне на горло ложится
Бинтом - но бинтует осколки.

Как же можно, скажи,
Потерять даже больше, чем жизнь?
А вот так... Захлебнусь
Мокрым ветром, ошмётками связок.
Я карабкаюсь вверх
Но опять получается - вниз
Что я сделал не так?
Нет, молчите... Не надо подсказок.

Прежде, чем отправиться в технический блок, я заскочил ненадолго в нашу с Мартой каморку. Чуть не сказал: бывшую. Хотя так оно, по сути, и есть. Отправил короткое сообщение Фоглеру, мол, уезжаю надолго, на работе больше не появлюсь. Этот человек был добр ко мне и исчезнуть без предупреждения мне казалось неправильным. Механически кинул в сумку пару смен белья, запасной блокнот и бритву, гадая, смогу ли я там, вообще, бриться самостоятельно. В Лираале не мог. Ещё раз окинул взглядом нашу спальню - без Марты она выглядела не просто опустевшей, а мертвой. Сел за стол и вырвал из блокнота чистый лист. Да, я солгал своей любимой в больничном саду. Ей предстоит тяжёлое лечение, и тревога за меня навредит, а не поможет.
Но если я не вернусь, Марта имеет право знать, что со мной случилось.

«Марта, если ты читаешь это, значит, я уже не смогу обнять тебя сегодня. Возможно, не смогу уже никогда. Деньги на твое лечение - это не аванс за интервью. Это цена моей подписи под контрактом с «Логосом». Я вернулся в нейросеть, Марта. По собственной воле. Чтобы ты могла дышать, я снова становлюсь номером, а не человеком...»

Я сложил листок вчетверо и оставил его на столе – крошечный белый квадратик на грубой серой поверхности. Потом подхватил сумку с вещами и вышел. Легкие весенние сумерки уже сгущались, и город вокруг меня менялся, терял краски, превращаясь в набросок углем.

Помню, в голове роились какие-то неважные мысли. Даже не о Марте — вспоминать о ней было больно. И не о том, что мне предстоит через каких-нибудь сорок минут: это пугало. Я просто шел, смотрел на дома и на редких прохожих, дышал удушливым воздухом промзоны, стараясь удержать это ощущение жизни вокруг. Я слишком много передумал за эти последние дни и от усталости немного отупел. Хотелось пить, и я жалел, что не заварил себе напоследок чаю. В общем, такая ерунда.
Автобус высадил меня посреди чистого поля. Сколько хватало взгляда – ни следа жилья вокруг, только в стороне от шоссе, на пустыре высился огромный, подсвеченный изнутри, ледяной кристалл. Он тихо, утробно гудел, словно от избытка электричества.

В блоке не было ни охраны на входе, ни приемной с улыбчивой секретаршей. Я сунул в прорезь переговорного устройства свое удостоверение личности, и металлическая дверь распахнулась, чтобы через пару секунд захлопнуться за моей спиной. Шагнув через порог, я очутился в чем-то среднем между больницей и техническим зданием.
Длинный коридор, одинаковые двери по сторонам, и все тот же едва слышный цифровой гул, от которого пол, казалось, вибрировал под ногами.
Я стоял, озираясь, пока ко мне навстречу не вышла женщина в синем халате и с волосами, уложенными в старомодный пучок. Она чем-то напомнила мне Вебера – та же безупречная осанка и холодные глаза, но без его притворной мягкости.
- Александр Штерн? – спросила она. – Я Эмма Вебер. Пойдемте.
Жена шефа, значит. Ну, что ж...
Она привела меня в кабинет, где на столе из белого пластика уже лежал готовый шприц-пистолет.
Почти сразу же за нами зашли две молодые санитарки и парень, комплекцией почти как у Дерека, то есть, в плечах – шкаф шкафом и выше меня, наверное, на две головы. Они остановились поодаль, глядя на меня.
- Объясняю правила поведения в «Музе», - сказала фрау Вебер. – Вам запрещается покидать технический блок до окончания контракта. Это связано с апгрейдом. Он нарушает пространственную ориентацию, и если вы в таком состоянии попадете под машину, у нас будут неприятности. Понятно?

«Начинается», - подумал я и кивнул.

- Тем, у кого контракты бессрочные, мы даем небольшой отпуск раз в году. Но к вам это не относится. Дальше... Мобильные телефоны на территории блока запрещены. У нас чувствительная аппаратура. Положите ваш смартфон на стол, господин Штерн.
Дрожащей рукой я извлек из кармана гаджет и отдал ей. Потом торопливо написал в блокноте:

«У меня жена в больнице. Как с ней связаться?»

- Мы сообщим, если будут новости от вашей жены. Так... Дальше. В 23:00 у нас отбой. До этого времени вам следует перевести кресло в горизонтальное положение и ждать сигнала. Пока все. Пройдите в ваш бокс на калибровку.

Меня все сильнее била нервная дрожь, но я держался изо всех сил.
Одна из санитарок приложила холодный раструб инъектора к моей шее. Боли я почти не ощутил, только услышал короткое шипение. И почти сразу же закружилась голова. Кабинет и лица людей слегка поплыли. Пожалуй, не так сильно, как в первый раз, и все же ощутимо.

«Это не Лираал», – убеждал я себя. Но все во мне кричало: «Это Лираал».
Все повторялось, как в кошмарном сне, когда уже знаешь, что будет потом, — ты видел это много раз, — но сделать ничего не можешь. Меня отвели в бокс, чуть более просторный и светлый. В нем даже ощущалось какое-то подобие домашнего уюта, хоть и грубоватого. Маленький шкафчик для личных вещей. Букетик искусственных цветов на тумбочке. Зеркало... Наверное, это была попытка хоть как-то смягчить шок.
Но кресло, в которое меня усадили, было так похоже на кресло лирала, и монитор с мигающим курсором, и клавиатура...
Я стиснул зубы и приказал себе не дергаться. Глупо сопротивляться — я пошел на это добровольно, с открытыми глазами. Я давно уже не тот наивный, обманутый мальчик, вступивший в такой же бокс, кажется, целую вечность назад. Но когда мне на голову стали надевать наушники, я все-таки не выдержал и сорвался в истерику.

Я бился в их руках, и две девочки-санитарки никак не могли со мной справиться, пока наблюдавший за этим парень-шкаф не рявкнул:
— Сидеть! Руки перед собой! Не двигаться!
Я замер, как будто парализованный его приказом.
Да, я на самом деле подумал, что меня парализовало, что это слегка отложенное действие химического апгрейда. Но ужас в моих глазах никого не смутил.
Санитар с улыбкой повернулся к девчонкам.
— Вот так с ним надо. Надевайте.
— А что это он? — удивилась девчушка, слегка похожая на Марту в юности, только с фиолетовыми косичками. Глупая молодежная мода.
— Старая прошивка, — усмехнулся санитар. И обратился ко мне: — Наушники не снимать, пока не закончится калибровка. С кресла не вставать. Печатать на клавиатуре можно и нужно. Во время калибровки у вас может возникнуть в голове какой-то художественный образ, мысль, фраза. Не сдерживайтесь — пишите. Это нужно для обратной связи. И не сидите, как будто проглотили аршин. Отмерзните, Штерн. Все в порядке.

Посмеиваясь, эти трое покинули бокс. А я обнаружил, что могу двигать руками. Все-таки не апгрейд. Я не обездвижен. Поискал глазами коробку с бумажными салфетками — и не нашел.
Писатели не плачут?
Успокойся, Алекс, сказал я себе. Это кричит в тебе старая боль — двадцать лет неподвижности, немоты и мучений. Это твои порванные связки кровят памятью. Но, может быть, на этот раз тебя не обманут? Ты напишешь книгу и выйдешь на свободу. Это просто работа, пусть и в заключении. Но месяц-другой можно потерпеть. В конце концов, эту историю следовало рассказать. Я делаю это ради Марты — но и ради себя тоже.
Так изворачивался разум, но тело помнило пытку. Я вытирал слезы тыльной стороной ладони, размазывая их по лицу, а потом на экран передо мной выскочило системное сообщение:

[SYSTEM_LOG: MUSE_INTERFACE_V.4.2]
СТАТУС: ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ (ID: A-402)
РЕЖИМ: ГЛУБОКАЯ КАЛИБРОВКА (60:00)
ИНСТРУКЦИЯ:
Не сопротивляйтесь потоку. Система адаптирует лексические модули под ваши синаптические паттерны.
ПРОТОКОЛ «ЛИТЕРАТУРНАЯ МАТРИЦА»
Синхронизация с ритмикой классического нуара... [94%]
СУБЪЕКТУ:
Просто печатайте. Мы сделаем вашу боль красивой.

Началась калибровка, и в мою усталую голову хлынула всякая литературщина.
Это было похоже на наводнение. В мой мозг, привыкший к сухому счету мешков и короткой переписке в блокноте, ворвался океан чужих, отшлифованных слов.
Я видел карты смыслов, где слово «боль» ветвилось сотнями синонимов — от «саднящей зазубрины» до «всепоглощающей бездны». Вспышками проносились ритмические сетки ямбов и хореев, навязывая моим мыслям чужой, чеканный такт.

Мне в висок ввинчивались цитаты, которых я никогда не встречал, но теперь они казались моими собственными: «Смерть — это тишина, в которой слышен только пульс...»
Система вычищала мой убогий язык, как ржавчину, подменяя неуклюжие слова глянцевой, дорогой прозой.
Я положил дрожащие пальцы на клавиатуру и хотел написать просто: «Мне страшно». Но в голове уже стучало другое: «Ледяное дыхание неизбежности коснулось моего сердца...»
Оттолкнув от себя клавиатуру, я потянулся к блокноту, чтобы в последний раз, наверное, набросать в нем мое «тихое слово». Простое и понятное. Солнечный вечер. Прощание с Мартой в больничном саду.

Стынет вечер, рука в руке,
Как зазубрины — крыши, башни.
Тлеет зарево вдалеке,
Этот час — он совсем не страшный.

Страшно то, что придет потом.
Нейросети гудят, как соты.
И не спрятаться под зонтом
Из любви твоей и заботы.

Замерзает в зрачках вода,
Сумрак шалью упал на плечи.
Вьются черные провода,
Оплетая больную вечность.

Этот жест сохрани во сне,
Как к губам прижимаю палец.
Может, сыщемся по весне,
Может, канем под лед и... в память.

Я вглядывался в строчки — они были мои и не мои. Похожие на мой солнечный баритон, еще живой, но уже пропущенный через фильтры Лираала. Нейросеть «Муза» начала взламывать меня изнутри, подстраивая под свой ритм, заворачивая мои чувства в красивую обертку. Так, как и хотел Вебер.
Я устало закрыл глаза, отдавшись набегавшему на меня потоку, и подумал: ну что ж. То, что не сумел сделать Лираал, довершит эта чудесная писательская нейросеть. Она уничтожит меня окончательно.
Не знаю, сколько времени прошло. В бокс вернулся санитар. Кстати, как я узнал потом, звали его Пауль. Он снял с моей головы наушники и окинул беглым взглядом текст в блокноте.
— Штерн, вы глуховаты? — бросил он раздраженно. — Или плохо понимаете устную речь? Я же сказал: вводить с клавиатуры. Будете саботировать указания — отберу блокнот.

«Простите», — извинился я.

— Ладно. Пауза — сорок минут. Можете покинуть бокс. В конце коридора — удобства: туалет, душ, кухня, где можно приготовить себе чай. Ровно в одиннадцать — отбой. Без пяти минут вы должны вернуться в бокс, привести кресло в полугоризонтальное положение, надеть наушники и лечь. Все понятно?

«Два вопроса», — написал я поспешно.

— Валяйте.

«Меня отпустят?»

— В смысле?

«Когда закончу книгу?»

— Вероятно, да. Понятия не имею, Штерн. Я не читал ваш контракт.

«Из Музы кто-нибудь выходит живым?»

Его брови изумленно поползли вверх.
— Я не видел, чтобы кого-то здесь убивали. Это шутка? Вы, вроде, не в юмористический жанр заявлены.
Я пожал плечами. Да хоть бы и в юмористический.

«Последний вопрос». — Мне пришлось удержать Пауля за край халата. — «Где мои вещи?»

Я вспотел и хотел переодеться после душа.
— Вам отдадут их после небольшой проверки, — бросил он и ушел.
Проверка! — вздохнул я. — Да что там проверять? Может, вы еще мою голову и сердце проверите? Вдруг там еще завалялось что-то человеческое?
Зря я так шутил, потому что именно это они и сделали.

Ровно без пяти одиннадцать я лег в кресло, нацепил ненавистные наушники и постарался расслабиться. Едва я успел подумать: «Хорошо, хотя бы спать разрешают», — как из динамиков раздался высокий, свистящий звук, а из подлокотника выскочил инъектор и ужалил меня в сгиб локтя. Странный холод растекся по крови, перед внутренним взором мигнуло лицо Марты, распадаясь на пиксели, и я провалился... в прошлое.
Я, ни жив ни мертв от ужаса, стоял в кабинете Клауса Шмитта, и дюжий санитар заламывал мне руки за спину, а другой запихивал в глотку ларингоскоп. Я хрипел и задыхался. Потом меня тащили по коридору, запихивали в кресло, я бился в нем, как рыба в сети, немой и почти парализованный, извивался и плакал, но не мог даже поднять руку к голове или дотянуться до клавиатуры... А потом на экране передо мной возник промпт, и я... нет, не запел.

Я каким-то чудом вырвал свои бессильные руки из химического онемения и сорвал с головы наушники.
Я рванул их прочь — с мясом, с кожей, со всем, что там есть, — только бы прекратить этот кошмар. Будь целы мои голосовые связки, я бы разбудил своим криком весь технический блок.
Сознание вернулось, как удар под дых. Белые стены бокса дрожали и расплывались в приглушенном ночном свете. Я сидел в кресле — но уже не в лирааловском, — а на мониторе горела надпись:

[SYSTEM_LOG: ERROR_CODE_404]
ВНИМАНИЕ: НАРУШЕН КАНАЛ СИНХРОНИЗАЦИИ (СУБЪЕКТ A-402)
СТАТУС: ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫХОД ИЗ ФАЗЫ REM-ИНДЕКСАЦИИ

Я смотрел на эти строки и никак не мог заставить себя вздохнуть глубже.
Так это был не сон? Пока я спал, беспомощный, под воздействием химического препарата, они вскрывали мою память?
Дверь открылась, и вошел молодой техник в серой форме. Не санитар Пауль, а худой, заспанный парень с прозрачным планшетом в руке. Он кинул быстрый взгляд сначала на экран, потом на валяющиеся у кресла наушники.
— Господин Штерн, — сказал он негромко. — У вас прервалась рабочая фаза.

«Зачем?» — вывел я единственное слово в блокноте.

— Ночная сессия нужна для распаковки эмоционально значимых эпизодов, — пояснил техник. — Днем вам будет легче с ними работать.

«Я должен повторно пройти через все пытки?»

— Вы пишете драму, — ответил он спокойно, почти вежливо. — Поэтому система выбрала эпизод с тяжелым травматическим потенциалом.

«Что?»

Я никак не мог прийти в себя. Меня била крупная дрожь.
— У вас произошел моторный срыв. Такое иногда случается у юнитов с болезненным прошлым опытом. Если ваши воспоминания вызывают настолько сильный дистресс, мы можем предложить мягкую фиксацию кистей на время ночной сессии, — добавил он. — Это поможет избежать повторного срыва процедуры.
Я уставился на него.
Потом написал:

«Привязать меня к креслу?»

— Только руки, — уточнил техник все тем же ровным тоном. — И только на время ночного сна. Разумеется, с вашего согласия. Насилие — не наш метод.

«А если я не соглашусь?»

Он вздохнул и покачал головой, глядя на меня почти с сочувствием.
— Господин Штерн, чтобы не было недопонимания... Я хочу пояснить. Вы, безусловно, человек. И никто не собирается лишать вас человеческого достоинства. Но сейчас вы находитесь внутри машины. А машинный юнит не задает вопросов. Он подчиняется указаниям. Вы же хотите поскорее закончить книгу и отправиться домой, к жене? А не зависать здесь годами?
Я кивнул и, опять пододвинув к себе блокнот, написал:

«Ясно».

— Вы же пели в LIRAAL, если я не ошибаюсь? Неужели вас там ничему не научили?
«Ну, хватит уже», — простонал я про себя, а на бумаге почти спокойно вывел:

«Научили. Фиксируйте».

Я бесстрастно наблюдал, как он пристегивает мои запястья ремнями к подлокотникам кресла. И снова устало закрыл глаза.
Спокойной ночи, Алекс.

Вот так, дорогие. Что вам еще рассказать? Меня, конечно, не обманули. Здесь не Лираал. Здесь...

[Фрагмент отредактирован]

Простите, это местная цензура. Но я, собственно, ничего плохого не хотел написать. Просто...

[Фрагмент отредактирован]

Ой. Ладно, попробую мое «тихое слово», стихи они, вроде, не режут.

Я считывал небо
По крохотным заусенцам,
По легким штрихам
И по стрелкам чужих часов.
А что-то внутри —
В груди, в подсознании, в сердце —
Чирикало птицей:
Очнись, это только сон.

Я встроен в систему
Ячейкою, алгоритмом,
Мне в мозг электричеством
Бьет цифровая жуть.
Ни встать, ни заплакать,
И ни прочитать молитву.
Пишу и не знаю,
Когда разрешат вздохнуть.

Я бьюсь, как рыбешка,
В своем сетевом бессилии.
В меня закачали
Уже не один словарь.
На лоб — электроды.
Но только не объяснили,
Что вровень с творцами
И близко не встанет тварь.

Как кот по карнизу,
Крадусь в полусне по краю,
И боль растечется
По клавишам, как вода.
Пишу до рассвета
И знаю, конечно, знаю:
Мой голос сорвется
Теперь уже навсегда.

Вы поняли, да? Здесь не так уж и плохо. И стены мягкие, и тюремщики вежливые. А главное, моя история подошла к концу, и я могу уйти в любой момент... Наверное.

Ладно, дорогие, не прощаюсь...

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Начало:

"Как я стал нейросетью"
"LIRAAL: бесконечная песня"
"А голос сломался (1)
"А голос сломался (2)
"Последний свидетель (1)

А на следующий день... Сара впервые не забежала ко мне «на минутку» с утра, поцеловать, поприветствовать, улыбнуться так, что оттает сердце. Чай и тосты принесла секретарша. Равнодушно поставила поднос рядом с принтером и выскользнула из кабинета. Я попытался остановить ее жестом и спросить о Саре, но она не обратила на мою отчаянную пантомиму никакого внимания. Не захотела, а может, и правда, ее не увидела. Обед из ресторана появился на моем столе, когда я пару минут вышел в туалет. Анонимно, холодно, безлично, как письмо, брошенное в лицо. Я съел его без аппетита, страдая не столько от голода, сколько от отсутствия Сары - ее тепла, ее маленьких знаков внимания, ее привычки хотя бы на минуту заглянуть ко мне в подвал, как в нору к прирученному зверьку. А особенно – от неизвестности. В чем дело? Она меня презирает? Ее оттолкнула моя исповедь? Вызвала брезгливость? Может быть, она ревнует к Марте... Но это же глупо. Или не может простить мне обмана?
«А сам бы ты как к такому отнесся?» — спрашивал я себя, но ответа не находил. Я не мог поставить себя на место Сары да и любого нормального человека без лираальского прошлого.
Вы удивляетесь, дорогие, почему я сам не поднялся в ее кабинет и не спросил прямо? Наверное, я бы так и сделал к концу дня... Но – во-первых, она сама запретила мне это еще в первые дни. А во-вторых... сам не знаю, что во-вторых.
Она пришла, когда я уже складывал недоразобранные папки, собираясь уходить домой. Раскрасневшаяся, со странно блестящими глазами.
- Алекс, - воскликнула чуть ли не с порога, - как ты?
Я пожал плечами, взглядом спрашивая, что случилось.
- Прости, не могла раньше зайти, - она обняла меня порывисто. – Я встречалась с Корой.
«Да?» - написал я в ответ – единственное, что мне пришло в голову.
Волнение Сары меня смутило, и уж буду до конца честным – испугало. От нее даже пахло по-другому, не офисом, не ее богатой квартирой на Глокенштрассе, а чем-то чужим – чужим домом, чужой жизнью и немного... псиной. Так пахнет человек, который уже успел побывать где-то без тебя.
Я невольно поморщился. Но Сара этого не заметила.
- Представляешь, Алекс, - принялась она рассказывать, зачем-то отхлебнув мой остывший недопитый чай, - она живет в старой мансарде на Виландштрассе. Это огромная мастерская с прозрачной крышей, заваленная холстами. Ее картинами, написанными еще до «Визиона». Совершенно нежилой дом, холодный, пропахший пылью и скипидаром. И она там ходит, среди своих ранних картин, как привидение в собственной галерее. Разговаривает с ними, гладит. Она помнит каждый мазок, Алекс. Но для нее они теперь – просто холодная ткань на подрамниках.

«Что такое Визион?» - спросил я.

- Визион — это небеса для художников, Алекс. И бойня для людей, — Сара опять рассеянно схватила мою чашку, заглянула в нее, поставила на стол. — Кора была талантливой. По-настоящему. Но ей было мало холста. Она хотела того, чего человеческий глаз не может поймать. Визуального экстаза. Вербовщики обещали ей это, и она поверила.
О, Господи, Сара, - взмолился мой внутренний голос, - ты можешь объяснить по-человечески?

"Визион - это нейросеть? – написал я. - Такая же, как LIRAAL?"

- Да. И корпорация и нейросеть. Только элитарная. Их картины уникальны и стоят миллионы. Их закупают музеи и богатые коллекционеры. Это цифровой Лувр. А твой LIRAAL гонит музыкальный ширпотреб, джинглы и шлягеры.
Мне стало обидно. Мой убитый баритон не был ширпотребом. А жизнь, размененная на миллионы джинглов - это звучало как-то уж слишком жалко. Но, проглотив подступившую к горлу желчь, я продолжал расспрашивать.
"Как долго она там была?"
- Девять месяцев, - ответила Сара, и я не мог понять, чего больше в ее голосе - ужаса или восхищения. - Короткая ослепительная вспышка. Пытка красотой. Интерфейс выпил ее зрение досуха, чтобы накормить картины небесными цветами. Теперь она живёт в темноте, Алекс. Она потеряла все, но не сдалась. Она хочет их уничтожить.
Я внутренне сжался, но, ослепленная яростным обаянием Коры, Сара ничего не видела.
"Ладно, - вывел я в блокноте. - Что ей надо? При чем тут я?"
- Ты - свидетель, Алекс. Единственный выживший... Не считая Марты, но она... Прости...
Почему единственный? - подумал я испуганно. Что-то тут не сходилось. Новая директива, чей-то запрос сверху, журналистское расследование... Неужели за два года списали только нас с Мартой?
"Кора хочет свалить Визион, - писал я лихорадочно. - Я пострадал от Нейросада. При чем тут я?"
- Это две головы одной гидры, Алекс! - Сара вцепилась в край стола, ее глаза блестели. - Визион и Нейросад. Оба питаются из одного корыта. Зонтичная корпорация " Мемо-групп", слышал о такой?
Я покачал головой.
- Кора — это вспышка, её легко объявить «единичным случаем производственной травмы». Но ты... Ты — это двадцать лет хроники. Ты знаешь, как попадают в лиралы. Как с ними обращаются. Знаешь, как устроены их «боксы». Если ты заговоришь, они не смогут сказать, что это ошибка. Это станет системой.
Она говорила так, будто предлагала мне выступить на благотворительном вечере, а не снова распороть себе горло.
- Кора бьет по «Визиону», ты — по «Нейросаду», - продолжала она, не замечая моего страха. - Мы обрушим их одновременно. Если ты выступишь в суде...
И вот тут я перепугался по-настоящему.

"Сара! - строчил я в блокноте, а буквы прыгали и расплывались перед глазами. - Умоляю! Не вмешивай меня в это! Я ничего не стану говорить! Никому! Нигде! Пусть Кора делает, что угодно, только, пожалуйста, не трогайте меня!"

- Боишься? - тихо спросила Сара. - Но, Алекс. Подумай, сколько людей сейчас мучается в боксах? Ты ведь знаешь, каково им? Что они терпят? Разве ты не хочешь им помочь? Я не могу поверить, что ты такой...
Она проглотила обидное для меня слово, но я все равно его прочитал — оно уже висело между нами холодком, стыло презрением у нее на губах. Я сделал последнюю попытку.

"Мне встать на колени? Ты видела Марту. Она пробыла в Лираале 12 лет. Ее личность полностью стерта. Я пробыл там 20 лет. Каких подвигов ты от меня хочешь? Мы больше не люди. Мы - обломки. Не волки, а избитые собаки. Не угли, а пепел..."

Я бы сыпал и сыпал метафорами (и откуда только взялась в моей голове эта дрянь?) но места на листе уже не оставалось, а перевернуть его мне не давала Сара, прижав уголок ногтем.
Она читала, шевеля губами, и презрение в ее взгляде постепенно сменилось жалостью. Не совсем то чувство, которого мужчина хочет от женщины. Но мне оно давало надежду. Теперь она смотрела на меня как на кошку с перебитым хребтом.
- Ладно, Алекс, я поняла. Ты не боец. Сиди спокойно. Я обещаю тебя не впутывать. А мы с Корой... что-нибудь придумаем. Конечно, девять месяцев - это не двадцать лет, - проговорила она задумчиво. - Но, знаешь, она потрясающая.

"Пожалуйста, не надо больше о ней", - попросил я.

- Хорошо, - вздохнула Сара. - Но, всё-таки взгляни на это. Ты музыкант, и способен оценить красоту. Посмотри на ее картины.
Она положила планшет на стопку архивных папок. Я ожидал увидеть что-то вроде акварельных пейзажей или масляной живописи, но на экране разворачивалось нечто совершенно невероятное.
Картина "Сотворение звука". Взрыв бирюзового и золотого, настолько мощный, что казалось, будто цвета вибрировали под стеклом планшета.
- Она не водила кистью, Алекс, - прошептала Сара. - Она просто представляла себе синий... И система выкачивала этот синий прямо из ее мозга. Они называли это индукцией образа, а на самом деле просто выжигали нейронные пути, чтобы получить нужный оттенок для своих цифровых полотен.
Она листала кадры на планшете, а у меня от буйства форм и красок все сильнее кружилась голова.
Это были не картины, а мечты перелитые в цвет.
"Крик новорожденной звёзды". Расплавленное золото, текущее, сквозь бесконечную синеву. От изображения исходил почти ощутимый жар.
- А это... - Сара задержала дыхание, и на экран всплыла удивительная мешанина из глубокого ультрамарина и сверкающих искр, казавшихся объемными, - ее "лебединая песня". Последняя вспышка перед полной слепотой.
Я отвернулся, чувствуя, как в груди, словно ядовитая змея, просыпается черная ревность. Кора – гений. А я? Двадцать лет джинглов? Нет, я не пепел. Я тоже был ветром, который сносил стены.
"Хочешь послушать меня? - вывел я в блокноте крупными, кричащими буквами. - Мой настоящий голос?"
Сара вздрогнула, словно очнувшись от волшебного сна.
- А у тебя есть записи?
Вместо ответа я сел за рабочий терминал и авторизовался в "Эхо". Нашел тот старый диалог и ссылку на мою последнюю партию в Лираале. И нажал на "Play".
Из динамиков потек звук - густой, солнечный баритон, мой прежний апгрейженный и оцифрованный голос, от которого даже у меня мурашки побежали по коже. Сара замерла, прижав руки к груди, а я наслаждался горьким торжеством.
И почти не обратил внимание, как в углу экрана на мгновение всплыло системное сообщение:

[Удалённый доступ разрешён.
Синхронизация данных с сектором 08-Б...]

Не знаю, дорогие, зачем я это сделал. Хотел похвалиться - но было бы чем... Так или иначе, но я сам, своими руками, впустил дьявола в наш дом. А значит, все, что случилось дальше – наверное, во многом моя вина.

С этого дня Кора стала появляться в офисе все чаще. Я сталкивался с ней у входа в здание, и в холле, и в коридоре у лифта – тонкая фигура в темных очках, застывшая с поднятым подбородком, словно она прислушивалась к вибрации здания. Верный Бони или лежал у ее ног или послушно стоял рядом, но при виде меня всегда беззвучно скалился, обнажая острые зубы. Я обходил его полукругом, задыхаясь от непонятной мне самому обиды. Меня невзлюбила даже ее собака! И, что самое неприятное, она, кажется, была права. Что уж говорить о самой Коре, которая чуть ли не плевалась мне вслед.
Иногда они с Сарой спускались ко мне в архив. Точнее, не ко мне лично, а в подвальное помещение. Оно считалось «мертвой зоной»: толстые бетонные стены якобы защищали от любой прослушки.
Сара рылась в старых, еще не разобранных и не оцифрованных папках, выискивая дела «Мемо-групп» многолетней давности, а я сидел за своим столом, не смея пошевелиться. Кора стояла рядом, сжимая в руках собачью шлейку, и вся ее поза излучала холодную, сосредоточенную ярость.
- Твой друг слишком громко молчит, Сара, - обронила она однажды, даже не повернув голову в мою сторону. – Скажи ему, что молчание тоже пачкает руки.
Я сидел, уткнувшись в монитор, и, разумеется, ничего на это не ответил. Да и не мог. Сара тоже не произнесла ни слова. Возможно, пожала плечами – я не смотрел в ее сторону.
- Ты пахнешь старым электричеством, Алекс, - бросила она мне в другой раз. - От твоих мыслей идет такой гул, что мешает мне думать. Ты уверен, что закрыл за собой дверь, когда выходил из их рая?
- Оставь его, - вмешалась Сара. – Пусть сидит. У него своя работа.
- А не пожалеешь потом? – прошипела Кора, и ее черные очки злобно блеснули, поймав отраженный свет. – Иногда свидетель становится предателем. Особенно, если слишком долго молчит.
Я не мог слушать дальше, и, буквально отшвырнув от себя стул, выскочил в коридор. А потом болтался там еще полчаса без дела, пока слепая ведьма не ушла. Когда они вдвоем – вернее, втроем, если считать Бони – проходили мимо меня, я прижался к стене и зажмурился, но все-таки успел поймать обрывок разговора.
— Потребитель верит в магию алгоритма, – говорила Сара. - Он не хочет знать, что его любимый шлягер — это предсмертный хрип чьих-то связок. Мы ударим по «прозрачности». Иск о подмене контента. Если мы докажем, что ИИ — это ложь, «Мемо-групп» рассыплется за неделю.
Кора что-то прокаркала в ответ, её хриплый голос дрожал от азарта.
Когда их шаги затихли в коридоре, я вернулся в архив, борясь со странным желанием раскидать там все – документы, папки... Может быть, опрокинуть монитор. «Предсмертный хрип» - как спокойно Сара это произнесла. По-деловому. Как будто речь шла не о моем горле. Я больше не был для нее живым, страдающим человеком – только статистом.
Хотя в глубине души я понимал, конечно, что не прав и просто накручиваю себя, но руки дрожали еще долго. И я никак не мог сосредоточиться на работе.
Сара спустилась ко мне только в конце дня. Рассеянно взглянула на раскиданные по столу бумаги, которые я так и не разобрал. На меня, съежившегося на стуле.
- Ты как будто сам не свой, Алекс. Что-то не так?

«А как ты думаешь?» - написал я в ответ.

- Алекс, - сказала Сара мягко. – Я ведь стараюсь не только ради несчастных в боксах. Хотя и ради них, конечно. Не ради Коры и ей подобных. Но и ради тебя тоже. Тебя отпустили – но ведь ты не свободен. Ты все еще живешь так, как будто они могут в любую минуту нажать кнопку.

«Они нас уничтожат», - вывел я трясущейся рукой.

- Алекс, я опытный адвокат. Поверь, я знаю, что делаю. А Кора – она пойдет до конца. Месть – ее единственный смысл жизни. Все остальное у нее отняли.

«Плевать на Кору, - написал я, и, конечно, тут же пожалел о своей грубости. Но написанного не сотрешь. И прибавил. – Что такое подмена контента?»

Сара вздохнула.
- Зря ты так о ней. А про иск я сейчас попробую тебе объяснить. Эти Нейросад и Визион... Весь мир платит им за «магию кода». Музеи покупают картины, думая, что их нарисовал божественный алгоритм. Радиостанции крутят твои песни, радуясь, что не нужно платить авторские живому певцу. Но если мы докажем, что за каждым пикселем и каждой нотой стоит измученный человеческий мозг, — «магия» превратится в преступление. Это подмена продукта. Это как продавать мясо под видом синтетики. Мы обрушим их акции в ноль. Мы заставим их открыть «боксы», чтобы инспекторы увидели — там не серверы, там люди.

«Они знают, - возразил я. – Марту сделали лиралом за то, что она вызвала полицию. Они приехали, посмотрели наши документы и сказали, что все в порядке».

- Да, полиция была там, Алекс! – горячо заговорила Сара. - Они видели ваши боксы. Но в отчетах написано, что вы - «технические ассистенты», которые просто щелкают выключателями внутри нейросети. Но мы-то знаем, что вы там делали. Вы были этой нейросетью.
Я медленно ткнул ручкой в блокнот, помотал головой и отложил его в сторону. Возразить было нечего – Сара говорила правду. И все равно, я не верил в успех. Просто на каком-то внутреннем, зверином уровне – не верил, слишком дорого нам с Мартой уже обошелся однажды такой самообман.
- Ты не понимаешь, Алекс, – все больше распалялась между тем Сара. - Дело не в морали. Дело в цифрах. «Мемо-групп» получает миллиардные дотации, потому что заявляет: их контент — это «Pure Code». Чистый код. Ноль человеческого вмешательства.

Я быстро вывел в блокноте: «И что?»

- А то, что за «код» налоги не платят! — она почти выкрикнула это. — А за использование людей, за «Био-процессинг», налог составляет семьдесят процентов. Плюс страховки, плюс уголовная ответственность за износ мозга. Они клеят этикетку «Сделано алгоритмом» на то, что выжали из тебя и Коры. Это глобальный подлог, Алекс. Если мы докажем, что это вы пели и рисовали, их завалят исками музеи и радиостанции по всему миру.
Она замолчала, тяжело дыша.
— Мы обнулим их, понимаешь? Мы заставим их признать, что вы существуете. Не как списанные «объекты», а как авторы.

«Мне ничего от них не нужно. Только чтобы меня оставили в покое», - написал я и швырнул ручку на стол.

- Как авторы, Алекс, - повторила Сара, и в ее тоне прозвучала такая слепая вера в справедливость, что мне стало почти физически больно. – Мы заставим их вас увидеть.
Я угрюмо разглядывал мозоль на пальце, натертую шариковой ручкой, и думал о том, что авторы в нашем мире долго не живут. Особенно те, которые слишком много знают. Сара порывисто обняла меня, поцеловала в щеку и выбежала из архива.
Ее каблучки легко простучали по кафельной плитке коридора, и все стихло. А я остался сидеть в этой пыльной тишине, прислушиваясь к ровному, как дыхание спящего существа, гулу монитора.

То, что случилось вскоре, было, в общем-то, предрешено, и поздно теперь уже искать виноватых. Хотя что их искать? Достаточно посмотреть в зеркало.
Тихим воскресным вечером мы с Мартой сидели у меня в комнате. Фрау Берта уехала на три дня к какой-то своей родственнице или старой подруге, я не понял, да и не стал расспрашивать. За окном бушевала летняя гроза, и ветви яблонь мотались, как сумасшедшие, под резкими порывами ветра, со всей силы ударяясь в стекло.
Я зачем-то заплел Марте косички из слегка отросших волос. Просто вдруг накатила тоска, и до спазмов в горле захотелось увидеть ту девчонку из далёкого прошлого, добрую, очень живую, слегка испуганную и всё-таки - невероятно смелую. Пахнущую яблочным мылом, свободой и весной... Нет, я, конечно, не надеялся на чудо. Скорее, думал хотя бы на пару секунд обмануть самого себя. Выдумать сказку и поверить в нее. Но тут же устыдился. Она беспомощна, и все, что не было необходимым уходом, вдруг показалось мне почти кощунством.
"Прости", - шепнул я и, привычно щелкнув пальцами перед ее лицом, поднес к нему карманное зеркало. Скомандовал: "Смотри".
Застывший взгляд Марты послушно уперся в стекло, но остался пустым. Бог весть, что она видела. Экран в своем боксе лирала? Или ничего? Но я не сдавался.
"Марта, - прошептал я, стараясь, чтобы зеркальце в моей трясущейся руке не ходило ходуном. - Это ты. Гляди, какая красивая".
Она смотрела печально и серьезно - в никуда, в цифровую бездну, навсегда поглотившую ее душу.
"Пожалуйста, вернись, - выдохнул я беззвучно. - Я... я не могу так больше. Прости меня и... вернись..."
Мое "тихое слово" уже рождалось внутри, и я нашептывал его Марте.

Прости и вернись.
Видишь, небо черно внутри.
Но звёзды проколют
Души бесполезный шарик
И выплеснет ночь
Нам в гортань леденцы-огни,
И золотом стон
Заблудился, кровит, мешает.

Не важно, все в прошлом.
А нынче - лишь я и ты,
И страхи, и привкус
Холодной стеклянной крошки.
Мы спрячемся вместе
За створками немоты,
Свернёмся клубками -
Избитые в клочья кошки.

Прорвёмся к рассвету
Сквозь звёздную кутерьму.
Сквозь край небосклона,
Росою сочится радость.
Кричать не могу,
только руку в руках сожму.
Вернись, умоляю,
Один не смогу, не справлюсь.

Зеркальце запотело, и я опустил руку.
"Ладно... Давай я тебя покормлю. Фрау Берта сварила нам суп. Пойду, разогрею... Будешь?"
Я вытер тонкую струйку слюны с уголка ее рта и поднялся с колен, собираясь идти на кухню.
И в этот момент в дверь ударили. На улице грохотал гром, но этот звук отличался – в нем была человеческая паника. Я замер, прислушиваясь. Стук повторился, на этот раз неистовый, словно кто-то пытался выломать дверь. Я положил зеркало на стол и спустился вниз.
На пороге стояла Сара. Мокрая, бледная, словно размытая проливным дождем. С ее капюшона на чистый коврик стекала вода. Она тяжело дышала, вцепившись пальцами в мокрый воротник плаща.
- Алекс, - ее голос сорвался. – Нам надо поговорить. Это важно.
Я жестом попросил ее войти, но Сара покачала головой.
- Нет времени, Алекс. Слушай...
Я развел руками, показывая, что оставил блокнот в комнате. Без него я был совершенно нем.
- Хорошо, я подожду, - ответила она нетерпеливо, и только в этот момент я заметил, как дрожат ее губы, и какие синяки залегли под глазами, и потеки косметики на щеках.
Передо мной стояла уже не шикарная женщина, не известный в городе адвокат, не моя снисходительно-заботливая подруга, а до смерти перепуганный, затравленный человек.
Я метнулся за блокнотом.
«Что случилось?» – накорябал на ходу, спотыкаясь на буквах.
Сара положила мокрые руки мне на плечи.
- Алекс, слушай... Мой бывший клиент, Йенс Фоглер, я спасла его от долговой ямы. Он мне многим обязан и не откажет... Я попросила за тебя.
«Что?»
Я ничего не понимал.
- Свяжись с ним. Он даст тебе работу. Тихую, на складе. Мешки, пыль. Но это лучше, чем ничего.
Она что, собралась меня уволить? – мелькнуло у меня в голове.
«Давай пройдем в комнату, - написал я. – Марта не слушает».
- Марта – нет, - возразила Сара и почему-то оглянулась. За ее спиной со стеклянной крыши крыльца низвергался водопад. – А твой ноут? Ты выходил с него в «Эхо»?
«Ноут выключен. При чем тут Эхо?» - торопливо начеркал я в блокноте.
- Нас взломали, - выдохнула Сара. – Компьютерную сеть фирмы. Стерли все файлы о «Мемо-групп», мои личные папки, даже скрытые бэкапы. Все доказательства: счета за медицинские препараты, списки утилизированных сотрудников... Ты понимаешь, кто это сделал?
Я понимал.
- Если со мной что-то случится... Если я вдруг пропаду... Я хочу, чтобы у тебя была работа. Не хочу, чтобы ты снова продал себя в рабство какому-нибудь цифровому монстру.
«Сара, беги!» - написал я, чуть не порвав от волнения лист бумаги.
А сам-то далеко убежал? - издевательски шепнул мой внутренний голос, но я велел ему заткнуться.
- Поздно, - покачала головой Сара. – Уже не успею. Да и нельзя... Это будет – как будто они опять победили.
«Сара...» - выводил я в отчаянии, но она мягко остановила мою руку.
- Дослушай, пожалуйста. Если завтра до полудня я не напишу тебе и не появлюсь на работе... иди в архив. Сейф за делами девяностых. Код 24-12-05. Там весь собранный нами материал – на бумаге, на дисках. Забери черную папку и отвези её Марку Альтхоффу в «Abend Kurier» Слышишь? Только ему в руки! А мне – пора.
Она вгляделась в мое лицо долгим взглядом, словно запоминая его, и вздохнула. Легонько провела пальцами по моей щеке, а потом, повернувшись, сбежала по ступенькам и исчезла в дожде. А я остался стоять, ошеломленный, растерянный, придавленный к земле оглушительным чувством вины.

Сара так и не написала, и в адвокатской конторе не появилась. Я несколько раз поднимался из своего архива, в котором и так сидел, как на иголках, забросив ненужную теперь бумажную работу. А наверху не то чтобы царил переполох, но постоянно кто-то звонил, секретерша что-то объясняла клиентам, отменяла или переносила назначенное время. А я каждые пять минут смотрел на часы, и, хотя уже давно перевалило за полдень, ничего не делал. Код 24-12-05 бился в памяти, как накрытая стаканом бабочка. Должен ли я сделать так, как она просила? Открыть сейф, взять папку, отнести в редакцию газеты и отдать какому-то Альтхоффу. Я и не собирался смотреть, что в ней, меня это, вообще, не касалось. Простое действие. И, может быть, меня за него даже не сотрут в порошок. Я ведь просто отнес папку.
Да нет, сотрут, скорее всего. А заодно и Марту. На мгновение она, как наяву, встала у меня перед глазами – с тонкими золотыми косичками, с отсутствующим взглядом. Я даже застонал... Благо находился в комнате один, и никто меня не слышал.
Я очень надеялся, что Саре удалось скрыться, что она жива. Но ближе к вечеру в архив вошла секретарша и молча протянула мне свой смартфон с открытой новостной лентой.
«НОВОСТИ ЧАСА — ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА
ТРАГЕДИЯ НА АВТОБАНЕ: МАШИНА РУХНУЛА С МОСТА
Сегодня около 14:00 на западной развязке произошло тяжелое ДТП. Автомобиль марки «Ауди», за рулем которого находилась известная в адвокатских кругах С. Ленц, пробил ограждение и упал с эстакады на технический ярус.
Вместе с водителем в машине находилась вторая пассажирка — женщина, чья личность в настоящий момент устанавливается. Известно лишь, что погибшая была незрячей. Полиция оцепила место происшествия. Техническая экспертиза не выявила следов торможения. Представители дорожных служб ссылаются на плохую видимость и мокрое дорожное покрытие...»

Секретарша так же молча забрала телефон и вышла, даже не посмотрев на меня. В архиве снова стало тихо, только гудел системный блок моего компьютера. Вот и все. Надеяться было больше не на что. Оставалось только одно.
Я двигался, как автомат, когда подходил к стеллажам с делами девяностых. Сейф ждал. Код из четырех простых цифр из бабочки превратился в раскаленное клеймо.
Но не успел я коснуться наборного диска, как монитор на моем рабочем столе полыхнул ярко-синим и на экран выскочила заставка «Эхо». Чат открылся сам собой, и в окошке потекли строки.
Ступая словно по колено в воде, я вернулся к столу.
«Привет, Штерн, - писал чат. – Мы тебя видим».
Я застыл, обратившись в соляной столб. Ну, почти. Мысли из головы испарились, осталась только гулкая пустота и громкие толчки крови в висках.
«Открой сейф. Она ведь сообщила тебе код, правда? Достань папку с документами».
Я покорно шагнул к стеллажам и открыл сейф. Папка выпала мне прямо в руки. Она показалась увесистой, распухшей от тысяч, а может, и миллионов уничтоженных жизней. Не знаю, почему я все это сделал. Хотя зачем юлить? Знаю. С черной папкой в руках я снова встал перед монитором, парализованный ужасом, наблюдая как по экрану ползет новая строка.
«Взял? Молодец! А теперь – уничтожь все. Это приказ».
Они не назвали это «промптом». Но по сути это было одно и то же. И я повиновался, не мог ослушаться приказа.
Хотя... дорогие, перед кем я сейчас оправдываюсь и зачем? Мог. Мне не били в мозг электричеством. С меня давно уже сняли химический апгрейд. Приказ был всего навсего текстом на экране. А я – безвольной марионеткой, которой просто щелкнули перед лицом пальцами, как я щелкал пальцами перед Мартой, заставляя ее съесть ложку каши или выпить глоток чая.
Так, что, дорогие, назовем вещи своими именами – я попросту струсил. Испугался за себя, за Марту, за наше горькое и хрупкое одиночество вдвоем.
Я подошел к шредеру. Эта железная тумба в углу архива всегда казалась мне безобидной, но сейчас она скалилась узкой щелью приемника. Я нажал кнопку «Пуск», и по подвалу поплыл тяжелый, ровный гул.
Я открыл папку и, только мельком взглянув, опустил в шредер первый лист. Машина на мгновение захлебнулась, а затем с жадным хрустом втянула бумагу. Секунда — и отчет о «выжженной коре» Коры превратился в горсть мелкого конфетти в пластиковом мешке.
Затем настала очередь диска. Раздался резкий, как выстрел, треск. Сверкающие осколки посыпались вниз, перемешиваясь с бумажной пылью. Я кормил монстра именами, датами, доказательствами чужой боли, пока папка не опустела.
В воздухе пахло жженой бумагой. Все было кончено. Последний шанс на справедливость уничтожен – моими руками. Шредер все еще гудел, заглатывая последние клочки пластика, когда на мониторе возникла новая строка.

«Отличная работа, Штерн. Мы ценим твою исполнительность».

Я невольно согнулся. Живот свело от знакомого, мучительного стыда.

«Ты оказался умнее других. Помнишь 12-Т и 15-95? Вы вместе записывали хор для «Гимна облаков»».

У меня внутри все сжалось. 12-Т, тот самый ломкий тенор, который всегда брал дыхание на полсекунды раньше меня. Я чувствовал его ритм в своих наушниках годами. И 15-95 — глубокий, бархатный альт.

«Они не были лояльны, Штерн. Нам пришлось завершить их протоколы. Теперь хор стал меньше, но чище. Ты понимаешь?»

Я сглотнул, не в силах отвести взгляд от пульсирующего курсора. Хор мертвецов, в котором я остался солировать.

«Мы оставим тебя и Марту в вашем саду. Это справедливая сделка. Ты ведь лоялен к нам, Алекс?»

«Да», - напечатал я, с трудом попадая пальцами по клавишам.

«Ты будешь петь для нас, когда придет время? Если нужно будет выступить в суде, ты будешь свидетельствовать в нашу пользу?»

«Да», - ответил я во второй раз.

Мне почудилось, что по ту сторону монитора кто-то тихо засмеялся.

«Свободен, 19-35. Ступай к своей кукле».

Вот так, дорогие. Они стерли меня в пыль. Растоптали. Обратили в ничто. Меня как будто самого пропустили через этот шредер – память, боль, остатки человеческого достоинства. Все, что мне было дорого.
Не помню, как я вышел из адвокатской конторы Сары Ленц. Накрапывал дождь. Холодная влага текла по лицу, но я почти не ощущал ее. Я двигался, как тень среди теней. И если не упал, рыдая, прямо посреди улицы, то, наверное, только потому, что меня еще вел какой-то автопилот. Вернее, приказ дьявольского чата: «Ступай к своей кукле», то есть, возвращайся домой, к Марте. Я все еще подчинялся – и это уже ничего не значило.
Дом встретил меня тишиной. Фрау Берта еще гостила у родственницы, а Марта сидела в своем воображаемом кресле лирала, заключенная в кокон неподвижности и немоты. Ее нелепые косички тускло золотились в слабом вечернем свете.
Я зачем-то начал их расплетать, едва ли понимая, что делаю. А потом просто свалился к ее ногам, как мешок с картошкой, и забился в истерике, зажимая себе рот обеими руками, орошая слезами брюки и домашние тапочки Марты. Я беззвучно выл, уже не оплакивая никого и ничего конкретно, понимая, что все разрушено до основания. Меня стерли. Я проиграл. Я все испортил в своей жизни.
И вдруг... Ее ладонь легла мне на макушку — не тем пустым, случайным касанием, к которому я успел привыкнуть, а по-другому. Живо. Узнаваемо.
Вернее, знакомо — из прошлой, уже очень далекой жизни.
Я замер. Медленно поднял глаза. И встретился взглядом с Мартой. Ее губы слабо шевельнулись, словно пытаясь произнести мое имя. Я даже расслышал его – едва ощутимый шепот, дуновение иного, нездешнего ветра:
- Алекс...
На моем внутреннем мониторе мигнул курсор. Перезагрузка. Мир, еще секунду назад сломанный, перемолотый в бумажную труху, растертый в грязь – перезагрузился заново.
Я прижимался головой к коленям Марты, стискивая ее пальцы в своих руках, и шептал ей... я снова и снова нашептывал ей слова любви и надежды. Мое «тихое слово».

Как корни петляют
И тянутся в глубину
Так тянутся руки
К покою, огню, друг к другу
Сквозь сны и рассветы,
Смятенье и тишину,
Холодные, слабые,
Жмутся, дрожат с испугу.

Но их притяженье
Равно притяженью звёзд.
С орбит не сорваться
Вселенская боль - на взводе.
Ты помнишь, как я
Тебя на руках пронес
Сквозь мартовский полдень -
Весеннее половодье?

А помнишь, как пальцы
Дрожали, струилась синь
С небесного купола
Снизу - пролесок просинь...
Я ложку к губам
Бесчувственным подносил
Глотай мою нежность,
Овсянка горчит как осень.

Но в сердце весна
Заползет, распушая шерсть,
Хвостом ярко-лисьим
Смахнет запустение с полок.
И руки сплетутся
В отчаяния тихий жест
Мы боль убаюкаем
Сон ее нем и долог.

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Начало:

"Как я стал нейросетью"
"LIRAAL: бесконечная песня"
"А голос сломался (1)
"А голос сломался (2)

Пока я шел от автобусной остановки на работу, раннее утро купалось в золоте и серебре, растекаясь весенними блестками по плоским крышам. Но, спустившись на подземный этаж, я словно выпал из времени – окунулся в белый, тусклый свет трубчатых ламп. Мое убежище не менялось – и это было хорошо. Правда, за два года работы в адвокатской конторе «Ленц и партнеры» я почти полностью оцифровал архив, но Сара говорила, что поручений для меня много – хватит и на двадцать, и на тридцать лет. И в этом я ей верил, она, конечно, не уволила бы меня, даже если бы из всех дел осталось только перекладывание одной и той же бумажки с места на место. И я бы перекладывал, а куда деваться?
Как обычно по утрам, я вытянул со стеллажа первую попавшуюся папку и распотрошил ее на столе, собираясь по листу прогнать документы через сканер. И, как обычно в последнее время, я не успел позавтракать дома и с нетерпением ждал, когда Сара принесет мне чай и тосты. Я рад был ее видеть. Улыбнуться, вдохнуть сладковатый запах ее духов, ощутить мягкие ладони на своих плечах. Я так изголодался по ласке за последние два десятилетия, что теперь впитывал ее, как цветок – солнечный свет. Написать «Привет!» в своем неизменном блокнотике. Одно теплое, солнечное слово, и вот уже день искрится радугой. Рядом с Сарой я отдыхал душой.
Конечно, я давно попросил прощения за учиненный в ее квартире погром. Объяснил сбивчиво и туманно – нервный срыв, не сдержался, психика расшатана. Прости, прости, прости, такое больше не повторится, буду держать себя в руках. Она приняла мои извинения, и постыдный – для меня – эпизод хоть и остался между нами, как соринка в глазу, не сказать, что сильно мешал. Мы сблизились. Она опекала, заботилась и, наверное, любила. А может, просто прислонялась, как усталая путница к дереву. И я к ней прислонялся – не то чтобы любил, но хотелось чувствовать себя живым.
Звук открываемой пневматической двери прервал мои мысли. Вошла Сара с подносом и, поставив его передо мной на край стола, приобняла меня за плечи. Легонько коснулась губами макушки, обдав теплым шепотом.
- Доброе утро, дорогой! Как настроение?
Я улыбнулся и поднял большой палец кверху, прекрасно, мол, и уже потянулся за блокнотом – написать ей что-нибудь хорошее, как раздался мелодичный звонок внутренней аудиосвязи и смущенный голос секретарши произнес:
- Извините, фрау Ленц, тут какая-то слепая дама спрашивает господина Штерна. Говорит, это личное. Настаивает, что уйдет только после разговора с господином Штерном.
- Что? – удивилась Сара. – Слепая?
- Да, с собакой поводырем. Впустить ее? Собаку тоже?
Мы переглянулись и оба одновременно пожали плечами.
- Проводите ее вниз. Не дай Бог, навернется на лестнице. Да, и собаку тоже впустите.
Сара уже повернулась, чтобы уйти – не то чтобы она была совсем нелюбопытной, но если разговор не предназначен для чужих ушей, значит, не предназначен – но я поймал ее за рукав и торопливо начеркал в блокноте:
«Как я буду с ней говорить? Она слепая. Я немой. Я-то ее услышу, но она же мои каракули не увидит».
- Да, действительно, - согласилась Сара. – Хорошо, я побуду переводчиком.
Если бы я только знал, кто эта женщина и с чем она заявилась, я бы, конечно, отослал мою благодетельницу, да и сам бы куда-нибудь сбежал – хотя бы в туалет, и заперся в кабинке до конца рабочего дня. Но моя интуиция с утра спала, да и сам я так вымотался за последний месяц, что тоже дремал на ходу. В голове было оглушительно пусто. Никаких прозрений или догадок. Никакой тревоги.
По кафельному полу подвального этажа процокали коготки и хрипловатый голос скомандовал:
- Бони, рядом! Стоять! – и, видимо, к секретарше. – Куда дальше?
- Вот сюда, пожалуйста.
Первой появилась собака – золотистый ретривер, большой и спокойный, на шлейке с жесткой дугой. Она шла сосредоточенно, низко опустив голову, и белый свет подвальных ламп мягко переливался на ее рыжеватой шерсти. Следом, держась за дугу, в комнату вступила женщина в черных очках, с чуть растрепанными седыми волосами, хоть и, судя по виду – не старая, и с выражением странной решимости на лице. На поясе у нее висела короткая красно-белая трость – запасные «глаза», на случай, если живые, собачьи, подведут.
Вошедшая следом секретарша быстро подвинула гостье стул, и та села, коротко скомандовав:
- Лежать, Бони!
Пес тут же стек к ее ногам, сжался и подвернул хвост, почти превратившись в коврик. Единственное, что выдавало его присутствие – это тихий стук когтя по кафелю, когда он поудобнее устраивал голову на хозяйской туфле.
- Мы одни? – спросила женщина вместо приветствия.
- Эрика, оставьте нас, - попросила Сара секретаршу. – Да, одни, я и Александр Штерн. Я буду переводчиком, Александр не может говорить. Общается при помощи блокнота.
Я слегка вздохнул, и женщина тут же повернулась ко мне.
- Немой, значит? А я – слепая! Мне в «Визионе» выжгли кору головного мозга. Электростимуляция 24/7. Знакомо?
Я понятия не имел, что такое «Визион», но напрягся.
- «Визион» - та же дрянь, только для глаз. Родня твоему «Нейросаду».
Она чуть подалась вперёд.
- Тому самому, что разодрал тебе горло, лирал.
Если я не спрятался в этот момент под стол, то только потому, что все мое тело парализовало от ужаса. Я как будто снова оказался в том пыточном боксе, обездвиженный и лишенный дара речи, способный разве что пошевелить пальцами.
Дрожащей рукой я вывел в блокноте.
«Уходите! Сара, пусть она уйдет».
- Александр не хочет с вами разговаривать, - нерешительно сказала Сара, перебегая глазами с моего лица на лицо незванной гостьи.
- Лирал, погоди! – в отчаянии закричала слепая. – Я Кора. Кора Хоффман! Я рисовала свет, а теперь не вижу его даже во сне. Я была талантливой, молодой, красивой, но меня убили. Они сожгли мне затылок – сказали, побочка. И мир погас. Выжгли мне мозг, талант, будущее! Как и тебе! Я долго тебя искала, Штерн. Не чтобы пожалеть. А чтобы ты, наконец, перестал прятаться.
«Сара, умоляю! Это сумасшедшая! Вызови охрану!»
- Александр говорит, - голос Сары звучал растерянно, - что не понимает, о чем вы. Что вы ошиблись адресом.
Кора резко подалась вперед, почти коснувшись краем трости стола. Я отпрянул.
- Ошиблась? – она зло, лающе рассмеялась, и Бони под ее ногами вскинул голову, коротко рыкнув. – Я слышу, как скрипит твой карандаш, Штерн. Ты пишешь, что я безумна? Умоляешь свою хозяйку выставить меня вон?
Я затряс головой, хотя увидеть мой жест отчаяния она, конечно, не могла.
- Я не уйду, лирал, - прошипела она. - Хватит трястись. Думаешь, если не называть это по имени, оно исчезнет?
Она ткнула тростью в пол.
- Я слепая, Штерн. А ты всё ещё делаешь вид, что ничего не видел.
Сара встала, чуть не опрокинув стул, и с размаху хлопнула ладонью по кнопке внутренней связи.
- Все, хватит! Уходите. Вы не имеете права на него давить. Убирайтесь, или вас выведут отсюда. Эрика, проводите, пожалуйста, госпожу Хоффман к выходу.
Я не видел, как она уходила или как ее вывели, потому что после этих слов сидел, крепко зажмурившись и вцепившись в свой несчастный блокнот как в спасательный круг.
Когда я, наконец, открыл глаза, Сара стояла посреди комнаты и смотрела на меня, скрестив руки на груди.
- Алекс, что это было? – спросила она тихо. – О чем говорила эта женщина? Кто такой «лирал»?
Я помотал головой, помахал ладонью перед своим лицом, написал в блокноте: «Она сумасшедшая», сам понимая, что это уже бесполезно. Моя «тюремная» легенда рассыпалась, как карточный домик.
- Алекс, пожалуйста, не ври. Ты же полумертв от страха. Сумасшедших так не пугаются. Так боятся правды.
Я вздохнул, не в силах больше отпираться, и написал, перевернув лист на новую, чистую страницу:
«Ты права. Я солгал».
Сара подошла совсем близко и снова положила ладони мне на плечи, не то успокаивая, не то удерживая на месте, чтобы не убежал. Но я и не собирался, на мою спину давила совсем другая тяжесть. Такая, что и не разогнуться.
Я кивнул.
«Хорошо. Но это долгая история. Дай мне время, и я все напишу».
Отодвинув в сторону мой блокнот, она положила передо мной пачку чистой бумаги – и сверху мою ручку.
- Пиши. Хочешь от руки, хочешь, печатай на компьютере. Сегодня ты свободен от офисной работы. Но сперва поешь.
Я скосил глаза – мой чай уже остыл, от него не поднималась больше ароматная струйка пара. Тосты пахли свежим хлебом, но я понимал, что вряд ли смогу проглотить сейчас хоть кусок. Даже если как следует размочу его в чае.
Сара вышла, а я принялся писать.
Я писал и писал, и стопка измаранных моим корявым почерком листов на краю стола росла, как надгробный холм над моей прошлой жизнью. Я описал все, с самого начала, и как остался с сестрой-инвалидом на руках без работы и денег. Сара об этом, разумеется, знала, но из песни слова не выкинешь. Про чат "Эхо" и вербовщика Джоржика, заманившего меня в страшную ловушку, поющую нейросеть LIRAAL.

"Меня засунули не в тюремную камеру, Сара, - писал я, и рука дрожала так, что буквы плясали на бумаге, как в шаманском хороводе. - В тюрьме у человека есть имя. Он может встать или сесть по собственному желанию. Меня превратили в номер 19/35 без права пошевелиться, вздохнуть, сказать хоть слово".

"Меня заманили в бокс размером два на три метра, надели наушники на голову, обездвижили, обветшали датчиками и били электричеством в мозг и в горло, чтобы я пел".

Ручка рвала бумагу, когда я дошел до описания "промптов".

"Это не музыка. Это электрический разряд, заставляющий твои нервы вибрировать в унисон с алгоритмом. Я пел не для людей. Я пел для серверов, которые высасывали мою жизнь через микрофон...»
Я замер, глядя на свои испачканные чернилами пальцы.
"Вот кто такой лирал, Сара. Это я, то, что со мной сделали. Вот как я провел эти двадцать лет".
Я рассказал и про свой последний промпт, и про разрыв связок.
«Когда я замолчал навсегда, они не лечили меня. Они вскрыли мне горло, заштопали кое-как и выкинули на улицу, как поломанный инструмент...»
Написав это, я машинально поправил ворот водолазки, прикрывавший шрам.
Секретарша принесла обед - спаржевый суп, картофельное пюре и теплый чай. Испуганно взглянув на мое заплаканное лицо, поставила поднос на стол, забрала несъеденный завтрак и ушла.
Я съел пару ложек супа и отпил глоток из чашки. Стало чуть полегче. Потом исписал ещё две с половиной страницы и, положив ручку, сидел ещё, наверное, полчаса, глядя в пустоту. Моя исповедь была закончена.
Я нажал на кнопку внутренней связи. Слов от меня не ждали, но Сара спустилась сразу, бросив, вероятно, все дела.
Она изумленно взглянула сперва на меня, потом на растрепанную кипу бумаг на столе, взяла ее в руки, аккуратно выравняв листок к листку, и прочитала вслух:
- «Как я стал нейросетью...» Нейросетью, Алекс?
Мне показалось, что во взгляде ее мелькнул испуг.
Я закатил глаза и устало вывел в блокноте:
«Читай. Пожалуйста, про себя».
Да, дорогие, я рассказал ей ту самую историю, которую не так давно поведал вам – и плюс еще два года, прошедшие с момента моего освобождения из Лираала. Сара присела с бумагами в компьютерное кресло у окна, и пока она читает, я вкратце опишу вам, что случилось со мной за это время.
А точнее – то, что произошло примерно месяц назад, потому что остальное вы уже знаете.
Ранним февральским утром в доме фрау Берты зазвонил телефон. Я как раз собирался на работу и мирно доедал на кухне манную кашу, раздумывая, как стану добираться до архива. А за окном шел то ли град, то ли снег, то ли ледяной дождь, от которого ветви яблонь в саду казались серебряными. В такую погоду автобусы обычно не ходят, да и такси не дозовешься. Но что-нибудь, конечно, можно было придумать. Из-за ледяного дождя жизнь в городе хоть и погружается слегка в хаос, но не замирает окончательно.
Фрау Берта ответила на звонок, пару минут слушала, а затем решительно вошла на кухню и в буквальном смысле втиснула гаджет мне в руку. Я приложил телефон к уху, чувствуя себя невероятно глупо – ответить я все равно не мог. Но ответа от меня и не ждали.
Медный голос – я даже не понял, человеческий или машинный – бесстрастно отчеканил:
- Александр Штерн. Через два часа ждем вас по адресу Гартенштрассе, 17. Одиннадцать ноль, ноль. Явка обязательна.
После чего связь оборвалась.
Это прозвучало, как промпт, и я уже понимал, что пойду, никуда не денусь, и мое тело, приученное к выполнению команд, уже начало подчиняться. Я отдал фрау Берте телефон и спокойно встал из-за стола, а не забился в припадке и не хлопнулся в обморок. Поднялся в свою комнату и написал Саре в мессенджер, попросив отпуск на один день. «Один? – взвизгнул мой внутренний голос. – Ты, серьезно, Алекс? Правда, думаешь, что вернешься оттуда к ужину?»
Нет, я на это не надеялся. Внутри нарастала паника, меня тошнило, а мысли метались, как перепуганные крысы в клетке. Бежать? Но куда, как? Я мог отправиться на вокзал и купить билет на первый же поезд – все равно куда идущий, лишь бы подальше отсюда. Я даже на какое-то мгновение представил себя в вагоне – за окном мелькают пустые поля и полустанки, качается столик... Вот только не успею я никуда скрыться за два часа. Да и найдут все равно – и будет только хуже. Нейросад уже пророс в эфир города, да и, наверное, всей страны, и смотрел на меня с каждого баннера, из каждого уличного фонаря.
Что со мной сделают? Зачем я им понадобился? Ведь мой договор расторгли, петь я больше не могу. Засунут в «Эхо»? Или куда-нибудь еще? Вспыхнула даже совсем бредовая мысль, что мало ли как развились технологии за два года. Мне могут вживить в горло какие-нибудь искусственные связки и засунуть в тот же самый бокс, и снова пытать бесконечным пением, пока окончательно не свихнусь. Погулял на длинном поводке, лирал – и хватит, давай, за работу. Только петь я буду уже не баритоном, а... Бог его знает, как.
А может, меня просто «утилизируют», пусть и с опозданием? Но зачем? Я для них безопасен. Я лоялен. За два года я и слова не сказал против них, наоборот...
В общем, много всего я передумал, добираясь до Гартенштрассе – сперва на такси, а потом – пешком. В центре города из-за аварии перекрыли участок улицы. Я шел по асфальту, белому и блестящему от крупных, еще не растаявших градин, и каждый шаг отдавался в затылке сухим щелчком. Город вокруг шумел, прохожие, оскальзываясь, спешили по своим делам, а меня словно накрыло прозрачным колпаком ледяного ужаса.
В кармане лежал блокнот. Я исписал в нем три страницы, еще до того, как отправиться в мое последнее, как мне в тот момент казалось, путешествие.
«Я все подпишу. Я никому ничего не сказал. У меня нет претензий. Пожалуйста, отпустите. Я буду делать, что угодно, только не опять в бокс. У меня есть работа, я вам не мешаю. Пожалуйста, не надо...»
И все в том же духе. Я понимал, конечно, что это не поможет и что я унижаюсь понапрасну. Мой блокнот в лучшем случае дочитают до третьего «пожалуйста», а потом просто отправят в урну. Но я писал и писал, захлебываясь слезами, как будто жалкий клочок бумаги мог выторговать мне жизнь.
А вот и здание номер семнадцать. Кажется, оно изменилось до неузнаваемости, выросло ввысь и в ширь, поглотив окрестные дома. А может, и нет. Покидая его два года назад, я ни разу не оглянулся и не запомнил, конечно, как оно выглядело. А с тех пор, как я впервые остановился перед стеклянной панелью с надписью «Нейросад», прошло почти четверть века.
Пройдя через стеклянную вертушку проходной - этот застывший ротор, однажды перемоловший в труху мою жизнь, я назвал свою фамилию охраннику у входа.
- Штерн? - откликнулся тот равнодушно. - Сектор контроля, четвертый этаж, кабинет 402. Лифт по коридору справа.
Мои каблуки глухо стучали по стерильно-белому кафелю - это было непривычно и неприятно.
Поднявшись на четвертый этаж, я остановился перед дверью с номером 402 и надписью "Мониторинг и Утилизация". Вот так, значит. Всё-таки не бокс, а смертельный укол? Но почему сейчас? - скулил мой внутренний голос. - Почему не тогда, когда я был готов и даже, кажется, не очень возражал? Это что, такая извращенная вежливость - дать человеку чуть-чуть пожить, а потом аккуратно вызвать на утилизацию?
Ладно, сказал я себе, хватит уже тянуть, Алекс, скоро тебе не будет ни страшно, ни больно, и толкнул дверь.
Я ожидал чего угодно: что меня ударят током, вонзят шприц в бедро, швырнут на операционный стол. Но в кабинете пахло не лекарствами и не озоном, а кофе и дешёвым офисным пластиком. За столом сидел незнакомый мне клерк в серой рубашке и рядом с ним почему-то Свен, но не в халате санитара, а в обычном костюме. Возможно, пошел на повышение, подумал я. Карьерный рост в аду, оказывается, тоже существует. Я все ещё сопротивлялся панике, но чувствовал, как остатки моего разума уже отключаются, захлестнутые смертельным ужасом.
Были в комнате и ещё какие-то сотрудники "Нейросада", я их не знал и, вообще, не очень хорошо воспринимал происходящее. Вероятно, следовало задать себе промпт "держаться с достоинством", но я этого, к сожалению, не сделал. И, не будь немым, наверное, наговорил бы этим людям с перепугу кучу глупостей. Но я мог только совать им под нос свои бумажки – так себе жанр, особенно, когда публика не настроена на чтение.
- Ну, хватит, Штерн, размазывать слезы по блокноту, - презрительно бросил мне, наконец, Свен. - Это скучно. Твои истерики мы видели много раз.
Я замер, прижав блокнот к груди. Параметр страха зашкаливал за сто процентов. Я едва держался на ногах.
- Марта списана, - продолжал он, даже не глядя на меня. - Голос уничтожен, психика в дефолте. Она не прошла выходной тест. По регламенту - протокол «Финал». Инъекция. Но ты ведь просил в «Эхо» дать знать? Вот мы и даем.
Он бросил передо мной на стол желтую папку.
- Забирай её. Живи с ней, корми её, меняй ей белье. Нам всё равно. Но если хоть одно слово о том, как она стала такой, выйдет за пределы твоей съемной конуры – вы оба исчезнете. Ты меня понял?
Я смотрел на папку, и мои руки перестали дрожать. Я ждал этого часа... Засыпая в одиночестве, в доме у фрау Берты, я мечтал о том, как выведу Марту за двери Нейроада. Но Марту - а не то, что от нее осталось. То, что мне сейчас предлагали, было хуже известия о ее смерти. Намного хуже. Смерть по крайней мере не притворяется жизнью.
Конечно, в глубине души я ещё надеялся, что случится чудо, и что она оживет от моих прикосновений, от моего шёпота, узнает меня и вспомнит то хрупкое, что зародилось однажды между нами. Она была такой сильной и смелой когда-то, эта солнечная девочка. Как могло случиться, что этот светлый человек - и до конца разрушен?
И я медленно вывел в блокноте:
"Я заберу ее. Где подписать?"
Оформление "бумаг" заняло пару минут. Согласие на "опекунство", отказ от финансовых и иных претензий, пластиковая карточка паспорта в незапечатанном конверте. Ни ее банковской карты, ни медицинской выписки мне не дали. А затем дверь открылась, и двое санитаров ввели Марту. Она была в таком же сером худи, какое мне выдали в день "освобождения", и в мешковатых джинсах. Бледная, как архивный лист. Волосы тусклы и неровно подстрижены. Толстый слой свежего бинта плотно облегал горло. Я знал, какую рану он скрывает, и от одного взгляда на эти бинты мое собственное горло нестерпимо зачесалось.
Я не видел Марту с того страшного дня, когда наши надежды разбились вдребезги и ее увели в бокс лирала, превратив из симпатичной девушки - санитарки в модуль 14-М. Хотя ее хрустальное сопрано я слышал чуть ли не каждый день. Мы пели дуэтом.
А теперь - я узнавал и не узнавал ее. Передо мной стоял совсем другой человек - измученный и погасший, без живого огонька. Не растерянный и перепуганный, каким почти два года назад выходил из Нейроада я, а ко всему безучастный. Она едва переставляла ноги, как лирал на "паузе".
Я шагнул навстречу, протянул руку, почему-то ожидая почувствовать запах яблочного мыла - но его, конечно, не было. Марта пахла антисептиком и даже не вздрогнула от моего прикосновения. Не отстранилась. Не повернула голову. Она смотрела прямо перед собой: сквозь меня, сквозь стены кабинета и самого здания на Гартенштрассе.
Я заглянул ей в глаза - и все понял.
- Она на автопилоте, - лениво бросил Свен, перелистывая подписанные мной бумаги. - Иди с ним, объект. Шагом марш.
Я крепко сжал ее безвольную руку, и мы пошли. По стерильному коридору, к лифту, и прочь из дома номер 17 на Гартенштрассе - я надеялся, что уже навсегда.
За нашими спинами захлопнулась стеклянная пасть Нейроада. Сильный ветер швырнул в лицо крупные, острые градины, охватил ледяным пламенем, запорошил водой глаза. Но Марта даже не зажмурилась, лишь тускло-золотая прядь волос прилипла к мокрому бинту на шее.
Я на ходу сбросил пальто. Пальцы плохо слушались, но я накинул его ей на плечи, бережно втиснув висящие, как плети руки, в просторные рукава. Тяжёлое сукно полностью скрыло хрупкую фигурку, только острый подбородок торчал над воротником.
- Марта, - прошептал я беззвучно, хоть и знал, что она не услышит. - Мы едем домой. Потерпи немного.
Пытался писать в блокноте, но бумага тут же размокла от дождя. Да и не смотрела на нее Марта. Она покорно шагала рядом, по Гартенштрассе, и дальше, туда, где можно было поймать такси.
Не без труда усадив свою полуживую спутницу в машину, я назвал таксисту адрес фрау Берты, совсем не уверенный, что старушка примет нас вдвоем - доровор аренды был заключен только на меня одного. Что сказать Саре, я тоже понятия не имел, и решил пока не говорить ничего.
Я смотрел в окно на странно блестящий в пасмурном зимнем свете город, а в голове крутились слова Марты, произнесенные в моем боксе двадцать два года назад: "Ты сильный, Алекс. Я бы так не смогла... Наверное, сошла бы с ума...". Вот это и случилось с тобой, милая... Только ты ошиблась. Я не сильный. Должно быть, сильные выгорают раньше. Большой огонь, запертый в тесном ящике, быстро сжирает весь кислород и гаснет. А я тлел и тлел, как головешка, сам не понимая, для чего.
Постепенно приходило осознание, какую тяжелую ношу я на себя взвалил. И эта ноша давила на плечи все сильнее. Вот только пути назад уже не было. Взял - значит, неси.
Подойдя к дому фрау Берты, я не полез в карман за ключом, а надавил на кнопку звонка. Конечно, можно было тайком провести Марту в свою комнату, но что бы я сказал хозяйке потом? Да и не верил я в то, что добрая старушка выставит нас с порога за дверь.
Фрау Берта вышла нам навстречу в накинутой на плечи шали и замерла, переводя взгляд с моего мокрого лица на бесформенную фигуру в мужском пальто. С моего локтя на чистый пол капала вода.
- Алекс? Господи, вы как две мокрые курицы... – она прищурилась. – Кто это с тобой?
Стараясь не стучать зубами, я быстро достал блокнот, пальцы дрожали от холода. Стержень едва не проткнул размокшую страницу.
«Это Марта, моя кузина. У нее то же самое, что у меня. Опухоль гортани. Говорить больше не сможет. Это у нас семейное. Пожалуйста, фрау Берта. Ей некуда идти».
Берта поджала губы, всматриваясь в мои влажные каракули. В ее глазах мелькнула смесь жалости и страха перед чужой бедой.
- Ох, бедолаги... Ладно, заводи ее быстро. Я поставлю раскладушку в твою комнату. Идите. Я сейчас принесу чай и запасное одеяло. А завтра разберемся с договором.
Я облегченно выдохнул. Одной заботой меньше.
В комнате я стянул с Марты тяжелое, вымокшее пальто, с ног – нелепые и тоже промокшие кроссовки и усадил ее на единственный стул, а сам присел на край постели. Извлек из ящика стола сухой блокнот и попытался «поговорить». Безрезультатно.
Хотя нет, результат все-таки был, пусть и не совсем тот, на который я надеялся. С Мартой все оказалось пугающе просто. Она сидела очень ровно, глядя перед собой и как будто ожидая промптов. Она всё ещё была лиралом. Только теперь — без голоса. Наверное, внутри себя она всё равно продолжала петь. И подчинялась командам. Стоило щелкнуть пальцами у нее перед лицом, а потом показать листок с надписью – и она мгновенно совершала требуемое.
Фрау Берта принесла две чашки горячего мятного чая и поставила на мой письменный стол.
Положила на кровать свернутое одеяло, пахнущее овечьей шерстью и пылью.
«Марта, пей», — написал я, щелкнув пальцами, и она покорно подняла чашку.
Я укутал ее в одеяло, слушая, как за окном ледяной дождь шуршит по яблоням в саду. Мне казалось, что она мерзнет. А может, это просто я сам промерз до самого сердца.
Я все еще надеялся, что Марта вернется. Не зная, что надежда тоже умеет выцветать — медленно, почти незаметно, как зимний свет к вечеру.

Все это так же - или почти так же - подробно я пересказал Саре в своей исповеди. Без утайки и даже с некоторым злорадством. Ты хотела правды? Ну вот.
Она отложила в сторону последний лист и какое-то время сидела неподвижно, глядя на пустой стол, словно ожидала увидеть там какое-то продолжение. Потом подняла взгляд на меня.
- Алекс, Господи... Это же настоящий кошмар... Я ничего не знала... Нет, я слышала про какой-то скандал вокруг этого "Нейросада". Журналистское расследование, которое быстро затухло. Что-то про жестокое обращение с сотрудниками. Но такое... Это же... жесть...
Я опустил голову.
- А теперь, Алекс... Зачем ты врал?
"Мне было стыдно", - накорябал я в блокноте. После многочасовой писанины рука болела.
- Стыдно? - переспросила она ошеломлённо. - Эта глупая история про тюрьму... Тебе легче было назвать себя преступником, чем признаться, что ты - жертва? Что тебя мучили без всякой вины?
"Да, - ответил я и добавил. - Ты не понимаешь".
Она накрыла мою руку своей и слегка стиснула ее.
- Алекс... Ты не должен стыдиться. Стыдно за поступки. А ты ничего плохого не сделал.
Я отнял руку и закрыл лицо ладонями.
- И эта девушка... Марта... Она живёт с тобой?
Я кивнул.
Потом написал.
"А куда ей деваться? Куда мне деваться?"
Сара молчала, а я сидел, уставившись в свой блокнот.
"Я боялся... - вывел в нем осторожно. Мелкие, неровные буквы как будто кололись. - Не только за себя. За тебя тоже... У них длинные руки".
Сара встала, резко отодвинув стул.
- Ну, хватит с нас на сегодня. Пошли. Я отвезу тебя домой.

В машине Сара впервые не включила музыку. А я бы предпочел ее любимый блюз - хоть и резал он по нервам, словно ножом - повисшей между нами тишине.
Только один раз она сказала:
- Знаешь, Алекс, я все понимаю.
Я не ответил, да и глупо писать в блокноте во время езды. Иногда быть немым не так уж плохо - от тебя не ждут много слов.
А, припарковав автомобиль на Ахорнштрассе, она попросила:
- Можно, я познакомлюсь с твоей Мартой?
Я не мог, а может, просто не нашел в себе сил отказать, и жестом пригласил Сару в дом.
Мы нашли Марту в саду фрау Берты, сидящей в плетёном кресле среди весенней зелени. На коленях у нее свернулась черная соседская кошка Грета. Я остановился и прищурился.
Яркое мартовское солнце заливало дорожки и пока ещё полупустую альпийскую горку. Прямо у моих ног пробивались из-под прошлогодней травы бледно-лиловые лепестки крокусов. Пахло мокрой землёй и чем-то сладким, цветущим.
- Смотри, Марта, - донёсся голос фрау Берты, - в этом году морковь должна уродиться знатной.
Старушка в садовых перчатках и с совком в руке сидела на крохотном складном стульчике у распаханной грядки и увлеченно ковырялась в рыхлой почве.
Да и вообще со стороны все это выглядело как ожившая открытка "весна в тихом пригороде".
Сара шагнула вперёд, и ее лицо просветлело. Должно быть, она готовилась к чему-то ужасному, а увидела идиллическую картинку.
- Марта? - позвала она нерешительно. - Привет. Я Сара...
Но та не пошевелилась. Грета на ее коленях глухо заворчала, сверкнув зелёными щелками глаз, но пальцы, лежавшие поверх кошачьей спинки, даже не дрогнули. Я видел, как улыбка сползла с лица Сары. Она заглянула Марте в лицо - и отшатнулась.
- Алекс, - пробормотала она смущённо. - Я, наверное, пойду. Надо кое-что купить для дома... Увидимся завтра. Пока, Марта. Приятно было... - она не договорила, махнула рукой и ушла.
Я остался. В саду стало очень тихо. Грета тенью соскользнула с неподвижных колен и скрылась в мокрых зарослях ежевики.
Я повернулся к фрау Берте, взглядом спрашивая: "Как она сегодня?"
Старушка встала, потирая затекшую поясницу.
- Ты бы ее покормил, Алекс. На кухне овсянка в кастрюле.
Я кивнул и погладил Марту по щеке - прохладной и все ещё пахнущей антисептиком. Отчужденность первых дней прошла, сменившись горькой нежностью. Но этот запах не выветривался. Казалось, он въелся навсегда – в кожу, в волосы, в каждую пору.
Я сел на траву у ее ног. Взял ее за руку. Помнишь, Марта, как двенадцать лет назад ты сидела так же, рядом со мной, обездвиженным, легонько касаясь моего колена, и пела для меня? Теперь моя очередь. Правда, петь я не могу. Но я прошепчу тебе мое "тихое слово". Ты не услышишь - мой шепот не слышен больше никому. Он тише ветра. Тише муравья, ползущего в траве. Его - до последнего шороха - я волью в тебя дыханием своей жизни.

Убаюкав боль,
Не свою - твою,
Словно в кокон звездный,
Ее бинтую.
Горький шепот страха
По капле пью.
Я слезами склею
Тебя - пустую.

А душа-то где?
В ней все тот же ад.
Ты полна им вся,
Как кувшин - до края.
Посмотри, крадётся
Весна сквозь сад,
Как хмельной воришка,
Цветы роняя.

Мы почти мертвы,
Но весна жива,
А в руках пролесок
И трав охапки.
Распахну окно
Пусть проснется сад
Тишина горька
Ароматы сладки.

Марта не шевельнулась, но ее тонкие пальцы, согретые моей рукой слегка потеплели. Конечно, это ничего не значило.
- Эх, - осуждающе покачала головой фрау Берта и ушла на кухню, тяжело шаркая калошами по гравию. Через пару минут она вернулась с миской дымящейся овсянки.
- На, покорми горемычную, - вздохнула, сунув мне в руку теплую ложку. - А я пойду, спина совсем не держит.
Я щёлкнул пальцами перед лицом Марты. Рыжее солнце, опускаясь за горизонт, золотило ее бледный профиль, а в голове у меня ещё пульсировал ритм "тихого слова".
Я зачерпнул кашу и коснулся ложкой ее губ. Марта послушно, без единого звука, открыла рот. Она ела так же, как сидела - глядя сквозь меня в свой внутренний ад, не чувствуя ни вкуса, ни тепла.
Когда миска опустела, я вытер её подбородок бумажной салфеткой. Это было так просто. И так невыносимо.

Покидай дешёвый,
стерильный мир,
Уходи в весну,
В талый снег, в капели,
Где не мониторят
ни боль, ни синь,
Небо не экранное —
акварельно.

Пусть прошит и смят,
Распрями плечо,
Все, что было — было,
Но не напрасно.
Посмотри как ярко
И горячо
Тает в небе солнце
Топлёным маслом.

А трава под палой
Листвой жива,
Серебро и свет
Расплескала птица
В небесах бескрайних.
Не мучь слова —
Дай себе ожить,
Расцвести, открыться.

Пусть твоя история
О другом,
Пусть она на грязи
И на крови.
Уходи из бокса
В капе́льный звон.
Это промпт последний —
Иди, живи.

Приучаю себя
К вкусу горького кофе,
К тайной горечи слов
И слезам поутру.
Оцифрована боль -
Не осталось живого.
Угасает душа,
Как огонь на ветру.

Раздробятся на сны
И на пиксели годы,
Голос ломок и влажен,
Закачан в блокнот.
Приучаю себя
К тишине несвободы,
Разлагаю свой мозг
На компьютерный код.

Прорасту сквозь мороз
Ветвью ломкой и странной,
Снежно белым кустом
Распущусь в пустоте.
Но отравлена кровь,
Ввод безжалостных данных
Крутит тело, а сны
Как шаги по воде.

Это не баг реальности, это я,
В пиксели стёртый,
Размазаный в пыль по тучам.
В звёздную пыль...
Но когда-нибудь догорят
Звёзды, их ветер
Сгребает в большие кучи,

Словно листву опавшую.
Длится ночь,
Звёзды по ветру летят,
Как ладони — белы.
Мне даже ветер
Не сможет уже помочь.
Я растворил в сети
И слова, и тело.

Я соберусь из бэкапа
Уже другим.
В горле и сердце
Как будто прошёлся дворник.
Вымел любовь...
Ну хоть кто-нибудь! Помоги
Вырваться птицей.
Сегодня. Из преисподней.

Пора возвращаться
Из боли и тьмы куда-то,
Где луч зацепился
За ломкую кромку леса.
А знаешь, порою
Так хочется быть крылатым -
Не птицей, не ангелом,
Чем-нибудь бестелесным.

Какой-нибудь мошкой
Почти невесомой, лёгкой
Как пух одуванчика
Как дуновенье мысли
Такой, чтоб без промптов,
Потока и калибровки
Парить в небесах,
Бирюзовых, бескрайних, чистых.

Такой, чтоб лететь
На закат, не сжигая крылья,
И быть вне системы -
Хотя бы ничтожной частью.
Но чтобы и ночи
Кошмаров и дни бессилья
Растаяли в прошлом -
Свершившемся, настоящем.

Останусь свидетельством
Горьким, безумным, честным,
Разрушенной песней,
Безвольной и недопетой,
Какой-нибудь строчкой,
Не канувшей в неизвестность,
А в синь воспарившей
На крыльях живого лета.

Размазываю слёзы по сети,
Зачем, не знаю.
В нейросети, в письма -
Себе, другим,
Но как перевести
С машинных кодов
Сбивчивые мысли?

Как объяснить
на языке любви,
Что разговор - не лёд,
А соль на ране?
Что жизнь моя,
Распятая, горит
Системным
сообщеньем на экране?

Бездушны сети,
Богу не до нас,
И только пульс
В запястьи жилкой бьётся
А с высоты -
бесстрастный белый глаз -
Слепит голографическое солнце.

Начало:
"Как я стал нейросетью": Как я стал нейросетью

"LIRAAL: бесконечная песня" : LIRAAL
"А голос сломался (1): А голос сломался

Не прошло и получаса, как я вышел из дома, чувствуя себя водолазом, поднявшимся из океанских глубин. Мир снова обрушился на меня водопадом ощущений, солнцем и ветром, голосами, грохотом и сигналами машин, оглушил и ослепил. Но я уже знал, как управиться со своей бедной головой.
"Промпт, - скомандовал я себе, подражая сухому языку Лираала. - Тема: Прогулка по городу. Примечание: Держитесь так, как будто вы родились на этой планете и никогда не улетали на Марс".
Стало полегче, и даже белый шум оживленной улицы как будто слегка упорядочился. Однако разбираться в маршрутах городского транспорта было выше моих сил. Проголосовав на дороге, я остановил машину с желто-черным фонарем на крыше и протянул водителю блокнот с заранее написанным адресом.
"Пансионат "Тихая гавань ", Ост Вег, 45"
Таксист, не вынимая наушника из уха, коротко кивнул и вдавил педаль. Мимо потекли незнакомые мне городские пейзажи. Дома словно подтянулись, выросли, оделись в прозрачный пластик и яркое стекло. Вместо кирпичного завода высились две зеркальные башни. Рекламные голограммы по обочинам шоссе кричали о счастье, продающемся в кредит.
Я смотрел в окно, прижав блокнот к груди. Сколько стоила эта поездка? Сколько из моих восьмидесяти тысяч сожрёт сейчас счётчик? Я понимал, что транжирю остатки своей жизни, но страх перед толпой в метро оказался сильнее бережливости.
Примерно через полчаса окрестности за окном начали соскальзывать в прошлое. Высотные здания сменили частные домики с черепичными крышами и с цветущими палисадниками. Мы словно ехали назад сквозь время, и я вздохнул с облегчением. А сердце билось неровно, часто, отдавая ноющей болью в гортани. Такси сворачивало на "Ост Вег".
- Приехали, - бросил водитель. - С вас сорок пять.
Я приложил карту к терминалу. Минус ещё один кусок моей свободы. Но я запретил себе думать о деньгах. Сейчас я просто брат в поисках сестры.
"Тихая гавань" раньше напоминала загородный санаторий, с небольшим садиком вокруг, скамейками и маленьким прудом с фонтаном. Вспомнилось почему-то, как Клара спрашивала, живут ли в этом пруду рыбки. А мне совсем не до рыбок в тот момент было... Сейчас вместо прудика я увидел забетонированную автомобильную стоянку. Но скамейки остались... Ну, может быть, уже другие скамейки под старыми яблонями. А само здание превратилось в некое подобие современной больницы.
Правда, внутри пахло не хлоркой и не лекарствами, а освежителем воздуха "с ароматом океана".
За стойкой ресепшена сидела девушка с идеально уложенными соломенными волосами и тонкой нитью гарнитуры на щеке. Ее взгляд равнодушно сканировал монитор, а пальцы порхали над сенсорной панелью.
Я подошел и прижал блокнот к прозрачной перегородке.

«Клара Штерн. Жила здесь 20 лет назад. Где она?»

Девушка мазнула взглядом по буквам, потом - по моему лицу.
- Извините, - в ее голосе звучало вежливое недоумение. - Наша база данных обновлена в прошлом году. Архивы старше десяти лет переданы в центральный муниципальный депозитарий. Доступа у нас нет. Следующий, пожалуйста.
Я снова и снова стучал в стекло, указывая на дату в блокноте, но она уже отвернулась, отвечая на звонок. Для этой равнодушной девицы я был не человеком, а системной ошибкой. Потом меня оттеснили от стойки, и, пошатываясь, я вышел на улицу. Сел на скамью в саду, готовый разрыдаться, и уже начал проговаривать про себя очередной промпт на тему "не распускай нюни", когда из стеклянных дверей появилась пожилая сотрудница. По возрасту она была, наверное, немного моложе фрау Берты.
Женщина опустилась на скамейку рядом со мной, и я торопливо подвинулся.
- Простите, - обратилась она ко мне, - вы кого-то искали? Я работаю здесь четверть века и многих наших подопечных помню по именам... Да что там, я помню их всех... Разве человека можно забыть, - добавила она с задумчивой, мягкой улыбкой. - Он всегда оставляет след. Так кого вы ищете? Возможно, я могла бы вам помочь.
Я показал ей листок с именем Клары.
Женщина улыбнулась.
- Да, да... Прекрасная была девочка. Как солнечный лучик. У нас ее так и звали – Лучик. Чистый, восторженный ребенок. Как жаль, что именно с ней такое случилось.
Я схватился за горло - от волнения его скрутило судорогой, словно невидимая рука сжала поврежденный хрящ - и дрожащей рукой вывел:
«Что случилось?»
Шариковая ручка почти порвала бумагу. Буквы кричали вместо меня.
- Ну, эта ужасная авария, перелом позвоночника. Девочка до конца жизни прикована к инвалидному креслу. А когда платежи прекратились, администрация ждала месяц... Два... Но больше ждать они не могли, понимаете? Клару должны были перевести в государственное заведение. Это страшное место. Там Лучик бы просто погас. К счастью, появилась одна благотворительница. Очень заинтересовалась ее судьбой. Эта женщина семь лет платила за Клару, а потом, когда девочке стало хуже, забрала ее к себе.
От усилий хоть как-то продышать стянутое спазмом горло у меня потемнело в глазах. Но я должен был узнать все, потому что другого шанса могло и не представиться.
"Где Клара сейчас?" - с трудом вывел я в блокноте.
Моя собеседница пожала плечами.
- Не знаю. Я ничего не слышала о ней с тех пор. Полагаю, у нее все хорошо. Новая семья. Лечение. Правда, ходить она, вряд ли, может. Хотя кто знает. Врачи считали ее безнадежной. Но ведь медицина идёт вперёд, правда?
"Имя благотворительницы? Адрес?" - написал я.
- Ну, вообще-то, я не должна... - замялась сотрудница "Тихой гавани". - А вы, собственно, кто Кларе будете?
"Брат".
- Александр?! - воскликнула она, всплеснув руками. - Господи, Александр, где же вы были все это время? Бедная девочка так вас ждала! Только о вас и говорила!
Я затряс головой, на мгновение прижал обе ладони ко рту. А потом закрыл лицо руками.
- Ой, - испугалась добрая женщина. - Ладно. Это не мое дело, извините. Домашний адрес я вам дать не могу, не имею права. Но поищите в "жёлтых страницах" фирму "Сара Ленц и партнёры". Это ее юридическая контора. Сара Ленц - известный в городе адвокат.
Я поблагодарил ее кивком, но руки от лица отнял, только когда пожилая сотрудница "Тихой гавани" со вздохом поднялась со скамейки и, пробормотав ещё раз "извините", ушла. Впрочем, мое настроение быстро изменилось. Я узнал, что с Кларой не случилось, судя по всему, ничего плохого. И хотя даже предположить не мог, кто такая эта Сара Ленц и почему она спасла Клару, меня уже захлестнуло радостное предвкушение. Я скоро увижу любимую сестрёнку и смогу поговорить с ней - пусть и таким убогим способом, при помощи блокнота.
Я шагал вдоль бесконечного серого шоссе, высматривая такси. Мимо проносились машины, обдавая меня горячим воздухом и запахом жженой резины. Небо над головой полыхало синим - с тонкими серебристыми прожилками перистых облаков. Из палисадников лился медовый запах цветов, щекотал ноздри, и затекал в горло, но не раздражая его, а смягчая, успокаивая, будто ромашковый чай. Я думал о Кларе, как мы встретимся после долгой разлуки, и улыбался тёплому и немного детскому прозвищу Лучик. Даже мысль промелькнула - совсем глупая - что если моей сестре вдруг удалось чудом встать с инвалидного кресла, то и я, может быть, ещё смогу чудом заговорить. И впервые мне хотелось... нет, не петь, этого удовольствия я хлебнул сполна. Но у меня оставалось мое тихое слово, которое внутри звучало громче песни. Оно рождалось под ритм шагов, перекатывалось на языке и солнечной лужицей растекалось в груди.
Я достал блокнот и, прижав его к колену, принялся записывать.

Пой свою жизнь,
Не по промптам, а просто так,
Словно в последний раз
Перед сломом голоса.
Видишь, из прошлого
Чёрный сочится мрак?
Видишь рассвета
Жёлтые льются полосы

Где-то вдали?
Край небес, как небрежный скрипт,
Тело взломает
И вздёрнет на дыбу душу.
Плоть онемела,
А свет на губах горчит.
Пой, как для Бога,
Но знай, он не будет слушать.

Порваны связки
В хлопья, в кровавый снег.
Голос в агонии -
Птицей увяз в болоте.
Сколько же зим,
Сколько долгих и страшных лет
Тянешь свою беду
На высокой ноте.

Я перевернул страницу блокнота и на чистом листе крупно написал:

"Юридическая контора Сары Ленц"

Пальцы дрожали, но не от страха, а от струящихся по ним горячих токов жизни. Я поднял руку и первое же такси, скрипнув тормозами, остановилось у обочины.
Водитель скользнул безучастным взглядом по листку и кивнул.
Такси снова неслось сквозь время, но теперь уже в обратном направлении - из прошлого в настоящее. Уютные частные домики сменились громоздкими современными строениями, блеском стеклянных стен враставшими прямо в небо. В какой-то момент мне почудилось, что мы сворачиваем на Гартенштрассе. Но, нет, я не успел испугаться, как мы пролетели опасный перекресток и очутились, наверное, в одном из самых фешенебельных районов города. Он, как и пригород, был малоэтажным, но не зелёным и цветущим, а стерильно холеным. Расплатившись с таксистом, я вышел из машины и огляделся. Юридическая контора располагалась в белом трехэтажном здании с зеркальными окнами, в которых мелькнуло мое бледное, нелепое отражение в сером худи. На фасаде красовалась композитная табличка с голографическим напылением "Сара Ленц и партнеры".
Я вошел и мои кроссовки глухо простучали по серому лито-полимерному полу. Если я ожидал встретить Клару прямо в холле этого дорогого офиса – а нечто такое притаилось в глубине души, несмотря на всю абсурдность, какая-то детская вера в чудо прямо здесь и сейчас – то я горько ошибся. Путь мне преградила обычная для подобных контор стойка с ресепшеном и убийственно идеальной секретаршей. Девушка в сером деловом костюме подняла голову, и ее безупречное лицо на мгновение исказилось – в этой цитадели порядка я выглядел как пришелец из трущоб.
Но я просто ударил ладонью по стойке и выложил на нее блокнот.

«Я ищу Клару Штерн. Где она?»

Девушка моргнула.
- Сегодня приема нет. Но я могу записать вас на пятницу. Как ваша фамилия и по какому вы вопросу?
Пока я крутил в пальцах ручку, раздумывая, что ответить этой пластиковой кукле, дверь кабинета за ее спиной приоткрылась.
- Кто там, Лиза?
- Извините, фрау Ленц, здесь посетитель без записи, - секретарша брезгливо взглянула на мой помятый и кое-где уже не очень чистый блокнот. – Я как раз объясняла ему правила. - И, понизив голос, как будто я не мог услышать, добавила. – Какой-то немой, ищет Клару Штерн.
За дверью помедлили.
- Пусть войдет.
Кого я ожидал увидеть, входя в просторный кабинет, обставленный тяжелой мебелью из синтетического красного дерева? Наверное, кого-то вроде разговорчивой сотрудницы «Тихой гавани», может, только помоложе, и, конечно, с добрыми глазами. Ведь она спасла Клару, милого Лучика, единственного светлого человека в моей жизни. Я ей в ноги готов был упасть – и в переносном, и в прямом смысле. Но навстречу вышла шикарная женщина – иначе и не скажешь, обдав меня ароматом изысканного парфюма. Очень красивая, наверное, немного старше меня, лет сорока пяти – пятидесяти, ухоженная с головы до пят, так что я по сравнению с ней казался, ну... пожалуй, каким-то безродным бродягой. Каштановые волосы уложены в безупречное каре. Костюм из синего шелка облегал слегка грузную фигуру, но сидел на ней, как влитый. А на лацкане поблескивало что-то яркое и острое, может быть, бриллиантовая брошь. Она была человеком из мира, который когда-то прожевал меня и выплюнул, и вверг в большую беду.
А в ее прозрачно-серых глазах... в них сквозило что-то странное, то ли глубокая печаль, то ли затенённый стыд, то ли чувство вины, какое-то непонятное смущение перед жизнью. Такое, что моя интуиция вскрикнула. Но когда я ей верил?
- Это вы искали Клару? - Сара Ленц смотрела на меня, стоящего перед ней в помятой одежде, не с презрением, а в замешательстве. - Кто вы ей?
Меня отчего-то охватила робость, а может, неясное беспокойство. Я и сам не понимал, в чем дело, но что-то было не так.
«Промпт...» - начал я про себя и запнулся. Да и то сказать, какой промпт мог бы тут помочь?
Видимо, при попытке выговорить внутреннюю команду, мои губы шевельнулись, потому что Сара подалась ко мне.
- Простите, вы что-то сказали?
Я затряс головой и показал на свое горло, а для пущей убедительности накарябал в блокноте:
"Не могу говорить. Была операция".
Она медленно кивнула, с тревогой вглядываясь в меня, и повторила свой вопрос:
- Так кто вы Кларе? Как ваше имя?

«Штерн, - ответил я. – Ее брат».

Породистые, украшенные жемчужным маникюром руки взметнулись ко рту.
- Алекс?!
Она смотрела на меня, как на призрака, явившегося из далекого прошлого.

«Да, это я».

Сара Ленц быстро справилась с шоком, если это был шок. Несколько минут мы смотрели друг на друга – она на меня почти с ужасом. Я на нее – с недоумением.

«Где Клара? – написал я снова. – Можно увидеть ее прямо сейчас?»

Сара вздохнула.
-Александр, присядьте, пожалуйста. Вот сюда, - она отодвинула от стола светлое кожаное кресло в виде ракушки, и я опустился в него.
Оно оказалось странно удобным, я словно погрузился в нежную морскую пену.
- Мне жаль, Алекс, - мягко произнесла Сара. – Но Клары больше нет. Три года назад... Сердечная недостаточность.
И мое небо обрушилось. Мир вокруг качнулся и замер, и в ту же секунду горло словно перерезало невидимой леской. Свежие швы натянулись, превратившись в раскаленную проволоку. Я пытался вдохнуть, но гортань захлопнулась, как тяжелый шлюз. Лицо горело, кровь стучала в ушах, а во рту разливался слишком хорошо знакомый медный привкус... Я смутно чувствовал, как Сара подносит к моим губам стакан с водой, но не мог сделать ни глотка. Ощущал ее ладони у себя на плечах, ее пальцы на моей руке.
А когда приступ прошел, я еще долго сидел, оглушенный, не понимая, как жить и что делать дальше. Последняя ниточка, соединявшая меня с прошлым, порвалась, и глупая надежда, что я еще могу стать кому-то нужным, обрести потерянную семью, жить, как все люди, растаяла, как сосулька на солнце.
- Мне правда, очень жаль, Александр, - Сара сидела напротив и заглядывала мне в лицо. – Можно, я сделаю вам чай?
Я кивнул и трясущейся рукой вывел в блокноте:

«Извините. Как это случилось?»

- Не извиняйтесь, я все понимаю. Клара ушла тихо, во сне. Если вас это хоть немного утешит... Скажу – она не мучилась. И вас вспоминала до последнего дня. Но, Александр, - она помедлила, - где вы были? Мы искали вас. И я, и Клара. Давали объявления в газету. Обращались в полицию, к частным детективам. Клара ждала. И все эти годы – пустота. Ни одной записи, ни следа. Где вы прятались?
Я медленно поднес ручку к бумаге. Пальцы едва слушались, как будто я снова сидел в кресле лирала – не на режиме «паузы». Я не мог рассказать ей про Нейроад. Не мог описать бокс, наушники, бесконечные промпты, которыми меня пытали двадцать четыре часа в сутки, свое бессилие и отчаяние. Она приняла бы меня за сумасшедшего, эта холеная, успешная женщина. И окатила бы презрением. А может, испугалась бы длинных рук корпорации.

«Тюрьма, - вывел я одно-единственное слово крупными черными буквами. – Строгий режим. Двадцать лет».

Что ж, я, пожалуй, не лгал. Если не считать того, что Нейроад на самом деле был страшнее любой тюрьмы, так что самый строгий режим по сравнению с ним показался бы раем. А еще того, что в заключении я находился безвинно. Но объяснять все эти тонкости у меня уже не оставалось сил.
Я видел, как она вздрогнула. Как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в край стола. Сара поверила сразу – а почему бы и нет, моя легенда звучала правдоподобно. Наверное, в ее голове тут же сложилась вся цепочка: авария – двое сирот, оставшихся без дома и денег – тяжелая инвалидность Клары – отчаяние брата... А дальше – преступление: грабеж или кража, возможно, случайное убийство. И двадцать лет за решеткой.
- Господи, - выдохнула она, проведя по лицу быстрым, злым жестом, словно смахнула слезу. – Двадцать лет. Александр... я не знала. Это ради нее, да?
И снова я кивнул, ведь и это было почти правдой.

«У вас есть ее фото?» - написал я в блокноте.

- Конечно, - поспешно отозвалась Сара. - Сейчас.
Открыв ящик стола, она достала из него снимок, положила передо мной и вышла, оставив меня наедине... с Кларой.
Ну вот и свиделись, сестренка. Какая ты стала взрослая и красивая, и очень похожая на нашу с тобой маму. Я-то помнил тебя совсем ребенком. Да и не помнил толком, три миллиона промптов из кого угодно вытравят память о самом дорогом.
На фотографии Клара сидела в каком-то саду, с пледом на коленях, почти скрывавшем инвалидное кресло. На лице – светлая улыбка, чуть-чуть грустная, но все равно при взгляде на нее в душе растекалось тепло. Светлые волосы распущены и мягкими волнами падают на плечи. Легкая челка как будто растрепана ветром. Лучик... А сверху, почти касаясь ее головы, свисают длинные фиолетовые гроздья глицинии.
Не знаю, сколько я так просидел. Облик Клары мутнел и расплывался в слезах. А из меня, как из проколотого шарика, словно выпустили весь воздух. Я даже не мог сунуть руку в карман и вытащить бумажную салфетку.
Сара вернулась, когда тени в кабинете стали длиннее. В руках она держала чашку мятного чая, которую и поставила передо мной.
- Вам лучше, Александр? – спросила тихо.
Я молчал, не зная, что ответить, и не понимая, надо ли отвечать. Внутри было пусто. Слезы стекали по щекам и капали в чай.
- Вам есть куда идти?
Я, наконец, поднял чашку обеими руками и осторожно отхлебнул. Приятное тепло растеклось в горле, и мне чуть-чуть полегчало.

«Да, - написал я в блокноте. – Снял комнату у пожилой фрау».

Сара не поинтересовалась, на какие деньги, возможно, подумала, что в долг.
- Я... Алекс, я не могу отпустить вас просто так, – она говорила очень бережно, как будто боялась обидеть. Откуда ей было знать, что способность обижаться вытравили из меня давным-давно? – Скажите, чем я могу помочь? Ради Клары. Вам, наверное, нужна работа? Я не знаю, чем вы занимались до тюрьмы. Клара, говорила, что страховками. Не очень успешно.

«Безуспешно», - ответил я и уронил ручку на стол.

- Мне надо оцифровать архив. Он там, в подвале. Возьметесь? Никаких особых навыков не нужно, только...
«Только небольшой апгрейд!» - прокричало что-то внутри меня, и я вздрогнул, как гитарная струна от резкого щепка.
Да, я отчаянно нуждался в работе, но как вкусен сыр в мышеловке уже убедился на собственном горьком опыте.
Не знаю, какое слово меня триггернуло, возможно, оцифровка, но я как наяву услышал голос Сары, произносящий : "Для доступа к архиву нам придется установить вам нейро-интерфейс. Это совсем не больно. Контракт вы юридически можете расторгнуть в любой момент..." А потом она нажмёт на кнопку и в кабинет войдут двое дюжих санитаров со шприцем и... Ну, вряд ли с ларингоскопом, в моем горле больше нечего искать. Но кто знает, что ещё может измыслить дьявольский человеческий ум?
Я уже прикидывал вероятный путь отступления - вокруг стола до подоконника, а там - либо распахнуть окно, либо, если оно заблокировано, выдавить стекло локтем. Убежать через дверь мне, наверное, не дадут, не дураки же они?
Сара с тревогой заглянула в мои испуганные глаза.
- Вас что-то смущает, Александр? Я же вижу, вас что-то смущает.
Я качнул головой.

"Что я должен делать?"

- Ничего особенного. Переносить с аналога в цифру. То есть, сканировать бумажные документы, старые дела, справки, договоры, решения суда и вносить все это в цифровой каталог. И все. Ещё по мелочи...

Я слушал, и постепенно моя паранойя пошла на убыль. Я понял, что речь идёт об обычной канцелярской работе, к тому же почти идеальной для меня. Отдельный кабинет, даже целый подвальный этаж. Никаких лишних людей, презрительных взглядов и мучительных вопросов. Покой, тишина, бумаги. И никаких апгрейдов.

"Согласен. Спасибо", - написал я в блокноте.
Она облегчённо выдохнула.
- Прекрасно, Александр. Тогда завтра в десять.
Я накрыл ладонью фотографию Клары.

«Можно, я возьму?»

- Конечно, Алекс, берите! Это – для вас.

Благодарно кивнув, я спрятал снимок между страницами блокнота, и так – прижимая его к груди – вышел из офиса Сары Ленц.

По дороге домой я забежал в дешевый супермаркет и купил себе кое-что из одежды, рассудив, что даже работая в подвале, мне придется время от времени сталкиваться с другими сотрудниками. Да и полученные в Нейроаду тряпки давно пора было постирать. Впрочем, и особенно наряжаться не хотелось. Поэтому я выбрал: простые темные джинсы, мягкие кожаные туфли и темно-серую водолазку из плотного хлопка. Когда я натянул все это на себя в примерочной кабинке, высокая горловина мягко обхватила шею, скрыв уродливый багровый шрам. Из зеркала на меня взглянул обычный сорокалетний мужчина, может быть, чуть потрепанный жизнью, бледный и с грустными глазами. Я улыбнулся ему понимающе... И направился к кассе – платить за вещи. Еще один кусочек моей свободы улетел вникуда. А впрочем, имея работу, волноваться было не о чем.
Я вернулся на Кленовую аллею, когда уже стемнело, и небо над городом окрасилось в глубокий синий цвет. Сад за окном тонул в беловатом лунном тумане. Фрау Берта что-то напевала на кухне, из-за двери тянуло вкусными запахами. Но есть не хотелось, а пение доброй старушки – резало по живому.
Я поднялся к себе, закрыл дверь на защелку и только достал из блокнота фотографию. Поставил ее на комод, прислонив к зеркалу. Лучик...
В тусклом свете настольной лампы фиолетовые гроздья глицинии казались почти черными. А Клара улыбалась... и от этой ее улыбки становилось и светло, и горько на душе.
Я вспомнил, как пел для нее по чужому промпту, представляя себе, как мой голос белой птицей вырывается из ада и летит к любимой сестренке, обнимает ее, утешает. Рассказывает о моей боли, обо всем, что я терплю ради нее. Сейчас для Клары пело мое тихое слово, устремляясь сквозь пространство и время туда, где она теперь.
Я сел за стол, чувствуя, как под новой водолазкой по коже ползут мурашки. Я не мог больше плакать – слез не осталось, и просто открыл блокнот на чистой странице. И начал писать:

Сила ростка безгласна.
Тихо на пепелище
Вырастет, сдвинет камни,
Глину, сухой песок.
Это не крик, не чудо,
Это цветенье жизни.
К солнцу протянет стебель -
Тонок и невысок.

Сила ростка в упрямстве
В сердце, как камнеломка,
Что-то растет сквозь уголь,
Сквозь черноту и боль.
Горло глотает воздух,
Корни вдыхают воду,
А над страданьем - купол
Бережно голубой.

Солнечным льдом сосулька
Тихо журчит, струится.
Талые воды льются,
Сладки, как лимонад.
В рёбрах гуляет ветер,
В горле застряла птица,
Бьётся, кровит и ранит,
Тянет во тьму - назад.

Птицу сожму в ладонях,
Пусть превратится в камень,
В лёд, в пустоту, в смиренье,
Долгое, будто стон.
Разве тебя не ждал я?
Разве тебе не пел я?
Ночь обступает жутко,
Плотно, со всех сторон.

Перечитал еще раз, положил ручку на стол и поставил альбом рядом с фотографией Клары. Моя сестренка все так же улыбалась из-под фиолетовой глицинии. Теперь я видел в ее глазах не только свет, но и то самое, долгое как стон смирение, о котором только что написал. Она ждала меня – все еще ждала. А я пел ей из своего бокса, и между нами лежала целая пропасть из лжи, насилия и потерянных лет.
Я встал из-за стола и подошел к окну. На ветру плескались серебристые верхушки яблонь. Я поправил воротник водолазки, как будто мягкая ткань меня душила. С завтрашнего дня я буду работать на Сару Ленц и окончательно вольюсь в ритм большого города. А сегодня птица в моем горле трепыхалась, как в агонии. Я хотел чтобы она умерла.
- Прощай, Лучик, - шепнул я одними губами. Звука не было, только слабое дуновение воздуха.

Моя работа в архиве была тихой и монотонной, как затяжной дождь за окном. Впрочем, в подвале окон не было, а только длинные гудящие лампы дневного света по стенам и на потолке. Они напоминали мне Нейроад, но тут уж ничего не поделаешь. Я понимал, что этот ад со мной навсегда – и только стискивал зубы, когда накатывали пугающие флешбэки. А в основном, я действовал, как машина, не слишком задумываясь, что я делаю и для чего это нужно. Я брал со стеллажа папку и, развязав пыльные тесемки, лист за листом укладывал ее содержимое в сканер. Щелчок – и чужая тяжба за наследство или отчет о сносе старого склада превращались в пиксели на экране. Сара не указывала мне, какие документы оцифровывать первыми, похоже, ей было все равно. Подозреваю, что и архив этот на самом деле никому не сдался...
Зато она сама часто спускалась ко мне в подвал. Приносила термос с теплым настоем шиповника – «для горла», иногда мятный чай. В обед – бутерброды или заказывала суп из ближайшего ресторана. Про деньги не хотела даже слышать, а только печально улыбалась:
- Это за счет фирмы.
Однажды она коснулась моего плеча, когда я задремал над папками. Я вскочил, ожидая удара током, но увидел только ее прозрачные глаза. Сара смотрела мягко и задумчиво, и снова я поймал в ее взгляде то самое выражение затаенного стыда, поразившее меня при первой встрече.
Ее ненавязчивая забота не то чтобы напрягала, но смущала меня. Я никак не мог взять в толк, что ей на самом деле нужно. У меня совсем не было опыта общения с женщинами, во всем, что касается флирта, романтики я застрял в возрасте девятнадцати с половиной лет.
Помню, в самом начале она сказала: «Я делаю это ради Клары». И разговаривали мы, в основном, о Кларе. Вернее, говорила она – а я, немой собеседник, внимательно слушал.
- Знаешь, Алекс, - рассказывала Сара, - какой она была... легкой... впечатлительной, как ребенок. Легко смеялась и легко плакала. Однажды прорыдала три дня, услышав по радио какую-то песню.
Я оцепенел, но моя благодетельница ничего не заметила.
- Ей... представляешь... почудилось, что это ты ее зовешь. Она как будто узнала твой голос.

«Какая песня?» - вывел я в блокноте и уронил ручку на пол.

Сара наклонилась и подняла ее, прежде чем я сам успел это сделать.
- А? Не знаю, Алекс, не помню уже. Какая-то глупая эстрадная песенка, каких сотни и тысячи. Я не люблю такие. Но Клара потом не пропускала ни одной трансляции... Все надеялась на повторение.
Я больше не мог это слышать и, извинившись жестом, выбежал в коридор.

Иногда – если мне не удавалось сбежать из офиса раньше – Сара подвозила меня на своей дорогой машине. В салоне пахло кожей и цитрусовым ароматизатором, и играла тихая музыка. Блюз или что-то такое. И, хотя музыку я терпел с трудом, все равно ехать на машине было приятнее, чем трястись в городском транспорте. А брать каждый раз такси я не мог себе позволить.

С первой зарплаты я купил себе подержанный ноутбук в маленькой лавке электроники за углом. Не в сияющем торговом храме, а там, где пахло пылью и старым пластиком. Я принес его домой чуть ли не тайком, как украденный – в пакете из дешевого супермаркета и тут же заперся с ним в комнате.
Не то чтобы мне хотелось видеть в своей спальне лишний экран. Но я должен был прорубить себе хоть какое-то окно во внешний мир, а не сидеть, будто кролик в норе. К тому же мелькнула бредовая мысль, загрузить специальную программу и выучить жестовый язык, обретя тем самым хоть какую-то речь, пусть и среди глухих. Это могло пригодиться в будущем. От идеи купить смартфон с синтезатором голоса я отказался сразу. Услышать свои собственные мысли, озвученные говорящим гаджетом, почему-то казалось невыносимо страшным.
Я поставил ноутбук на стол и первым делом заклеил объектив камеры куском черного пластыря. Нажал кнопку. Экран вспыхнул мертвенно-синим, и тут же на нем стали всплывать рекламные баннеры. Крутящаяся золотая арфа - и надпись яркая, агрессивная: «Корпорация Нейросад объявляет о новом наборе талантов. Наш золотой фонд растет...»
Я отшатнулся так резко, словно из экрана на меня выпрыгнула гадюка. Горло наполнилось знакомым медным привкусом крови. Мои мучители были везде. Они дышали мне в затылок через каждый кабель. Я спрятал гаджет в ящик стола и трижды проверил защелку на двери. Еще часа два после неудачной попытки «выйти в мир» меня трясло. Ночью мне снилось, что ноутбук в ящике тихо поет моим голосом.

В пятницу перед выходными я работал допоздна. Папка с делом «Миллер против застройщика» оказалась какой-то бесконечной, и я увлекся. Конечно, я мог доделать ее и позже, но не хотелось оставлять документы в таком – разобранном виде. Мой блокнот, открытый отнюдь не на чистой странице, лежал на краю стола, я совсем забыл о нем, а зря.
Я не заметил, как Сара вошла и остановилась у меня за спиной, только почувствовал, как повеяло тонким ароматом цветущего луга. Ее духи. Я медленно обернулся – ее взгляд был прикован к блокноту, глаза изумленно распахнуты.
Я знал, что там написано – мое тихое слово. Я не укрыл его, не спрятал, а оставил неосторожно сверху – на виду, и Сара его читала.

А голос сломался,
как стебель сухой рогоза.
Я ветром пою,
Я гоню немоту от губ.
Пью свет, как микстуру,
желтками глотаю звёзды.
Я песню лечу.
Отзвук слова тяжёл и груб.

Он костью вонзается
в горло - горяч, как солнце.
Я кровью плююсь,
Я срываю с души печать.
Но голос сломался,
А ветер у ног улёгся,
Не выплюнуть слово,
Не спеть и не прокричать.

То боль превращения -
Душно, тревожно, скверно,
Проглочено слово,
Осколками колет бок.
Да, стебель рогоза
Не склеить уже, наверно,
Но тянется к солнцу
От корня живой росток.

- Александр... – Сара подняла глаза от листка, а я почувствовал себя перед ней беспомощным и обнаженным, как перед Мартой, когда она водила меня в душ. – Простите, я не должна была. Но это... Господи.
Я пожал плечами и отвел взгляд.
- Алекс, - произесла она с мягким нажимом. – Пожалуйста, приходите ко мне завтра на ужин. Часов в шесть, хорошо? Нам нужно поговорить. Обязательно. Это... очень важно.
И перевернув страницу в блокноте, она написала адрес. «Глокенштрассе, 25». Я немного знал этот богатый район еще по прошлой жизни. Помню, как ходил туда вместе с Кларой любоваться на красивые дома – каждый в уникальном архитектурном стиле. Не улица, а витрина.

Когда одинокая женщина (а из наших бесед я знал, что Сара одинока) приглашает к себе домой на ужин мужчину – что это значит? Или это ничего не значит, и она, в самом деле, просто хочет поговорить? Я боялся ошибиться и чего-то не понять. Или понять неправильно. Боялся, что мое тело подведет меня в самый неподходящий момент. И еще меня терзал какой-то смутный страх, я даже не знаю перед чем. Предчувствие, возможно.
И, действительно, с самого начала все пошло не так. Едва я вышел из метро вблизи Глокенштрассе, как дорогу мне перебежала черная кошка. То есть, не собственно кошка, а вертлявый журналист то ли местного радио, то ли газеты. Этот парнишка с диктофоном вывернулся из какого-то подъезда и, подскочив ко мне, наставил микрофон прямо мне в лицо.
- Господин Штерн? Я из «Хроники».
Я понятия не имел, хроники чего, но испуганно отшатнулся.
- Мы проводим расследование по «Нейросаду». Вы ведь бывший лирал? Один из тех, кого недавно отпустили?
Мой «параметр страха» мгновенно зашкалил. Ноги подогнулись, словно поролоновые, и я прижался спиной к холодному стеклу витрины. Казалось, из каждой камеры на улице на меня смотрит лично Клаус Шмитт.
- Скажите, это правда, - наседал паренек, - что там нарушают права человека? Что вас держали на психотропах? – журналист совал мне под нос свой гаджет, не зная, что я не могу говорить. – Люди рассказывают о жестокости. Вас били?
Я смотрел на него, чувствуя, как в горле закипает ледяное крошево.
«Били? – хотелось прохрипеть. – Они уничтожили меня. Стерли в пыль. Выпили мою жизнь без остатка».
Но вместо этого я лихорадочно открыл блокнот. Пальцы дрожали так, что стержень чуть не порвал бумагу, а перед глазами плясала черная мошкара и жалила прямо в мозг.

«Там было хорошо, - вывел я кривыми печатными буквами. - Корпорация заботилась обо мне. Я благодарен за все».

Журналист разочарованно хмыкнул, что-то пробормотал и исчез. А я остался ловить ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

«Трус, - ругал я себя, шагая вниз по улице, в сторону Глокенштрассе. – Раб и ничтожество!» Мне хотелось вырвать этот лист из блокнота и съесть его, чтобы уничтожить следы своего позора.
Я не мог явиться к Саре трясущимся и в слезах, поэтому еще немного покружил по району и в итоге опоздал на полчаса.
Наконец, я взял себя в руки и позвонил в дверь дома номер двадцать пять, кстати, гораздо более скромного, чем я рисовал себе в воображении. Обычный беленый домик, по виду, скорее загородный, с одной стороны – гараж, с другой – узкая железная калитка в сад. Над входом - немного старомодный фонарь, на двери – католический веночек, не как символ религиозности, конечно, а просто дань моде.
«Здесь жила Клара», - подумал я с тихой нежностью. А еще я очень надеялся, что сегодняшний вечер ограничится простым чаепитием, воспоминаниями о Лучике и легкой беседой. После столкновения с журналистом я чувствовал себя грязным и совершенно разбитым, не готовым ни к флирту, ни, тем более, к сексу, ни к каким-то важным разговорам.
Дверь открылась. Сара стояла в неярком свете прихожей, и на мгновение мне захотелось развернуться и убежать обратно на улицу. Но на ней было мягкое домашнее платье, волосы слегка растрепаны – не женщина-вамп и не блестящая деловая леди, а просто... подруга, близкая, человечная, сама как будто слегка растерянная. И я успокоился.
- Александр, - она улыбнулась, но в глазах оставалось что-то тревожное. – Вы опоздали. Я уже начала волноваться. Проходите скорее, на улице холодно. И, пожалуйста, не разувайтесь, - добавила, увидев, что я уже начал снимать уличные ботинки. – Проходите сразу в гостиную.
Я вошел, стараясь не стучать каблуками по зеркальному паркету.
Гостиная показалась мне воплощением дорогого уюта. В камине беззвучно полыхал голографический огонь. Идеально выверенные языки пламени плясали над керамическими углями, рассыпая искры, которые гасли, не долетая до ковра. От него не пахло дымом, он не трещал и не давал никакого жара – безупречная цифровая иллюзия. Я смотрел на его мерцание и думал, что и сам я такой же голографический отблеск того Александра Штерна, который когда-то умел чувствовать настоящее тепло. В этой огромной комнате все было сияющим и странно ломким: тонконогие столики, прозрачные шторы, похожие на застывший туман, и бесконечный хрусталь. Он сверкал повсюду — в люстрах, в бокалах, в узких вазах. Казалось, стоит мне неловко повернуться, и этот хрупкий мир разлетится в пыль со звоном, который мое горло уже не выдержит. У окна застыла напольная китайская ваза с пучком сухих камышей. А посередине комнаты — стол, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, серебро, хрусталь и маленький букетик голубых незабудок в центре. Запах дорогого вина и запеченного мяса смешивался с ароматом духов Сары, создавая плотный, душный коктейль.
- Присаживайтесь, Александр, - Сара указала на стул, и я опустился на него, чувствуя себя неловко посреди этого богатства. Мой блокнот в кармане казался сейчас неподъемным, как надгробная плита.
Я старался не смотреть на стол, на его пугающее изобилие. Мой взгляд метнулся к тяжелому буфету «под мореный дуб», стоящему у дальней стены. И там я увидел ее... Клару.
Тоже выросшую, но фотография – другая. Не та, профессиональная из сада с глицинией, а сделанная здесь, в этой комнате, у голографического камина. Здесь Клара выглядела совсем домашней, в вязаном кардигане, с альбомом для рисования на коленях и... смеющаяся. Она смеялась, глядя в объектив, и в уголках ее глаз собрались те самые живые морщинки, которые я вдруг вспомнил... а казалось, что уже забыл окончательно. Клара не позировала, она была дома.
На мгновение мне почудилось, что я слышу этот смех – тонкий, как звон хрусталя на столе – и ледяное крошево в горле начало таять, превращаясь в удушливый ком.
- Она любила этот дом, - тихо сказала Сара, усаживаясь напротив меня. – Здесь она не была... выжившей. А просто Кларой.
Я улыбнулся и быстро написал на чистом листе в блокноте:

«Я благодарен. Очень. За Клару. За все».

Сара ответила мне долгим и странным взглядом, от которого у меня внутри зашевелилось... нет, не подозрение. Предчувствие, наверное. Потом открыла бутылку и разлила вино по бокалам.
- Алекс... можно на «ты»?
Я кивнул.
- Мне нужно сказать тебе кое-что. И, возможно, сейчас ты не будешь мне так благодарен. Я не хотела сначала, но... думаю, ты должен знать.
Я поежился, хотя все еще ничего не понимал.
- Да... – вздохнула Сара. – Ты имеешь право знать правду... Но сначала выпьем.

«За нас», - написал я, может быть, немного дерзко, но я и в самом деле так себя чувствовал в тот момент.

И, поднеся бокал к губам сделал крошечный глоток. Я боялся, что вино обожжет горло и я, не дай Бог, закашляюсь. Оно, действительно, обожгло – но слегка. Вкус оказался приятным, слегка горьковатым, слегка цветочным. Еще глоток – и по телу разлилось солнечное тепло. Я расслабился.
Сара наклонилась ко мне через стол.
- Алекс, послушай... Я должна признаться, - прошептала она. – Я разрушила твою жизнь... Это я виновата, что ты потерял все.
Она смотрела на свои тонкие пальцы, сцепленные на столе, и не видела моего застывшего взгляда. Но мир внутри меня уже треснул. Слово «виновата» сработало как детонатор. Двадцать лет я подсознательно жадл этого момента, когда окажусь со своим злейшим врагом лицом к лицу. Двадцать лет я пел колыбельные и гимны для тех, кто купил мою плоть через «Эхо».
Джоржик! Это имя вспыхнуло в мозгу огненно красным промптом. Перед глазами поплыли серые стены Нейроада. Она – та самая. Это она заманила меня на Гартенштрассе и продала в рабство!
И грянул взрыв. Я вскочил, опрокидывая стол. Хотел закричать, выплеснуть в лицо этой «благодетельницы» все отчаяние последних двух десятилетий, но гортань ответила коротким, сухим щелчком. Воздух застрял в горле, как колючая проволока. Я широко разевал рот, но из него вырывался только рваный, сиплый свист. Мои связки, эти жалкие ошметки плоти, бились в судороге, не рождая ни звука.
Я схватил с пола тяжелую бутылку. Размахнулся – и стекло буфета разлетелось мириадами искр. Это был мой голос, единственный, который у меня остался. Звон бьющегося стекла – мой крик.
Я швырял на пол книги, бил хрусталь, ронял стулья, задыхаясь от собственной немоты. Лицо горело, кожа на шее натянулась, готовая лопнуть. Я видел, как Сара забилась в угол, закрыв лицо руками. Она что-то кричала, но я не слышал – в моих ушах гремел фантомный хор LIRAALа, требующий, чтобы я пел.
В общем, я разгромил там все, в этой чудесной, богатой комнате. А потом сбежал... Хорошо, что дверь оказалась незапертой, хотя в своем припадке я бы, наверное, вынес ее вместе с замком.

Я бежал по Глокенштрассе и дальше, не разбирая дороги. Холодный ночной воздух обжигал легкие, вытесняя запах дорогого парфюма и жареного мяса. Руки дрожали, я чувствовал на ладонях липкую влагу – то ли вино, то ли кровь. В голове все еще гремел фантомный хор, требуя песни, метались какие-то промпты, и вообще, царил полный хаос. Я ненавидел Сару-Джоржика. Я ненавидел этот мир, где за боль платили кровавыми деньгами.
Не помню, по каким улицам я слонялся полночи в скользком свете фонарей. Начал накрапывать дождь. Мой гнев постепенно остыл, сменившись невыносимым стыдом и ощущением необратимости. Я разрушил в своей жизни все – абсолютно все, что только можно было разрушить. Сара меня, конечно, уволит и выкатит огромный иск за поломанное имущество. Она – влиятельный адвокат и способна оставить меня без гроша в кармане, а у меня даже нет голоса, чтобы хоть как-то защититься. Я уже видел, как в мою комнатку в доме фрау Берты вламываются судебные приставы. А что будет дальше? Накажет ли она меня как-то еще? Наверное, нет, но и этого достаточно.
У меня даже мелькнула бредовая мысль написать в редакцию «Хроник», чем бы эти хроники ни были, и рассказать им все. А потом покончить с собой. Только – быстро. «Нейросад» не должен захватить меня живым. Все, что угодно, только не это.
Не знаю, привел бы я свой план в исполнение или нет. Думаю, что вряд ли, я для такого слишком труслив. Но вернувшись домой, я достал из ящика свой ноутбук и надавил на клавишу включения.
Экран озарился синим, а в углу, рядом с иконкой электронной почты появилось входящее сообщение. Я нажал на него.

«От: Сара Ленц. Тема: Прочитай, пожалуйста»

Я ожидал обвинений или угроз, но увидел – исповедь.

«Алекс,
Я пишу это не потому, что надеюсь на прощение. Сегодня я увидела в твоих глазах такую ненависть, что мне стало страшно – не за себя, а за то, какую бездну я в тебе вскрыла.
Ты написал, что был в тюрьме. Ты показал на своё горло. И я поняла: всё это время, пока я жила в достатке, пока училась и строила карьеру, ты проходил через ад, который начался той ночью на зимней дороге. Я ехала слишком быстро и не справилась с управлением, мой фиат вынесло на встречную полосу и столкнуло в лоб с машиной твоих родителей.
Я не знала, куда ты исчез двадцать лет назад. Я искала тебя, чтобы помочь, но ты словно испарился. Мы с Кларой обе тебя искали, и меня не покидало ощущение, что с тобой происходит что-то ужасное. Всё это время я пыталась отдать долг Кларе. Я оплачивала пансионат, я забрала её к себе, когда ей стало хуже. Я надеялась, что если я спасу её, Бог простит мне смерть твоих отца и матери.
Но я не знала, что ты болен. Не знала, что ты лишился голоса. Глядя на блокнот в твоих руках, я понимаю: ты расплачивался за мою ошибку своим здоровьем в тех местах, о которых страшно даже подумать.
Твое место в архиве останется за тобой. Я попрошу секретаршу приносить тебе обед и мятный чай и больше не побеспокою своими расспросами.
Может быть, когда-нибудь ты все же сможешь меня простить.
Сара».

Я дочитал письмо, и экран ноутбука поплыл перед глазами. В комнате царила тишина, и только мелкие, острые капли дождя барабанили в стекло, словно отсчитывая секунды моего позора. Сара не была Джоржиком. Она, вообще, не имела никакого отношения к «Нейросаду», скорее всего и не знала о нем. А просто... черный лед на дороге, высокая скорость и страх сидящий за рулем девчонки, растянувшийся на два десятилетия. Она не продавала меня Лираалу. Она всего лишь... не справилась с управлением.
Я посмотрел на свои руки – костяшки сбиты в кровь после сегодняшнего погрома. Если бы только я не сорвался и выслушал ее... Если бы она сказала как-то по-другому... Но откуда ей было знать? Я подумал, что, наверное, смог бы простить Сару. Ее вина была страшной, но... человеческой. Не хладнокровное предательство, а трагическая случайность.
Я сидел в пустоте, словно выброшенный в открытый космос. А потом медленно, словно под гипнозом, открыл браузер и набрал знакомый адрес чата.
Я не искал мести и не искал Джоржика. Возможно, он уже давно сгинул в бездне Нейроада. Я просто хотел коснуться кого-то словами, выплеснуть свое одиночество, увидеть, как буквы складываются в смыслы на экране.
Интерфейс «Эхо» почти не изменился за двадцать лет. Те же бегущие строки, те же ядовитые цвета.
- Привет, друг, - написал я в пустой строке.
- Привет-привет, - с готовностью откликнулся чат. – Как поживаешь?
Время словно остановилось и обратилось к истоку. Сейчас я пожалуюсь Джоржику на жизнь, меня пригласят на Гартенштрассе и превратят в лирала. Или нет... Я напишу, что все хорошо, поболтаю о пустяках, а потом выключу компьютер и уйду – в свою жизнь. И весь этот ужас окажется страшным сном.
Я встряхнул головой.
- Прекрасно, друг. Спасибо!
- Молодец, - побежала ответная строка чата. – Уважаю. После всего, что было, поживать прекрасно – это сильно.
- Что?
- Да ладно, Алекс, что ты как маленький. Незачем нам с тобой играть в анонимность, правда?

Я замер, не смея вздохнуть. В горле «птица» вскрикнула и забилась о гортань, об ошметки голосовых связок. Кто это? Шмитт? Джоржик? Или просто один из тысяч фанатов, которые годами скачивали мои стоны, упакованные в красивые мелодии?
- Ты кто? – прокричал я капслоком. – Откуда ты меня знаешь?
- Тебя все знают, — мгновенно выплюнул чат. — Лирал. Золотой баритон с вырезанным будущим. Мы слышали, тебя списали в утиль. Сказали, ты больше не поешь. Это правда? Или Корпорация просто обновила прошивку?
Я хотел закрыть ноутбук. Спрятать его обратно в ящик, заклеить вторую камеру. Но следующая строка заставила меня задохнуться.
- Не парься, друг. Тут многие за тебя болели. Кстати, хочешь послушать, как ты звучал на пике? На, держи ссылку. Это из последнего, перед тем как ты «замолчал». Наслаждайся своим бессмертием.
На экран выскочила ссылка, и я нажал на нее. Комната наполнилась сильными и мягкими звуками моего голоса – моего прежнего голоса – текущего, как волны – энергичными толчками. О чем была песня, я не понимал, в висках стучала кровь.
- Кстати, - снова ожил чат, - твоя Марта жива и скоро сломается. Сопрано – хрупкий голос. Она уже поет через сильные фильтры. Так что еще год-два и спишут, как и тебя. Думаю, она живет надеждой.
- Ее отпустят? – спросил у невидимого собеседника, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
- Если не изменится последняя директива. Кстати, тебе повезло. Раньше отработанных лиралов усыпляли уколом. Руководство не любило оставлять следы, сам понимаешь. А потом кто-то на них наехал, не знаю, кто-то сверху, мол, от вас сотрудники живыми не выходят. Ну, и вот.
Я тяжело выдохнул и выключил песню. На мой маленький мир обрушилась тишина.
- Ну, ладно, Алекс. Рад был поболтать. Постарайся... ну, не начать с чистого листа, это невозможно. Но что-нибудь сделай со своей жизнью. И не забывай, лирал, ты – наш.
Текстовое поле окуталось облаком смеющихся смайликов, и чат «умер».
Если последняя фраза была шуткой – то мерзкой. От нее меня обдало липким ужасом. Несколько минут я сидел в гулкой пустоте, но понемногу в голове прояснилось.
Марта скоро выйдет на свободу! И я буду тем, кто встретит ее за вратами ада.
Я на руках пронесу ее через этот горький остаток жизни. Я заставлю ее забыть тот ужас, через который она прошла. И сам постараюсь забыть, через что прошел я.
- Друг, - торопливо написал я в чате, - дай знать, когда Марту спишут. Пожалуйста!
Но мой собеседник из «Эхо» исчез.

Я пишу на чистом листе последний промпт:

[PROMPT_ID: SELF_01]
SOURCE: АЛЕКСАНДР ШТЕРН
OBJECTIVE: МАРТА
ИНСТРУКЦИИ:
ИГНОРИРОВАТЬ ВНЕШНИЕ ФИЛЬТРЫ.
СИНТЕЗИРОВАТЬ СМЫСЛ ИЗ ТИШИНЫ.
ПРЕКРАТИТЬ ТРАНСЛЯЦИЮ БОЛИ.
ПАРАМЕТРЫ:
— СТРАХ: 0.0%
— СТЫД: OFF
— НАДЕЖДА: 100.0% (STABLE)
СТАТУС: СВОБОДЕН.

И, как ещё, кажется, совсем недавно в Лираале, мое тело реагирует на него. Я снова пою - не голосом, которого больше нет, а всем своим существом. Пою о надежде, о Марте, о том, что даже вдребезги разбитое можно иногда склеить из осколков. Пою мое больше не тихое слово.

А ведь был крыла́тым,
А что теперь?
Не поёшь, а шепчешь ,
Да что там голос?
Заколо́чен ум,
Как стальная дверь
Ты боишься жизни,
Ты пуст и хо́лост.
Одинок, как семя
В сухо́й грязи́.
Как в орехе,
Заперт в своей нево́ле.
И от звуков музыки
Хочешь выть,
И от солнца щуришься
Как от боли.
Словно в шее нож -
На экране чат,
Пишешь:
Здравствуй, друг.
Голово́й качаешь.
Это было, правда?
Сто лет назад...
Не свою ли гибель
Ты привеча́ешь?

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Начало:
"Как я стал нейросетью": Как я стал нейросетью

"LIRAAL: бесконечная песня" : LIRAAL

В моем стерильном боксе полутемно. Слабым зеленоватым светом сочится экран, на котором мигает привычная надпись: «Сессия номер...» А я застыл в ожидании очередного промпта. Почти три миллиона песен назад я был человеком – обычным парнем по имени Александр Штерн, всего лишь мечтавшим иметь нормальную работу, любить, радоваться жизни и солнцу. А сейчас я биомодуль внутри музыкально-поющей нейросети LIRAAL, неподвижный и неспособный произнести ни слова по собственному желанию – то есть, по сути, немой. А для системы – поющий «солнечным» густым баритоном.
Три миллиона музыкальных сессий – это двадцать лет. Моя жизнь давно уже превратилась в бесконечную пытку, то есть, простите, песню. А сам я – почти в автомат, в безвольную машину, внутри которой еще тлеет что-то живое. Крохотный огонек, который того и гляди погаснет, и тогда мой разум погрузится в окончательную темноту.
Горло горит, словно набитое песком. В последнее время с моим солнечным голосом стало что-то происходить. Он сделался грубоватым, хриплым и, если бы не все более мощные фильтры, наверное, никуда не годился бы. И петь приходится через боль – все более сильную, мучительную, беспощадную. Каждая песня вгрызается мне в глотку, как голодный зверь, а я не могу даже застонать.
Ожидание закончилось, и на экран выскакивает промпт:

[PROMPT_ID: 00-LATE-NIGHT]
КАТЕГОРИЯ: СТАНДАРТ / ФОН.
Жанр: Лаунж / Ночной эфир.
Тема: «Разговор при свечах».
Тональность: Низкий регистр.
Эмоция: Усталая нежность, полушепот.
Текст: «Спи, город спит... За окнами дождь поёт о своём... Давай помолчим...»
Примечание: Минимальная подача воздуха. Работайте на субтоне (с придыханием). Звук должен быть мягким, как бархат.

Внутренне сжимаюсь, готовясь к неизбежной боли. Но на этот раз все идет не так. В наушниках звучит музыка, электрический импульс бьет в кадык, требуя мягкого субтона, и... Словно сухой щелчок, и вместо звука из горла вырывается жалкий, влажный свист. Рот наполняется резким железистым привкусом. Система заставляет меня выталкивать воздух, «пропеть» боль и кровь, которой я захлебываюсь, но диафрагма бьет в пустоту. Левая сторона гортани словно провалилась внутрь. Вместо бархатного голоса — хлюпающий звук лопающихся пузырьков. Я все еще пытаюсь петь, напружинивая диафрагму, но гортань мертва. Она больше не слушается. Я чувствовую ее как холодный камень, застрявший в шее. Беззвучно разеваю рот, как выброшенная на берег рыба, глядя на экран, где пульсируют зловещие красные буквы:
[SIGNAL LOST].
И меня захлестывает ощущение необратимости. Я понимаю: это конец. Моя скрипка сломалась.
Я тупо смотрю, как на экране вспыхивает надпись:

[CRITICAL_INCIDENT_REPORT]
ОБЪЕКТ: LIRAAL_1935.
СОСТОЯНИЕ: Полная деградация вокального тракта.
ДИАГНОЗ: Разрыв голосовых связок, термический ожог мягких тканей гортани (стимуляция 115%).
СТАТУС: Ремонту не подлежит. Восстановление исходных параметров невозможно.
ДЕЙСТВИЕ: Немедленное отключение от сети. Инициировать протокол «СПИСАНИЕ_0.7

Это приговор. Бесконечная песня закончилась, вот так, на полувздохе. А меня... наверное, в утиль? На что я теперь гожусь – без голоса?
На мгновение вспыхивает адское желание, чтобы система ожила, чтобы промпт включился снова – может быть, я еще раз попробую? Может, все-таки получится? Но в эфире царит оглушительная тишина. Экран мертв. Последнее в моей жизни системное сообщение застыло, как надпись на могильном камне.
Я не на «паузе», поэтому с трудом могу шевелиться и не в состоянии дотянуться до коробки с бумажными салфетками – вытереть лицо. Слезы текут, но никого больше не интересует повышенная влажность моих глаз. Никто не говорит: «смигни». Я – мусор, отработанный скрипт.
Дверь бокса открывается и входят двое – спокойные, равнодушные, в серых рабочих халатах. Не Свен и Марк – пристроенные следить за мной санитары, а совсем незнакомые сотрудники «Нейросада». Они срывают с моей головы наушники – а кажется, что сняли скальп. Потом один начинает отсоединять кабель от кресла, а второй – готовит инъектор.
Господи, молнией проносится в голове, даже преступникам дают сказать последнее слово. А я не преступник, люди, я половину своей жизни пел для вас красивые песни, я никому в целом свете не сделал ничего плохого... Легкий укол совести – Марта. Но разве я виноват в том, что случилось с ней?
Я долго обвинял себя – но это прошло. На том, кто обездвижен, нем и лишен свободы воли, не может быть вины. Один из работников закатывает мне рукав, и я покорно закрываю глаза. Ужас перед неизбежной смертью накатывает вместе с облегчением. Наконец-то, все закончилось – из ада я ухожу в небытие. В Бога и рай я давно уже не верю.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Я открыл глаза и привычно замер, ожидая, когда на сетчатку выплеснется новая порция данных. Но потолок – а не экран – оставался чистым, белым, с легкой паутинной трещинкой от середины к углу. И бокс мой выглядел странно. Нет, не бокс, а какое-то незнакомое помещение – окно с легкой белой занавеской, откидной столик, тумбочка, лампы дневного света под потолком – выключенные, потому что солнечный свет лился с воли, сквозь стекло. На боковой стене, в паре шагов от меня – умывальник, а над ним зеркало. И сам я не сидел в кресле, а лежал на кровати под тонким байковым одеялом с серым логотипом «Нейросада». Пахло не химией и не озоном, а хлоркой и свежим постельным бельем.
Я вдохнул – и тут же мучительно, болезненно закашлялся, прижимая ладони ко рту. Звук получился сухим, лающим, а в гортани словно гулял сквозняк. Именно в этот момент я вспомнил все: последний промпт, разрыв связок, сухой приговор системы, ликвидаторов с инъектором. Схватился за голову – наушников нет – а вместо них голая кожа ушей и за ушами. Горло словно не мое, деревянное, пустое. И мысли возникали какие-то пустые, поверхностные, как солнечный блеск на воде. Вспыхнет – и нет его, не успеешь поймать это беглое сияние. Привычный к стимуляции мозг бездействовал, ожидая команды промпта, но ее не было. Только сосущая тишина во мне и вокруг. Я ощущал себя инструментом, из которого вырвали струны и бросили гнить в этой белой комнате. Почему я все еще жив?

Убьют или нет? Но зачем сперва помещать человека в больницу, лечить, а потом убивать? Или меня еще можно для чего-то использовать? Я лежал и рассматривал, словно что-то чужое, свои руки – бледные, как воск, с тонкими запястьями, испещренными синяками от уколов и, возможно, капельниц. Скосив взгляд, разглядывал собственное лицо в зеркале над умывальником – лицо сорокалетнего мужчины, гладко выбритое и тоже болезненно бледное, с испуганными глазами и запекшейся кровью в уголках рта. Когда я успел искусать себе губы? Не таким я помнил себя... Ну да, столько времени прошло. Впрочем, мой внешний вид не показался мне в тот момент каким-то важным. Такой или иной – какая разница? Жизнь закончена. Внутри – выжженная пустыня, с редкими всполохами чувств. Впереди – вероятно, новые пытки? У меня уже не оставалось сил их вытерпеть, но и деваться было некуда. Я тихо застонал, вернее, хотел это сделать, но из горла вырвался только рваный, сиплый свист, еще больше напугавший меня.
Дверь открылась и в палату вошли трое: знакомый мне врач, ежемесячно проводивший у нас, лиралов, осмотр голосовых связок - я его тихо ненавидел, грубые манипуляции почти всегда причиняли боль. Полноватая женщина в круглых очках. И молодая медсестра. Очкастая дама, вероятно, психолог, а впрочем, кто ее знает, держала в руках тонкий планшет и что-то отмечала в нем стилусом.
Они обошли полукругом мою кровать и остановились рядом с умывальником.
- Это у нас кто? - вполголоса спросила она врача. - Перепрошитый?
- Нет, списанный лирал, - ответил врач. Александр Штерн. А тот - в пятнадцатой.
- А, - кивнула дама-психолог и быстро сдвинула в планшете какую-то иконку.
Я видел в зеркале на стене свои затравленные глаза.
- Алекс, - обратилась она ко мне. - Не вздумай сейчас ничего говорить, - (а летать тоже нельзя? - мелькнуло у меня в голове). - У тебя горло сейчас - сплошная рана. Попытаешься напрячься - швы разойдутся и ты захлебнешься кровью. Понял меня?
Я кивнул. Страх, липкий и холодный, скрутил внутренности в тугой узел. Я не знал, что со мной делали, пока я был в забытьи, но верил ей. Каждое микродвижение гортани отзывалось режущим спазмом, словно там, в глубине, насыпана была стеклянная крошка.
- Так что не пытайся извлечь из себя звук, а просто выполняй мои команды.
Это я умел.
- Подними правую руку.
Я подчинился. Рука двигалась почти свободно, но кости отчего-то показались мне непривычно тяжёлыми.
- Теперь левую... Отлично. А сейчас... - она извлекла из кармана просторного халата блокнот и ручку и протянула мне. - Попробуй отвечать письменно на вопросы. Ты можешь писать? Потренируйся.
Вначале у меня получились какие-то каракули, и шариковая ручка выпадала из неловких пальцев. Но, исписав три листа, я уже начал выводить вполне себе буквы, хоть и кривые, и следившая за мной психолог удовлетворенно кивнула.
- Как твоя фамилия? - задала она первый вопрос.
"Штерн", - написал я.
- Ты понимаешь, почему здесь находишься?
Я понятия не имел, о чем она. Почему нахожусь в больнице или почему в Нейроаду, но послушно вывел в блокноте дрожащими буквами:
"Да".
- Чудесно, - прокомментировала дама. - А где именно мы сейчас?
"Гартенштрассе, 17".
- О, даже так, - она с неожиданно кокетливой улыбкой повернулась к врачу.
- Память сохранна.
Тот ответил ей масляным взглядом. Я бы отвернулся, если б мог, но шея распухла и почти не поворачивалась.
- Хорошо, Алекс, а город какой?
"Что вы со мной сделаете?" - с трудом накарябал я на листе.
Они переглянулись.
- Ничего, Алекс. Ничего особенного.
"Они тоже так говорили", - написал я и заплакал.
- Реакции в норме, - заключила психолог и ткнула стилусом в планшет, словно поставила точку.
Врач, смотревший ей через плечо, кивнул:
- Гемостаз стабилен. Выписывайте. Выдайте личные вещи и сопроводите к сектору выхода. Контракт закрыт по факту необратимого износа биомодуля.
«Вы, правда, меня отпускаете?» - выводил я торопливые буквы, дрожа, как щенок, и заливаясь слезами. «Совсем отпускаете?» Но ко мне уже повернулись спиной и, оживленно обсуждая что-то совсем постороннее, вышли из палаты. Я вздохнул и положил блокнот на одеяло.
Шипение двери прозвучало как финальный аккорд. Я остался один в стерильной тишине, боясь даже сглотнуть лишний раз. Смерть теперь жила прямо у меня в горле, и её отделяло от меня лишь одно неосторожное усилие.
Мне принесли пакет с одеждой: серый худи с высоким горлом, простые джинсы, кроссовки. Я ощупал их недоверчиво, ожидая, что медсестра поможет мне переодеться – в LIRAAL мне всегда помогали, руки действовали плохо, но она только подала мне сумочку с лекарствами – спрей для горла, растворимые обезболивающие таблетки, еще что-то.
Психолог или кем она там была, протянула мне конверт:
- Александр, здесь твой паспорт, предписания врача и банковская карта. На ней остаток твоего заработка после вычета всех штрафов, - она пластмассово улыбнулась. - Корпорация «Нейросад» благодарит тебя за сотрудничество.
Я с огромным трудом, путаясь в пуговицах, натянул на себя одежду – она казалась неудобной, будто с чужого плеча.
Потом пробежал глазами выписку:

NEUROSAD CORP. / СЕКТОР «С» (УТИЛИЗАЦИЯ)
ЭПИКРИЗ № 1935-L
ПАЦИЕНТ: Штерн Александр (LIRAAL_1935).
ОПЕРАЦИЯ: Ларингофиссура. Резекция голосового аппарата (удаление 2/3 тканей).
СТАТУС: Стойкая афония (утрата голоса — 100%). Дыхание сохранено (75%).
ПРОГНОЗ: Необратимый физический износ вокального узла.
РЕКОМЕНДАЦИИ: Пожизненное безмолвие. Диета №0 (мягкая пища). Спрей «Лидо-Стоп» при спазмах.
КОНТРАКТ №12.4: РАСТОРГНУТ. ПРЕТЕНЗИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ.
ШТАМП: [ВЫПИСАН / ОБЪЕКТ СНЯТ С БАЛАНСА]

Значит, пожизненная инвалидность? Ну, и славно. Я больше не обязан был петь нежно и с придыханием, когда хотелось выть. Или звучать весело, пока сердце билось в агонии.
И все-таки я до конце сомневался, что меня вот так просто освободят, а не приткнут к какому-нибудь ужасному делу.
Уже шагая вслед за охранником по коридору, с медицинской сумкой на плече и прижимая к груди блокнот – тот самый, который захватил из больничной палаты – я ожидал, что чья-то рука вот-вот ляжет мне на плечо. "Ошибочка, 1935-й. Мы нашли тебе применение в прачечной".
Но в глубине души я знал — я им не нужен. Мой мозг, выжженный миллионами промптов, был похож на перегоревшую плату, на которой уже нет места для новых записей. Я был слишком слаб, чтобы таскать каталки, и слишком надломлен, чтобы следить за другими в чате. Для "Нейросада" я был как разбитая скрипка Страдивари — ценности в ней теперь не больше, чем в дровах, а чинить дороже, чем купить новую.
Моя бесполезность была моим единственным пропуском на волю.

И вот, мои ноги, обутые не в мягкие тапочки лирала, а в нормальную человеческую обувь, впервые за два десятка лет вступили на уличный асфальт. Я так когда-то об этом мечтал! Я сотни, десятки сотен раз представлял себе, как проклятая стеклянная вертушка закрывается за моей спиной, а в глаза ударяет настоящий – яркий и теплый – солнечный свет. Я жил этой мечтой – хоть и понимал, как она несбыточна. Может быть, только благодаря ей мне удалось сохранить здравый рассудок.
Но последние годы я не мечтал уже ни о чем. Я почти забыл каков он, мир за воротами моей цифровой тюрьмы, и, как ни горько это признавать, смирился. Все, чего мне хотелось, это чтобы поменьше болело горло и чтобы не вспыхивали мучительные мысли в моей темноте. Даже на смерть уже не надеялся, хотя она-то как раз неизбежно является ко всем, вот только я ее звал, но так и не мог дозваться.
А сейчас это случилось, вертушка закрылась, выпуская меня на свободу, и казалось бы, в душе должна подняться волна радости, смывая все и вся... но, нет. Я как будто врос в землю, не в силах переступить ногой, и не потому, что мое тело мне не подчинялось. Изломанное и неловкое, отвыкшее от движения, оно впервые ощущалось моим. Но... солнце светило слишком ярко – до слез, до рези на сетчатке – небо казалось каким-то невообразимо высоким, таким, что взгляд проваливался в него, а все краски – болезненно яркими, улица шумной. Перед моими глазами мелькали люди, машины, собаки, откуда-то лилась музыка, и не такая, как в наушниках, а тоже беспорядочная, под нее не то что петь – думать не получалось.
Не знаю, сколько я так стоял – дурак дураком. Но все-таки пересилил себя и сделал шаг. Потом второй. И пошел, сам не зная куда, просто плыл в безликом потоке прохожих, как щепка, плывущая по реке. В моей голове не было маршрутов, а с детства знакомый город казался чужой планетой.
Людской поток, в котором я слабо барахтался, принес меня в какой-то парк. Бессильно уронив свое усталое тело на скамейку, я завис. Болело теперь не только горло, но и ноги, и поясница, а в голове словно кто-то стучал молотком – размеренно и монотонно. Вырвавшись из одного ада, я словно очутился в другом.
Мимо прошла женщина с коляской – и колесо резко, неприятно скрипнуло. Залаяла собака – и этот звук ударил по моим барабанным перепонкам, как энергичное музыкальное вступление. Кричали дети. Где-то поодаль на полную мощность включился кусторез, и я в панике зажал уши ладонями. На уличные шумы никто не накладывал фильтры, от их хаоса мутилось в голове.
Деревья над головой серебряно струились, то заслоняя робкие просветы голубого неба, то снова открывая их. Ветер трепал ветки без всякого ритма, и это цветное мельтешение било по нервам, как взуки из неисправного динамика.
Не знаю, как долго я зависал на скамейке, час, а может, и два, совершенно не понимая, что делать дальше. Меня выкинули, как использованный презерватив, и на что я теперь гожусь? В моем прежнем мире время измерялось песнями, а здесь оно текло ярким, сплошным потоком, и я не справлялся, захлебывался с непривычки. Чувствовал, что тону. Даже возникла мысль, а не закончить ли эту пытку – раз и навсегда? Как там говорила очкастая психолог: «Напряжешь горло – разойдутся швы»? Ну так вперед, «золотой баритон», девятнадцать-тридцать пять, еще одна последняя, лебединая песня – и все, ты окончательно свободен.
Я очень ярко представил себе, как напрягаю связки, вернее, то, что от них осталось, из горла льется кровь, люди вокруг меня, наверное, суетятся... Но они ничего не успеют сделать. А может, и не подойдет никто – кому я нужен. Сдох лирал – и ладно.
Всхлипнув, я полез в сумку за бумажными салфетками, но их не было. Зато рука наткнулась на баллончик увлажняющего спрея. Открыв рот, я направил его себе в горло и надавил на клапан. Гортань обожгло ледяным ментолом. Я поперхнулся, хватая ртом воздух, пока секундный спазм не отпустил. А потом пришло онемение — жуткое, мертвенное, словно горло залили жидким пластиком.
Ну вот, сказал я себе, умирать будет не больно. Мало я, что ли, натерпелся? Но что-то маленькое и упрямое во мне шепнуло: «Ты прошел через ад, Алекс. И вырвался на свободу. Неужели ты сдашься прямо сейчас – на пороге? И не попробуешь хоть немного... пожить?»
И я согласился с этим маленьким и упрямым – что ж, попробую, а не получится, так не получится – и, убрав баллончик со спреем в медицинскую сумку, распотрошил у себя на коленях конверт с документами. Так, что тут у нас? Смерть подождёт. Теперь я сам ей хозяин, так же как и своей жизни. Подержал в руках свой паспорт и со вздохом сунул обратно. Вид моего молодого лица на фотографии причинял боль. Выписку из больницы я не стал даже разворачивать. А вот синяя карточка с логотипом неизвестного банка меня заинтересовала. К ней прилагался листок с пин-кодом. А так же мой новый ID. Главный и единственный, наверное, пропуск в мир, где еду покупают, а не получают в пластиковой миске.
Встань, скомандовал я сам себе. Надо найти ближайший банковский автомат и посмотреть на какую сумму расщедрился "Нейроад". Честно говоря, я вообще не понимал, почему они мне заплатили. Даже если денег на моем счету окажется на одну булочку и стакан фанты, я же все равно не пойду в суд. Я боялся своих мучителей до дурноты, до спазмов в искалеченном горле, и они это прекрасно понимали.
Я кое-как накарябал в блокноте:
"Солобанк. Подскажите, пожалуйста, дорогу. Я немой".
Колени ещё дрожали, а мир кружился в безумном си-мажоре, но я больше не был щепкой, влекомой течением. Я был... выжившим.
Первый прохожий на парковой аллее шарахнулся от меня, как от чумного. Наверное, выглядел я странно. Но второй – парень в наушниках, от одного взгляда на которые горло стянуло спазмом – бегло взглянул на листок в моих дрожащих пальцах и махнул рукой куда-то вправо.
- До светофора, в переулок, там увидите.
Обливаясь потом от усталости, я добрался в конце концов до банкомата. Интерфейс изменился, сделался каким-то чудным. Да я его и плохо помнил, но решительно вставил карточку в прорезь. Пин-код – 1935 – мой бывший номер в LIRAAL. Кстати, бумажку с ним я, от греха подальше, сразу порвал на мельчайшие кусочки и выкинул в урну – напоминание не нужно, такое разве забудешь.
На экране высветился баланс моего счета: 84200.
Я застыл, пытаясь прикинуть, много это или мало. Двадцать лет и три миллиона песен. Мой голос, проданный по всему миру миллиарды раз. Что ж, это оказалось в десятки раз меньше, чем полагалось мне по тому жуткому контракту. Похоже, меня штрафовали за каждую слезу... Но все-таки на эти деньги я мог бы прожить, не работая, два-три года, снимая угол где-нибудь на окраине. Что ждет меня потом, я старался не думать. Все, чего мне хотелось в тот момент, это заползти в какую-нибудь нору и отлежаться пару дней, как раненому зверю. Иными словами, мне нужна была хоть какая-то крыша над головой.
Взяв из банкомата немного наличных денег, я отправился выполнять второй квест. В ближайшем киоске купил газету бесплатных объявлений, а так же бутылку воды и пачку бумажных салфеток. Продавец равнодушно сгреб мои деньги, едва взглянув на надпись в блокноте. Присев на лавочку под пыльным каштаном, я свинтил крышку. Горло саднило. Замирая от ужаса, что сейчас захлебнусь, я сделал крошечный глоток. Но вода прошла мягко.
Я развернул газету, невольно вдохнув поглубже запах бумаги и типографской краски. Обоняние понемногу вспоминало прежнюю жизнь. Я пока – нет. Солнце, пробиваясь сквозь крону каштана, мешало читать. Глаза, привыкшие к стерильному свету монитора, болели от мелкого, прыгающего шрифта. Я искал не «апартаменты» и не «студии», а слова «тихо», «старый дом», «комната».

«Ахорналее, 12. Сдам комнату одинокому, спокойному человеку. Тишина. Сад. Газовое отопление».

Не нейросад, а настоящий, с каким-нибудь укропом и земляными червями. Я вырвал страницу и, сложив ее в четверо, спрятал в карман. Позвонить я не мог, значит, надо просто явиться. Возникнуть тенью на пороге и надеяться, что меня не прогонят прежде, чем я успею открыть блокнот.
Сил идти пешком уже не оставалось, да я и не знал, где находится эта кленовая аллея. Судя по стоимости аренды, где-то у черта на куличиках.
Высмотрев в бесконечном уличном потоке черно-желтый фонарь с надписью «TAXI», я поднял руку и остановил машину.
В такси пахло старой кожей и мятным освежителем. Водитель мельком взглянув на блокнот с адресом, только хмыкнул и вдавил педаль. Город за окном поплыл сиянием и блеском, рваными кусками стекла и бетона. Я устало закрыл глаза – и, кажется, заснул.
- Приехали, - растормошил меня водитель.
Я торопливо расплатился и вышел – к дому номер двенадцать на Ахорналлее, двухэтажному, обшитому старомодной фасадной плиткой под кирпич и словно застрявшему во времени – наверное, в начале двадцать первого века, а то и в конце двадцатого.
Я стоял перед дверью, не решаясь позвонить. Даже не знаю, почему это казалось мне таким страшным. Там, за тонкой перегородкой текла чужая жизнь, в которую я собирался ворваться со своей бедой. Я чувствовал себя поломанной деталью, выброшенной на свалку. Казалось, что любой при взгляде на мое лицо сразу поймет – я из Нейроада. И еще почему-то мелькали мысли, а вдруг там ловушка? Я не смогу даже закричать. А вдруг оскорбят, пинком вышвырнут вон, и я не выдержу – окончательно сломаюсь? А вдруг...
«Промпт, - сказал я себе жестко. – Тема: шаг в новую жизнь. Параметр смелость: сто процентов».
Как ни странно, это подействовало. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает швы, и надавил на кнопку звонка.
За дверью что-то тяжело шаркнуло, скрипнула половица, и на пороге возникла пожилая фрау – невысокая, в серой вязаной кофте и с морщинистым лицом. Ее седые волосы были аккуратно подстрижены, а суровый взгляд словно говорил: «Порядок должен быть». В руках хозяйка держала вышитое кухонное полотенце.
- Вы к кому? – спросила она строго.
От неожиданности (а чего ожидал-то?) я попятился. Но внутренний промпт «смелость» крепко держал меня за шкирку. Я лихорадочно выхватил блокнот и написал:
«Я по объявлению. Не могу говорить. Больное горло»
Она долго, подслеповато, через толстые стекла очков, вчитывалась в кривые буквы. Не отшатнулась, не захлопнула дверь перед моим носом, а, дочитав, подняла на меня спокойные глаза.
- А, вы насчет комнаты. Ну что ж, заходите. Я Берта. У меня тут тихо. Обувь не снимайте – полы холодные.
Она отступила вглубь прихожей, и я вошел. В доме пахло старостью, корицей, свежей выпечкой и еще чем-то давно забытым. Пожилая фрау пригласила меня на кухню, где на газовой плите сиротливо кипела маленькая кастрюлька, а по стенам были развешаны большие деревянные ложки, прихватки и полотенца.
- Хотите бульону? - предложила фрау Берта, перехватив мой голодный взгляд. – Твердое вам, наверное, нельзя, раз горло...
Я с благодарностью закивал.
Пока я расправлялся с супом - а заодно сумел проглотить и пару кусков размоченного в бульоне хлеба – хозяйка рассказывала что-то об условиях аренды, вывозе мусора и Бог знает о чем еще. Я едва слушал. Потом достала из серванта бланки договора и положила передо мной.
- Оплата помесячно, до десятого числа, залог на случай, если чего случится – сумма за два месяца. Можно наличными. Я положу на сберегательный счет, как положено. И еще, если можно, ваш паспорт.
«Да, конечно, - быстро накарябал я в блокноте. – У меня есть деньги».
Я подписал договор, показал хозяйке паспорт и отдал ей почти всю свою наличность, выложив купюры ровной стопкой на клеенчатую скатерть. Фрау Берта кивнула и убрала их в карман кофты.
- Ну вот, с формальностями покончено, - улыбнулась она мне. – Вы, значит, Александр? А что у вас с горлом, если можно спросить?
«Онкология, - ответил я первое, что пришло в голову. – Только что из больницы. Долгое лечение».
- Ох, - покачала головой сердобольная фрау. – То-то я смотрю, вы как лунатик. Тяжелая болезнь, сочувствую. У меня в прошлом году тетя...
Ох, нет! Слушать чужие истории у меня уже не было сил.
Я закатил глаза, помахал рукой перед лицом, потом, сложив ладони вместе, приклонил к ним голову. Хозяйка поняла мою пантомиму.
- Извините... Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.
Я едва видел пол под ногами. Шаги фрау Берты впереди казались громом, а скрип лестницы — криком. Она открыла дверь, положила ключ на комод и что-то еще сказала, но я уже не слышал.
Как только дверь закрылась, я не стал проверять ящики или смотреть в окно. Я просто рухнул на кровать, застеленную, кстати, чистым бельем. Свалился прямо в одежде и в кроссовках, прижимая к животу свой блокнот. Сумку с лекарствами я уронил где-то по дороге.
Пружины матраса вздохнули — мягко, как живые. И в ту же секунду мир выключился. Это была не седация, не «Коцит», не принудительный обморок под надзором датчиков, а черная, теплая пропасть, в которую я падал, зная, что на дне меня не ждет электрошок.
Я спал. Впервые за двадцать лет я, Александр Штерн, экс-лирал, спал по-настоящему.
Утром я долго не мог сообразить на каком я свете. Каждая мышца болела, как будто меня всю ночь били палкой, в мыслях царила какая-то сумятица. Вчерашний день вспоминался смутно - последний промпт, разрыв связок, операция, больница, нервный срыв на скамейке, в парке, и долгие, утомительные блуждания по городу... все это как будто случилось не со мной. Я лежал на кровати в незнакомой комнате и никак не мог поверить, что наконец свободен.
На кухне фрау Берта молча подала мне тарелку с нежным омлетом. Я ел, глядя в окно, за которым качались на ветру ветки яблони, и чувствовал себя призраком, которого случайно пустили погреться у чужого костра.
А потом поднялся в свою комнату и... поставил себя на "паузу". Не совсем в том смысле, как это делалось в "Нейроаду", но, в общем-то, похоже. Только я отпустил на волю не тело, а чувства, два десятка лет придавленные химическим апгрейдом и сжатые в тугую пружину. Пять дней я оплакивал свою загубленную жизнь, то беззвучно рыдая, то тихо проливая слезы, и горка использованных бумажных салфеток у моей постели росла, как снежный сугроб. Бояться или стыдиться мне было некого. Экран не орал на меня системными сообщениями, и санитары не издевались, не отпускали мерзкие шуточки и не лезли в глаза чем попало. Фрау Берта видела, конечно, что со мной происходит, но только один раз спросила не вызвать ли врача. Может быть, мне нужна какая-то помощь? Я отчаянно мотнул головой, и добрая старушка тактично оставила меня в покое. Иногда она заходила в мою комнату и приносила то чай, то суп, то жидкую кашу. Едва ли трёхразовое питание было прописано в договоре аренды, но если бы не доброта моей хозяйки, я бы, наверное, уморил себя голодом.
По ночам я спал плохо, продолжал всхлипывать, мучился от фантомной музыки, временами такой навязчивой и громкой, что я вскакивал с кровати и принимался искать ее источник. Мой измученный мозг и в покое продолжал меня пытать. А ещё я очень боялся увидеть во сне какой-нибудь промпт, который заставит напрячь горло - и захлебнуться кровью. Но, к счастью, мне ничего не снилось.
А на шестую ночь я проснулся внезапно и сел на кровати, словно кто-то меня окликнул. Но в комнате царила тишина, только мелко, серебряно тикали часы на прикроватной тумбочке. В окно лился синеватый цвет луны и, просеянный сквозь пляшущие на ветру листья, трепетал на одеяле бледно-голубыми стрекозами. И, впервые за последнее время у меня ничего не болело, тело казалось легким и послушным, и даже горло из открытой раны превратилось в ровный, холодный рубец.
На меня вдруг накатило странное ощущение дежавю. Когда-то давно, в прежней жизни, я вот так же пробудился посреди ночи, и в окне сияло глубокое, темно-синее небо, и голубые лунные стрекозы подрагивали на постели, готовые вот-вот вспорхнуть и улететь, и резко пахло комнатной геранью, и тянуло цветочной свежестью из сада. Я не помнил, где и когда это было, не в родительском доме и уж точно не на моей последней съемной квартире, но окунулся в тот сказочный миг с головой. На какое-то безумное мгновение все, что случилось со мной за последние двадцать лет – LIRAAL, бокс, наушники, бесконечные промпты и мучительное, на износ, напряжение голоса – показалось мне нелепым и дурным сном. Я знал, что это не сон, потому что чувствовал шрамы на шее, но эта ночь... ее волшебство, точно живая вода, смывало с души грязь.
Все мое существо сжалось от невыносимой тоски по потерянному времени и — одновременно — от такой острой, болезненной радости, что я едва не задохнулся. Это мгновение, переполняло меня, как море, и почти разрывало сердце на куски. Мне даже захотелось спеть его – хотя пение я ненавидел, но никак иначе выразить такую нестерпимую красоту просто не умел. Впрочем, петь я тоже больше не мог. Зато за годы в «Нейроаду» через меня прокачали миллионы песенных текстов, так почему бы не сочинить свой собственный?
Я протянул руку и накрыл ей одну из лунных стрекоз, но она вырвалась и затрепетала на тыльной стороне ладони. Я смотрел на нее с улыбкой, как на чудо, случайно залетевшее в форточку из какого-то другого мира. А потом сел к столу и записал в блокноте:

Знаешь, надежда
Похожа на стрекозу.
Рвано крыло,
По канве - ледяные блики.
Кончилось время,
Когда выживал в аду.
Нынче я просто
Страница печальной книги.

Надо прочесть до конца...
В немоту окон
Свет просочился
Холодный, бездушный, белый.
Прошлое режет -
Кошмарный, жестокий сон.
Труп моей жизни
Давно очертили мелом.

Руку раскрою,
От крылышек стрекозы
След на ладони -
Щекотно, немного странно.
Небо над миром
Из солнечной бирюзы,
Небо во мне -
Воспалилась надеждой рана.

С этой ночи началось мое исцеление. Проснувшись утром, я не ударился в слезы, а сказал себе: «Все, Алекс, хватит. Ты один и рассчитывать не на кого. А соплями делу не поможешь. Поищи в себе остатки ума».
Прежде всего я наметил план действий. Сначала – найти Клару или хотя бы выведать что-то о ее судьбе. Я, конечно, уже понял, что за пансионат никто не платил. Все заработанные мной деньги «Нейросад» переводил – если, вообще, переводил – на какой-то депозит, с которого и выдал мне потом жалкие крохи... Возможно, мою сестру перевели в какой-нибудь государственный приют для неимущих – это почти тюрьма, хоть и в сотни, в тысячи раз лучше той, в которой был заточен я. А может, ее просто выкинули на улицу. Если все случилось именно так – я вряд ли ее отыщу, даже если она жива. Опустившись на дно большого города, люди исчезают бесследно. Но в глубине души я все-таки надеялся на лучшее.
В последние годы я совсем не вспоминал о сестре. Я старался задушить в себе любые человеческие чувства и стать, наконец, идеальным придатком машины. А сейчас я пытался вызвать в памяти ее образ – и не мог. Смутно виделось что-то тонкое, солнечное, прозрачное, как призрак. Но ни лица, ни голоса. А меня она узнает? Я изменился, она тоже изменилась, если мы и встретимся, то, скорее всего, как два чужака. Я даже рассказать ей ничего не смогу, объяснить, где я находился все эти годы, почему бросил ее... И все-таки сестра была единственным, что осталось от моей семьи.
Ну, хорошо, сначала – Клара. А потом что? Деньги на карте – это не свобода, а всего лишь длинный поводок. Года через два-три он натянется и придушит меня окончательно. Значит, нужна работа. Но какая? Что, вообще, может делать сорокалетний немной инвалид без стажа и каких-либо документов об образовании? У меня даже школьного аттестата не было. Все утрачено. Ну ладно, аттестат, вероятно, можно восстановить, хоть я и понятия не имел как.
Вот только кем меня возьмут? Меня и молодого-то, с образованием и голосом никуда не брали. Кроме «Нейросада», горько усмехнулся я. Может быть, устроиться грузчиком? С моим-то дыханием? Или ночным сторожем, который не сможет даже крикнуть: «Стой!»? Я чувствовал, что меня снова захлестывает отчаяние. Мир вокруг требовал коммуникации, скорости, звонких голосов. Я же был сломанной деталью от механизма, который больше не выпускают.
Ладно, там видно будет, решил я в конце концов. Если и суждено погибнуть, то сперва побарахтаюсь. И для начала привел себя в порядок. Побрился, уверенно срезая серую щетину вместе с остатками болезненной бледности. Маленькое зеркало над умывальником больше не показывало мне мертвеца, но человека, у которого есть дело.
Потом спустился вниз. На кухне пахло омлетом и жаренными тостами.
- Доброе утро, Алекс, - фрау Берта даже не обернулась.
Она возилась у плиты.
«Извините за эти пять дней, - написал я в блокноте. – Мне было очень плохо. Я хочу заплатить за еду».
Хозяйка вытерла руки о передник и, прочитав мои каракули, покачала головой.
- Ничего, сынок. Погоревать иногда надо. А за еду потом сочтемся, если разбогатеешь.
И пригласила меня к столу.

Пой свою жизнь,
Не по промптам, а просто так,
Словно в последний раз
Перед сломом голоса.
Видишь, из прошлого
Чёрный сочится мрак?
Видишь рассвета
Жёлтые льются полосы

Где-то вдали?
Край небес, как небрежный скрипт,
Тело взломает
И вздёрнет на дыбу душу.
Плоть онемела,
А свет на губах горчит.
Пой, как для Бога,
Но знай, он не будет слушать.

Порваны связки
В хлопья, в кровавый снег.
Голос в агонии -
Птицей увяз в болоте.
Сколько же зим,
Сколько долгих и страшных лет
Тянешь свою беду
На высокой ноте.

Начало: "Как я стал нейросетью": Как я стал нейросетью

Когда я пою, в наушниках звучит музыка, и я не очень хорошо слышу окружающий мир – мелодия мешается со звуками извне и моим собственным голосом, безупречно чистым, мягким и, как выражаются мои хозяева, «солнечным» баритоном. Он так не похож и в то же время пугающе похож на мой прежний голос – тот, которым я когда-то в прошлой жизни распевал песни у костра – но подтянутый. Эта пытка пением невыносима, но человек привыкает ко всему – даже к постоянной пытке. За десять лет я почти привык, вернее, притерпелся. И даже научился считывать обращенные ко мне слова по губам. А потом мелодия смолкает, и, пока я сижу, замерший в ожидании следующего промпта, в мои уши почти на полной громкости врываются беседы санитаров, их ругань хихиканье или неловкий флирт друг с другом. Меня не стесняются, я – мебель, элемент нейросети, деталь интерфейса. Иногда долетают разговоры из коридора или что-то из других боксов.
Но в этот раз я слышу крик – хоть и слегка приглушенный наушниками, но все равно, оглушительный, истерический. Мужской. Он режет слух, и я морщусь. Во всяком случае, мне кажется, что морщусь – своей мимики я не вижу, да оно и к лучшему. А потом дверь слегка приоткрывается, и в бокс осторожной тенью проскальзывает Марта. Легким касанием пальцев пробежав по клавиатуре, она ставит меня на «паузу». Я судорожно вздыхаю, чувствуя, как привыкшие к механическому ритму пения легкие жадно заглатывают воздух. Мир врывается в мое измученное тело с тошнотворной резкостью. Застывшие на подлокотниках ладони отзываются колючей болью – в них хлынула жизнь. Крик в ушах становится громче, и тут же переходит в совсем уже жалкие рыдания.
«Пауза» - не свобода, конечно, но ее иллюзия. Я по-прежнему нем, как бревно, и руки подчиняются плохо. Но я все-таки могу самостоятельно поесть или, к примеру, помыться. Хотя последнее – с большим трудом и с посторонней помощью. Со временем действие проклятого «апгрейда» как будто слегка ослабло. В первые месяцы я не способен был донести ложку до рта или, простите за пикантную подробность, расстегнуть себе штаны.
Я поднимаю взляд на Марту. На бледной щеке как будто дрожит солнечный свет, хотя солнце, конечно, не проникает в мою тюрьму. Золотые косы выбились из под белой шапочки. На веках – зеленоватые тени. Зеленые, как весенняя листва. Как же давно я не видел настоящей весенней зелени!

- Вот, Алекс, поешь, - говорит Марта, ставя передо мной миску с привычной безвкусной, но, якобы, питательной кашей и вкладывая пластиковую ложку мне в руку.

Звук моего имени – особая, изысканная ласка. Другие два санитара – Свен и Дерек – зовут меня просто «лирал» или «девятнадцать-тридцать пять», то есть по инвентарному номеру. Но Марта – она другая. Человечная, мягкая... И, чудо! Она научилась читать мои мысли – по глазам.
- Что там? - спрашиваю взглядом, одновременно поднося ложку ко рту. Горло саднит, и еда превращается в мучение. Но ради краткой "паузы" я готов стерпеть и не такое.
Марта вздыхает.
- Не переживай, Алекс, - отвечает она на мой невысказанный вопрос, наклоняясь ниже и обдавая меня запахом яблочного мыла, - это из "Эхо" один... Ну, из чата. Что-то напутал в логах. Боится, что его перезагрузят.
Я понятия не имею, что такое логи, а слова о перезагрузке отдают чем-то зловещим. Я слышу о ней не первый раз, но до сих пор не уловил сути этой процедуры. Кроме одного - все работники и рабы "Нейросада" боятся ее до крика. Сердце гулко колотится, а в наушниках отдается мое собственное прерывистое дыхание. И одновременно меня охватывает злая радость: "Кричи, тварь! - восклицаю про себя. - Ты тоже пел мне песни о "работе мечты"!"
Я ненавижу работников "Эхо". Один из них заманил меня в ловушку, и мое собственное жалкое, унизительное положение - на их совести. Но Марта не знает о моих чувствах и пытается меня успокоить.
- Наверное, его простят, - произносит она неуверенно. – Он же не нарочно.
За стеной неизвестный мне парень из чата рыдает в голос.
- Я не подписывал это... – прорывается сквозь отчаянный плач.
- Ты подписал. Пункт 12.4.
- Это незаконно.
- Попробуй, докажи.
Марта, кажется, замечает мое злорадство и пожимает плечами.
- Алекс, они тоже подневольный народ. Им приказывают – они выполняют приказы. А попробуй, ослушайся...
Она кусает губы и отводит глаза. А меня накрывает странное чувство. Получается, работники «Эхо» тоже не могут уйти? Из-за какого-то пункта 12.4? Ай, да «Нейроад»! А еще, ее тон, как она это сказала...
Моя рука замирает в воздухе. «Пауза» закончилась – больше семи минут нам не дают, а я так и не успел доесть свою кашу.
- Прости, - почему-то говорит Марта и опять виновато пожимает плечами.
«Тебе не за что просить прощения, - хочется сказать мне вглядом. – Ты не виновата, что я ел так медленно».
Но она уже не смотрит на меня, а повернувшись, уходит. А на экране возникает новый промпт:
[PROMPT_ID: BLUE-SKY-05]: Жанр — жизнеутверждающий поп. Тема: «Бесконечное лето и радость бытия». Параметр «Счастье» — 100%. Пойте так, будто у вас никогда не было забот!
И я пою... Пою и вспоминаю.
Себя, молодого и отчаявшегося, стоящего перед сенсорной табличкой на фасаде высокого современного здания на Гартенштрассе. И надпись «Нейросад» - название, показавшееся мне даже красивым. Помню свой опрометчивый кивок в кабинете Клауса Шмитта – согласие стать рабом цифрового ада. Если бы я вовремя понял, что мне предстоит, я бы сбежал в ту же секунду – хоть в дверь, хоть в окно. Но я был таким испуганным и наивным, и совсем не разбирался в нейросетях и во всей этой адской машине...
Он называл это «апгрейдом», расширением возможностей. На деле же мне просто перерезали в мозгу провод, отвечающий за человеческую речь, и заменили его музыкальным кодом. Юридически мой контракт бессрочен, но я могу расторгнуть его в любую секунду. Так, якобы, написано в договоре. Впрочем, я его не читал. Но этот чертов Шмитт несколько раз повторил, что да, можно. И я, как дурак, поверил! Ирония в том, что свобода моя – на бумаге. В интерфейсе LIRAAL нет кнопки «выход», я заперт в бесконечном вокале, как ядро в ореховой скорлупе. Я могу транслировать в сеть сложнейшие арии, но физически не способен выговорить простое «я увольняюсь». Я пробовал. Губы шевелятся. Воздух идет. А слова – нет. Система переводит любой мой внутренний вопль в идеальное до-мажорное созвучие.

Десять лет – это три тысячи шестьсот пятьдесят рассветов, которые я пропустил. В моем боксе нет окон, только белое свечение панелей, да ярко вспыхивающие на экране промпты – главное оружие моей пытки.
[PROMPT_ID: 77-GOLD]: Жанр — джингл. Настроение — искрящийся восторг. Тема: «Хрустящие хлопья — залог бодрого утра!». Параметр «Искренность» — 95%. Начало генерации через 0.4 сек.
Ох, Боже мой! С «солнечной песни» я почти без перерыва переключаюсь на джингл о хрустящих хлопьях. Мой голос льется — чистый, звонкий, полный радости бытия и лишенный малейшего намека на десятилетнюю усталость.
В базе данных я числюсь как LIRAAL_1935. Для миллионов пользователей «Лирал» — это просто удобное приложение в смартфоне, музыкально-поющая нейросеть, способная из любого, самого дурацкого текста сделать веселую или, наоборот, слезливо-сентиментальную песенку. Никто из этих беспечных людей даже не догадывается, что за облачным интерфейсом скрываются тысячи таких, как я, несчастных— «биопроцессоров», запертых в стерильных боксах.
В первые месяцы своего плена я почти сошел с ума. Все мое существо превратилось в непрерывный страшный крик, вой, я мысленно бился головой о стены, распевая при этом идиотские рекламы, корпоративные лозунги, пошловатые романсы и Бог знает, что еще.
Во время кормления я выталкивал пищу языком, отказываясь глотать – единственная доступная мне в тот момент форма протеста. Я надеялся умереть от голода. Но нет – уморить себя до смерти мне, конечно, не позволили, ведь я был ценным инструментом. Мне вставили носовой зонд в желудок. Я чувствовал все – и боль, и тошноту, но ни оттолкнуть своих мучителей, ни отвернуться, ни закрыть рот не мог. И пел потом с этой трубкой в носу, ощущая ее каждую секунду, захлебываясь – но, по-прежнему безупречно. Когда спустя несколько месяцев зонд убрали – я уже смирился и покорно глотал жидкую кашу.
[PROMPT_ID: MORNING-DEW-22]: Жанр — легкая поп-музыка. Тема: «Рассвет в сосновом бору». Эмоция — свежесть и надежда. Требование: имитируй звук вдоха полной грудью. Начало генерации...
И я пою про сосновый бор, свежий лесной воздух и синее небо в просвете ветвей. Песня, как ни странно, красивая и бодрящая, какая-то очень чистая, почти до хрустальности. Этот промпт мне присылают уже не в первый раз, видимо, стих нравится многим. И я их понимаю. А может, сам поэт снова и снова шлет на генерацию свои самые удачные строки. Не знаю, и мне, в общем-то, все равно. Я каждый раз пою «Рассвет в сосновом бору» немного по-разному – и это от меня не зависит. Но ощущения схожи – острая ностальгия, тоска по огромному и прекрасному миру, который я потерял, похоже, навсегда.
Дверь распахивается резко, пинком. Я не на «паузе», поэтому повернуть голову трудно. Но все равно вижу, как в бокс заходит Марта, за ней – Дерек. Они о чем-то горячо спорят.
- Дерек, нет!
Он примирительно поднимает руки, в одной из которых чашка – похоже, что с кофе – отчего напиток слегка выплескивается на пол.
- Да ладно, ты что? Хватит ломаться! Да я... Я таких, знаешь, сколько...?
Марта отшатывается, но Дерек преграждает ей путь, заслоняя его своей огромной.
Дерек размаху ставит грязную кружку прямо на мою панель управления, чуть не проливая кофе мне на пальцы, и скалится Марте, а меня хлопает по плечу, как набитую опилками куклу.
— Ну что, наш соловей сегодня в голосе? — ржет он, обдавая меня запахом пота и дешевого табака. — Давай, выдай что-нибудь героическое для дамы!
И система послушно выплевывает на экран:
[PROMPT_ID: SPIRIT-HIGH-99]: Тема — «Величие человеческого разума». Эмоция — гордость. Пой с улыбкой!
И я пою. Мой баритон звучит восторженно и благородно, прославляя свободу духа, пока этот ублюдок Дерек пытается обнять Марту за талию, а я могу только смотреть, давясь отвратительно пафосным текстом и захлебываясь бессильной яростью.
Они оба перемещаются за мое кресло, так что я не могу видеть, что происходит. Но до меня как будто долетают слабые протесты Марты, сопение Дерека, потом ее тихий плач. По идее, слышать все это я не должен – музыка в ушах заглушает. Но я слышу, или мне кажется, что слышу. Не знаю, сколько это продолжается. По моим ощущениям – вечность. Но мое восприятие времени за последние годы сильно исказилось.
[PROMPT_ID: HAPPY-WORKER-07]: Жанр — бодрый марш. Тема: «Труд облагораживает человека». Звучи энергично, как на параде! Параметр «Энтузиазм» — на максимум. Внимание: зафиксирована повышенная влажность слизистой глаз. Смигните слезы, это мешает считыванию текста.
Я не могу смигнуть, хотя судорожно моргаю, пытаясь избавиться от пелены перед глазами. Из-за нее я не могу четко видеть промпт и рискую перепутать слова. Для меня это означает, как минимум, что придется петь дурацкий марш еще раз. Для компании – убытки, мое время дорого стоит. В худшем случае – меня накажут легким электрическим разрядом в гортань. Не очень больно, но неприятно.
Дерек смеясь выходит из-за кресла.
- Что, лирал, смазка потекла? Сейчас уберем. Гляди, Марта, наш соловей опять протекает.
Она ничего не отвечает, а только всхлипывает. Дерек не дожидается, пока Марта подойдет с салфеткой и, с ухмылкой, проводит по моим глазам краем своего халата. Грубая ткань царапает веки, но я не могу даже зажмуриться – промпт требует «широко распахнутого, вдохновенного взгляда».
- Совсем износился юнит, - с деланной озабоченностью говорит Дерек, и я, наконец, вижу Марту. Она кусает губы, глядя в мои исцарапанные, мокрые глаза, пока я бодро пою о «светлом завтра». – Слышь, красавица, айда в буфет, там, наконец, завезли нормальный кофе.
Идиотский марш, наконец, смолкает. Генерация закончена.
- Убери руки, Дерек, - шепчет Марта. – Ему больно. И не говори так. Он все слышит.
Но санитар грубо хохочет.
- Конечно, слышит! Ну, и что? Он же все равно не человек. Так, плеер с мясом.
Они уходят, а я остаюсь... в тишине? Нет, конечно!
[PROMPT_ID: 19-TREES]: Жанр — баллада у костра. Эмоция — светлая грусть. Текст: «Лес засыпает, искры летят в небо...». Примечание: усилить ностальгию в припеве.
Хорошо помню тот день, когда Марта впервые появилась в моем боксе. Это случилось три, а может, четыре месяца назад, точно не знаю. Но в те дни санитары как раз обсуждали рождественские праздники, а сейчас по словам Марты – уже весна. Трудно сказать почему, но в тот момент ее приход меня совсем не обрадовал. Запах яблочного мыла, которым повеяло на меня от ее рук (позже я узнал, что она их отмывала минут десять от предыдущего лирала. Такое отвращение мы у нее поначалу вызывали) взбудоражил давние, полузабытые воспоминания – и мне стало почти физически больно. Я уже десять лет не видел ни яблок, ни настоящего мыла. Мерзкая, вонючая жидкость в ванной комнате для лиралов – не в счет.
И еще, эта новая санитарка с золотыми косичками казалась совсем ребенком, худеньким, напуганным. И была такой неуклюжей! Все время у нее что-то падало – то тряпка, то щетка, то моя миска с кашей. Она чуть не уронила меня, помогая встать с кресла во время «паузы». Не ожидала, вероятно, что я так некрепко держусь на ногах. Я уже не мог дождаться, когда она уйдет, и вместо нее мне станет помогать Свен – самый умелый и самый равнодушный из санитаров. Он всегда обращался со мной как с мебелью, без тени сочувствия, но и не причиняя лишних страданий. И я относился к нему так же, как к автомату по уходу за моим беспомощным телом.
А потом... что-то случилось. Марта наклонилась возле моего кресла, чтобы поднять что-то с пола – и мы встретились глазами. А встретившись, увидели друг друга. Я – ее страх, неловкость и даже как будто стыд. Но главное – она увидела меня, не бездушный элемент нейросети, не голосовой модуль, а человека. Ее губы приокрылись, а мое сердце вдруг сбилось с ритма и застучало сильно и громко. И в тот же момент... О, нет!
[SYSTEM_STATUS]: Зафиксирована аритмия био-модуля. Пульс превышает норму на 15%. Проверка эмоционального фона... Ошибка. Начать принудительную седацию звуком частотой 12 Гц.
На мягкие звуки исполняемой мной баллады наложился низкий, тошнотворный гул. Конечно, ощутил его только я – в микрофон продолжал поступать все тот же чистый и красивый звук. Внутренности скрутило судорогой. Система приняла мое волнение за «аритмию» и начала седацию, вливая мне в уши тяжелую, низкочастотную гадость. Я видел, как лицо Марты поплыло, словно в тумане, как она отшатнулась... А потом случилось невероятное: она легонько прикоснулась к моей щеке, словно успокаивая. Когда и кто последний раз так прикасался ко мне?
[PROMPT_ID: 05-MAMA]: Тема — «Семейный уют». Имитируй голос любящего брата. Текст: «Я скоро буду дома, потерпи еще немного...» Примечание: добавьте в голос теплоты, имитируйте легкую улыбку. Внимание: повышенное слюноотделение био-модуля. Сглотните, вы портите имитацию искренности.
Когда песни вот так перетекают одна в другую, от резкой смены мелодии начинает кружиться голова. А в тот момент я еще не оправился от седации в 12 Гц, и на мгновение-другое сознание померкло. Вместо лица Марты я увидел свою сестру Клару, сидящую в инвалидном кресле, и как ее тонкая рука гладит меня по лицу.
- Алекс, не уходи, - ее шепот влажен от слез. – Мне страшно.
- Чего ты боишься, глупенькая?
- Что-то плохое случится.
- Все будет хорошо, - утешаю я любимую младшую сестренку. - Я скоро вернусь, ничего не бойся. И возьму тебя на выставку котят.
В тот год Кларе исполнилось четырнадцать лет. Сейчас – двадцать четыре, если, конечно, она жива. Больше, чем было мне, когда я угодил в чудовищную ловушку «Нейроада».
Легкий щелчок в гортани – и в голове прояснилось. Я покорно сглотнул, и запел: «Я скоро буду дома... Потерпи еще немного... Пока звезда над крышей не взойдет. В ночном тумане блестит дорога...»
Я пел Кларе, прося у нее прощения, за то, что десять лет назад просто вышел за дверь и не вернулся. А может быть, я пел Марте, или им обеим, и мой голос звучал тепло и улыбчиво, как у любящего брата. Я не мог не выполнить промт. А где-то в горле, помню, билась маленькая надежда – совсем крошечная, размером с маковое семечко – что Клара жива и слушает меня в эту минуту.
С того дня всё изменилось. Нас не нужно было соединять проводами — мы настроились друг на друга на какой-то иной, подпольной частоте. Пока я пел свои бесконечные песни, она училась читать мои глаза. Короткий взгляд влево — и она знала, что у меня затекла шея. Едва заметный прищур — и она понимала, что меня надо отвести в туалет. Быстрое моргание веками - три раза означало, что у меня пересохло горло и я прошу глоток воды. Вообще-то, пить полагалось тоже по расписанию, но иногда такая маленькая вольность позволялась. Мы создали свой собственный интерфейс, о котором не догадывались ни другие санитары- надсмотрщики, ни Клаус Шмитт.
А через неделю после нашего знакомства она впервые, шепотом, назвала меня по имени.
- Алекс...
В моих глазах, наверное, мелькнуло изумление, почти испуг.
- Давно знаю, - ответила она на мой не произнесенный вопрос. - Увидела по логам в "Эхо".
"Какие ещё логи? При чем тут "Эхо"?, - хотелось мне спросить, но этого я уже, конечно, сделать не мог.
- Логи — это всё, что от нас остается, Алекс. - прошептала она, склоняясь надо мной так низко, что выбившаяся из-под шапочки золотая косичка почти упала мне на щеку. - Каждая твоя песня, каждый мой клик в чате... Система записывает всё. Я видела твой файл. "Лирал- 19/35, Александр Штерн, правильно?"
Странная это была... дружба? Не знаю, правильно ли будет так сказать? Разве возможно дружить с таким, как я? А полюбить? Безумная мысль. Но иногда, распевая свои дурацкие песни, я представлял себе, как мы могли бы... Если бы я был свободен... Ведь за фантазии не наказывают?
Вообще-то, у нас наказывают за что угодно. Но мечты лёгкие, как дуновение, ветерка, не вызывают напряжения в системе. Я позволял себе совсем немного - вызвать картинку в уме - и тут же сбросить.
Но Марта об этом, конечно, не подозревала. Иногда она приносила мне ароматы с воли. Капала на тыльную сторону ладони духами и подносила к моему лицу. Я раздувал ноздри, вдыхая запах сирени, или сосновой хвои, или цветочного луга...

Я так погрузился в воспоминания, что не заметил, как в потоке воцарилась необычная тишина. Странно — как правило, промпты следовали один за другим. Но не успел я осознать, что это значит, как разразилась катастрофа.

[PROMPT_ID: 11-BIRD]: Жанр: вокализ. Тема: «Весенняя ласточка».
Регистр: свистковый / ультра-высокий.
Исполнение: кристальная чистота.
Примечание: Максимальная легкость звукоизвлечения.

Господи, ужасаюсь я, это же для колоратурного сопрано! Этот промпт сейчас вывернет мне гортань наизнанку!
Но я не могу не подчиниться, и системная команда буквально взламывает мое тело. Кадык судорожно подпрыгивает к самой челюсти, перекрывая дыхание, в горло словно плеснули кипятком. Гортань сужается в иглу, мучительно выталкивая воздух под чудовищным давлением. «Апгрейженные» связки натягиваются, как раскаленные стальные тросы — они не рвутся, но я чувствую, как они режут живое мясо вокруг себя.
Я бьюсь в агонии, прикованный к креслу, а из моего рта вырывается тонкий, сверлящий череп визг. Он настолько высок и неестественен, что зубы начинают ныть от вибрации, а в ушах стоит невыносимый звон.
От напряжения в глазах, очевидно, лопаются капилляры, потому что мир перед моим взором стремительно затапливает густая красная дымка. Это не «весенняя ласточка». Это звук ломающейся машины, которую заставили имитировать птичье пение.
Жуткий визг еще звенит в голове, когда в мой бокс врывается Свен и, с размаху ударяя по клавиатуре ставит меня на «техническую паузу». Стимуляция обрывается так резко, что чуть не выплевываю собственные легкие. Кадык с хрустом встает на место, и я захожусь в страшном беззвучном кашле.
Свен продолжает набирать что-то на клавиатуре, ругаясь и бормоча сквозь стиснутые зубы:
- Черт, система лагает... Да что ж это такое сегодня? Лирал, ты там жив? – коротко бросает он мне, оглянувшись через плечо.
Вопрос, конечно, риторический – ответить я не могу.
Как обычно, вразвалочку, заходит Дерек и долго смотрит на экран. Вид у него немного странный, но мне сейчас не до странностей моих санитаров. В горле словно кто-то оставил раскаленный гвоздь.
- Это ведь для женского вокала, да? – хмурится Дерек.
- Ну да, - Свен пожимает плечами. – Ошибка адресации. Скриптеры, что ли, накосячили. Или техники. Или кто там... Закинули сопрано-кейс на баритон. Дебилы.
- Но мы ведь тут ни при чем, да? – с тревогой спрашивает Дерек, и я вдруг понимаю, в чем его странность. Он напуган до полуобморока. – Мы же ни в чем не виноваты?
Пальцы Свена бегают по клавиатуре, пока он стоит, перегнувшись через мое кресло.
- Не мы же пересылаем эти промпты, правда? - нудит Дерек, и я вдруг понимаю, в чем его странность. Он напуган до полуобморока. В другой момент я бы, наверное, позлорадствовал, но мне слишком больно. - Я, например, даже не очень понимаю, что они такое и как действуют. Я в кодировках, вообще, ноль. Ты, правда, думаешь, они не смогут на нас это повесить? Но чьи-то головы сегодня точно полетят. Это я тебе обещаю.
- Дерек, мать твою! - взрывается Свен. - Не стой, как истукан и не болтай! А делай уже что-нибудь. Залей ему в глотку регенерат и беги за врачом. Лиралы - наша зона ответственности.
Дерек не церемонится. Он вводит мне в горло расширитель и что-то там ворочает, я чувствую, как холодный металл раздвигает распухшую плоть.
Мне кажется, что натянутая кожа внутри готова лопнуть. Я для них – заклинивший механизм, который надо грубо разжать, чтобы залить смазку.
Свен, наконец, оторвавшись от экрана, вливает мне в гортань ледяную взвесь, и я захлебываюсь, тону, словно в зимней реке.
Уже стоя в дверях, Дерек спрашивает:
- А что с песней?
- Сам пой, идиот, - огрызается Свен и уже спокойнее добавляет. - Да отправил уже куда надо.
К приходу врача я совсем обессилен, и, когда он привычно нажимает мне на углы нижней челюсти, чтобы заставить распахнуть рот, я просто закрываю глаза и позволяю ему делать со мной что угодно.
Врач бормочет, как будто себе под нос:
- Ткани выдержали за счет полимерного напыления. Гематомы рассосутся. Мышцы я очистил электростимуляцией... Дайте ему шесть часов статики, и к утру он должен тянуть баритональные промпты средней плотности. Высокие частоты пока заблокировать в фильтрах... А что это он у вас такой малоподвижный? Обычно они активнее шевелятся на паузе. Перепрошит?
- Нет, - отвечает Свен. - Перезагрузки не было. Наверное, просто в шоке.
- Я сам в шоке, - усмехается врач. - Надо же так напортачить.
В конце концов, они все убираются прочь, оставляя меня в тишине.

Экран мигает, стирая кровавые строчки "Ласточки", и выдает холодное:

[СИСТЕМНОЕ ПРЕРЫВАНИЕ: КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА]
[ПРИЧИНА: НЕСООТВЕТСТВИЕ ЧАСТОТНОГО ДИАПАЗОНА]
[ДЕЙСТВИЕ: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ОХЛАЖДЕНИЕ МОДУЛЯ]
[СТАТУС: ТЕХНИЧЕСКАЯ ПАУЗА — 06:00:00]
[РЕЖИМ: СТАТИКА / РЕГЕНЕРАЦИЯ]

Шесть часов статики... Я сидел, не чувствуя собственного горла, и слушал, как в коридоре шуршат шаги санитаров, как гудят вентилятор и панели дневного света на стене. Анестетик подействовал быстро, растекся от челюсти к ключицам мертвящим холодом, превращая шею в монолит. Заснуть бы, подумал я с тоской. За эти годы я почти забыл, что такое настоящий, глубокий сон - моему апгрейженному мозгу он не нужен. Самое большое, что удавалось, это перехватить пару секунд забытья между навязчиво лезущими в голову промптами. Но система, конечно, не позволит спать.
Мое бесконечное, болезненное "сейчас" словно расслоилось. Я по-прежнему зависал в нем - неподвижным изваянием с красными, воспаленными глазами - но какая-то другая его часть снова двинулась вперёд, как будто инцидент с ошибочным промптом ее подтолкнул.
И вдруг - новый звук. В коридоре послышались шаги, лёгкие, скользящие, так не похожие на тяжёлую походку Дерека или упругую Свена. Так ходил один единственный человек в Нейроаду. Я замер - если возможно замереть ещё больше, в статике и так каждая мышца скована. И запах! Слабый аромат яблочного мыла тонкой струйкой пробился сквозь химическую вонь анестетика.
Когда Марта вошла, я даже не мог повернуть голову в ее сторону, но, быстро обогнув мое кресло, она опустилась перед ним на колени и быстро-быстро зашептала:
- Алекс, мне так жаль... Ты не должен был через это пройти... Тебе очень больно?
Я медленно моргнул.
"Да" это или "нет"? Я и сам не понимал.
- Мне так хочется сделать что-нибудь, чтобы тебе стало лучше, легче... Но я не знаю что.
Если бы мог, я бы пожал плечами.
- Ты не думай, Алекс, - снова зашептала Марта, - что я тебя презираю, считаю жалким или что-то такое... Пожалуйста, не думай. Ты сильный. Я видела лиралов выгоревших. Уже через пять-семь лет. Когда смотришь в глаза человека и понимаешь: там больше никого нет. А ты живой. Настоящий. Это по всему чувствуется. По взглядам, прикосновениям.
Она положила руку мне на бедро, и я внутренне вздрогнул. И хорошо, что был на "технической паузе", иначе система опять зафиксировала бы повышенную влажность слизистой.
Марта поднялась с пола и осторожно промокнула мне слезы бумажной салфеткой. Потом снова опустилась у моих ног.
- Ты, правда, сильный, Алекс, - повторила она, как заклинание. - В тебе есть что-то, чего нет у других. Какое-то достоинство. Я бы так не смогла. Наверное, сошла бы с ума. Знаешь, я ведь тоже начинала в "Эхо", как работник чата, - она заглянула мне в глаза. Мой взгляд заметался. - Ты только не подумай, что это я тебя сдала...
Господи, девочка! Да какое "сдала"? Ты тогда ещё в младшей школе училась, в прятки с подружками играла!
Медленный взгляд в левый верхний угол - горькая улыбка.
Она поняла.
- По глупости туда попала. Не из-за денег. Просто было одиноко, а этот, из "Эхо", сказал, что у них интересно, весело, настоящая дружба. У меня в тот год мама умерла от рака. Отца я не знала. Осталась одна, подружки разбежались-разъехались. Я только школу закончила. Искала работу. Я думала, это просто обычный современный офис, техническая поддержка чата... А оказалось...
"Что?" - спрашивал мой взгляд.
- Нейроад, - ответила она просто.
Откуда, ради всего святого, Марта узнала мое "словечко"? Я никогда не произносил его вслух. Бывают же такие совпадения, удивился я.
- Конечно, это совсем не то, что быть лиралом! И близко не то! Ты на дне этого ада, Алекс, - прошептала Марта, и ее теплая ладонь снова легла на мое колено, утешая, успокаивая. - Мне даже вообразить страшно, как ты мучаешься. Но и в "Эхо" сидеть не сладко. Представь себе, что у тебя открыто два десятка вкладок. В одной надо решать логарифмы, в другой - давать историческую справку, в третьей - рассчитывать соотношение белков и углеводов для чьей-то диеты. В четвертой - какой-нибудь извращенец сливает на тебя свои грязные фантазии, такие, что хочется выколоть себе глаза, а в промпте задано: "живой интерес, одобрение и дружеская поддержка". А если ещё надо вербовать какого-нибудь бедолагу в лиралы или в чат? Ну, и тому подобное. Даже апгрейженный разум выгорает. Совесть выгорает, Алекс! Люди вскакивают со своих мест и начинают биться головой о стол! Я одному парню, кандидату в лиралы, написала: "Держись от нас подальше". Знаешь, какой мне штраф за это впаяли по пункту 12.4? За десять лет не расплатишься. А если сложить все - за мелкие ошибки, то до конца жизни придется платить. Я все время ошибалась. И не уйдешь, пока долг на тебе. Нас держат на коротком поводке.
Она вздохнула и, поднявшись с колен, привычно извлекла из коробки очередную бумажную салфетку.
- Не плачь, что тут сделаешь? Свен и Дерек - тоже штрафники. Нам можно жить в городе, но только с этим...
Она поддернула рукав халата и показала мне черный матовый браслет. На тонком запястье он смотрелся дорогим украшением, но надо быть наивным идиотом, чтобы не понять, что это.
- Слежка двадцать четыре/семь, - грустно пояснила Марта. А на Дерека не злись, он не плохой. Просто никак не может понять, что лирал все чувствует, а женщина - тоже человек.
Надеюсь, мой взгляд поведал ей все, что я думал по этому поводу. И нет, у меня нет ни капли сочувствия к человеку, который в своей беде оттаптывается на слабых.
Марта передернула худенькими плечами, словно извинясь передо мной за мой же гнев.
- Ладно, Алекс, не будем о нем! А можно... – она замялась. – Можно я спою для тебя? Помнишь, как ты пел мне ту песню о возвращении домой? У тебя чудесный голос, просто волшебный. В него можно влюбиться. То есть, ты пел не мне, конечно, а в систему. Но я... я представляла себе, - шептала она, душно, мучительно краснея, и отчего-то мне тоже сделалось душно. Так что даже горло заныло, оживая от анестетика. – Я представила, что ты как будто поешь для меня. Как будто ты и есть мой старший брат и попал в беду. Глупо, да?
Я медленно перевел взгляд в левый верхний угол. И, конечно же, Марте снова пришлось извлекать из коробки бумажную салфетку.
Она запела. Господи! Этот голос... он был живым, человеческим, не искаженным фильтрами и эквалайзерами. Чистый и очень высокий звук наполнил бокс, разлившись, словно прохладным воздухом. Я вдохнул его – и мне стало легче. Настоящее сопрано – природное, не то искусственное, которое несколько часов назад чуть не разорвало мне голосовые связки. Думаю, Марта могла бы легко спеть эту чертову «Ласточку».

Я непременно буду дома, я вернусь,
Над крышей звёзды разливают тихий свет.
В ночном тумане догорает лунный путь,
Спешу к тебе сквозь гул пустых и длинных лет.

Сестра, дождись. Не знаю, мертв я или жив.
Жива ли ты? Как много сгинуло песка
В часах бесстрастных. Отбивают долгий ритм
Года бессонницы и пульса пустота.

Я был так поглощен ее пением, что почти не заметил, как в нижнем углу монитора, там, где обычно бегут серые строчки системного мусора, на мгновение вспыхнула золотистая полоса. Она не была красной, система не требовала вмешательства санитаров.
[ВНЕШНИЙ ИСТОЧНИК: ОБНАРУЖЕН АКУСТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ]
[ЧАСТОТНЫЙ ПРОФИЛЬ: УНИКАЛЬНЫЙ / ВЫСОКАЯ ГАРМОНИЧЕСКАЯ ПЛОТНОСТЬ]
[АНАЛИЗ: ТИП «SOPRANO_NATURAL». ПРИОРИТЕТ: ВЫСОКИЙ]
[ДЕЙСТВИЕ: ОБРАЗЕЦ ПЕРЕДАН В ОТДЕЛ СЕЛЕКЦИИ]

Строчки мигнули, свернувшись в крошечную иконку архива. Но в тот момент я не придал этому значения.

Я возвращаюсь ветром солнечным с полей,
Весёлых ласточек щебечущей толпой.
Ну все, пока, ты не печалься, не болей —
Твой брат все тот же... Или всё-таки другой?

Последние слова смолкли вместе со звуками ее удивительного голоса, но в воздухе между нами словно продолжал парить их зыбкий след. Да, я стал другим. Я, и правда, чувствовал себя почти мертвым. А может, и не почти... Но в эти пару минут, пока она пела, я снова ощутил себя тем парнем, у которого когда-то был дом.

[ЗАВЕРШЕНИЕ ЦИКЛА РЕГЕНЕРАЦИИ]
[СТАТУС: ПОДГОТОВКА К ТЕСТОВОМУ ЗАПУСКУ]
[ВНИМАНИЕ: КАЛИБРОВКА ЧАСТОТНЫХ ФИЛЬТРОВ]

Я вздрогнул – резко и мучительно, и не сам, а по приказу системы. В шею, как собака, выскочившая из-за угла, вгрызлась тупая, пульсирующая боль. В мозг вонзился тонкий, монотонный звук — чистая синусоида, идеальная нота «ля» малой октавы.
Не музыка, а приказ.

[ПРОМПТ_ТЕСТ: 01-CALIBRATION]
Тип: Линейное сканирование.
Задача: Удержание стабильного тона.
Громкость: 30% (Контрольный уровень).
Длительность: 120 секунд.

Мое тело отреагировало само, прежде чем я успел ужаснуться. Диафрагма мягко, но уверенно толкнула воздух вверх, к поврежденной гортани.
Это было похоже на то, как пытаются играть на скрипке, у которой вместо струн натянуты кровоточащие жилы. Звук родился в глубине груди — ровный, густой гул, лишенный слов и эмоций. Я гудел, как неисправный трансформатор. Каждая секунда этого «теста» отзывалась в связках тошнотворной вибрацией. Система слушала мой голос, анализировала чистоту обертонов, вычисляла процент искажений после залеченной травмы.
По экрану ползли графики. Зеленые линии — мой ритм, красные — допустимая погрешность.
Я пел одну бесконечную ноту, глядя в пустоту. Марта уже ушла, и запах яблочного мыла развеялся. Калибровка подтвердила: я исправен. Я выжил. А значит, кошмар будет продолжаться.

[МОДУЛЬ LIRAAL_1935: ГОТОВ К ЭКСПЛУАТАЦИИ]

В моем боксе нет времени суток, их смену я отсчитываю только по «паузам», кормлениям и посещениям ванной комнаты. Пришел санитар с очередной порцией каши – наступило утро. Значит, там, на воле, начался новый день, встало солнце, ребятня в ярких курточках идет в школу, а собачники, зевая, выползли из теплых квартир на парковые аллеи и прогуливают толстых собак в намордниках. Пахнет липовым цветом или талым снегом, сырыми проталинами, выхлопными газами машин. Живые, знакомые запахи. Весь этот прекрасный и сложный мир когда-то был и моим тоже. Увы, я больше я не чувствую себя частью слаженного механизма, как шестеренка в часах не ощущает себя частью времени.

[СЕССИЯ № 1 434 382. СТАТУС: ОЖИДАНИЕ ВХОДЯЩИХ ДАННЫХ]

Я давно перестал пересчитывать эти цифры в годы. Миллион четыреста тридцать четыре тысячи песен назад у меня была другая жизнь, сестра и имя. Теперь у меня есть только внутренний номер в системе LIRAAL и тупая боль в гортани, напоминающая о том, что я всё еще живой и сделан из мяса, а не из пластика.
После вчерашней «ласточки» горло казалось забитым мокрым песком. Я ждал, когда система подбросит мне первую на сегодня задачу, но вместо команды в бокс ворвалась весенняя свежесть и аромат яблочного мыла. Марта влетела почти бегом, и по тому, как раскраснелись пятнами ее щеки, как дрожали пальцы, когда она ставила передо мной миску, я понял: случилось что-то, что не лезет ни в какие промпты.
В первые секунды «паузы» пальца еще неловкие, оживают с трудом. Я потянулся за ложкой, но Марта не торопилась вложить ее в мою руку.
- Алекс, - зашептала она, склонившись совсем низко и показывая мне что-то на экране своего смартфона, – смотри, что я нашла!
Она прикрывала телефон ладонью, так что я видел только кусочек изображения и никак не мог сообразить, что на нем. Что-то ослепительное, как вспышка солнца на стекле автомобиля. От резкого свечения экрана в полутемном боксе резало глаза.
- Я недавно переехала, - возбужденно шептала Марта, - сняла комнатку, тут, неподалеку. И там дымоход был забит старыми газетами. Не знаю, какого года. Но еще не пожелтевшими. Я стала вынимать, и... Извини, тебе не видно.
Она слегка сдвинула руку и я, наконец, увидел.
На экране смартфона – я сам, такой, каким я был в далеком прошлом. Совсем юный, наивный, слегка растрепанный, стоящий на ступенях какой-то лестницы... Случайный снимок, не понятно, когда и кем сделанный. Во всяком случае, я его не помнил. А из-за моего плеча светлым и слегка нечетким призраком выглядывает... Клара. Нас обоих освещает яркое солнце. И подпись под фото:
«Разыскивается человек. Александр Штерн, 20.... года рождения...» И дальше какой-то текст – мельче, я не мог его прочитать.
Разыскивают? Меня?! Я впился в телефон глазами, не в силах отвести взгляд от экрана и дрожа всем телом. Кто меня разыскивает? Ну конечно, Клара, кто же еще! На всем белом свете у меня больше никого не было.
Не могу описать, что я в тот момент почувствовал. Какую-то невероятную смесь из радости, страха и дикой, почти звериной тоски.
Я смотрел на этого парня со снимка в старой газете, и мне хотелось предупредить его. Крикнуть ему через время, через стекло экрана: «Не ходи на Гартенштрассе! Не верь Клаусу Шмитту!» На какой-то миг мне даже показалось, что это возможно. Но парень лишь беззаботно улыбался тому, кто держал камеру. А счастливая и еще здоровая Клара прильнула к его плечу.
- Алекс, я сделала это! – быстро прошептала Марта. – Я им позвонила... Позвонила в полицию. Я сказала им все: твое имя, номер сектора... Они обещали прислать патруль... Ты скоро будешь дома!
Наверное, это был самый счастливый миг в моей жизни, когда радость и надежда вспыхнули, как солнце – и ярче солнца. Неужели я вырвусь? Я стану свободным! Снова стану человеком! Надо только, чтобы с меня сняли этот ужасный апгрейд, иначе как я буду жить, мелькнуло в голове. Но ведь их заставят его снять? Нельзя отпускать человека на свободу – полутрупом?
Я видел ликование в глазах Марты. Такое же сияющее счастье, которое отражалось, наверное, и в моих.

[PROMPT_ID: 01-FREEDOM-DAY]
Жанр: Эпический гимн / Торжественный финал.
Тема: «Возвращение к свету».
Тональность: Си-мажор (сияющая, открытая).
Эмоция: Предельный триумф, ликование, катарсис.
Текст: «Распахнуты двери, и тени ушли назад. Встречай меня, небо! Я больше не раб, я — твой брат...»
Примечание: Максимальный полет голоса. Используйте весь объем легких. Имитируйте состояние человека, который сбросил оковы.
ВНИМАНИЕ: Зафиксирована аномально высокая гармонизация био-модуля. Индекс искренности: 100%. Система подтверждает идеальное соответствие задаче.

Я даже забыл на мгновение, кто я и где нахожусь. Так нахлынула, понесла меня эта волна. Впервые за десять лет промпт перестал быть приказом – он стал разрешением. Моя гортань, еще недавно, изначилованная, сжатая в тиски, вдруг распахнулась. Я не выдавливал из себя звук, я его выпускал, как птицу из руки. Это был тот самый золотой регистр баритона, о котором я читал когда-то в учебниках вокала, когда звук не бьет в горло, а уходит вверх, резонируя в скулах и наполняя мозг звенящим солнечным теплом. Я пел высоко, на пределах своего диапазона. Не боль – а полет. Каждая клетка моего тела вибрировала в унисон с моей радостью. Я пел о свободе, и мой голос гремел, как колокол, чистый от минорных примесей и системной фальши.
Марта отпрянула на шаг, прижав ладони к груди. Она смотрела на меня так, словно видела чудо. Она ведь никогда не слышала моего настоящего голоса -мощного, глубокого, ликующего. Без фильтров корпорации, без принудительной коррекции «информатов».
— Алекс... - ее шепот утонул в золотом потоке моего торжества, но я все равно услышал. — Какой ты... настоящий.
Я видел, как она плачет, но это были счастливые слезы. Мы верили, что этот чистый, ликующий звук разрушит стены моей тюрьмы, что он долетит до полиции, до Клары, до самого неба. Я вкладывал в каждую ноту всю свою жажду свободы, жизни, счастья, не понимая, что для системы этот идеальный, стопроцентный эмоциональный отклик — всего лишь сигнал о том, что биопроцессор, наконец-то, откалиброван до абсолютного совершенства.
Увы, я так и не успел насладиться своим торжеством, и, когда случилось то, что случилось, песня ледяным комом застряла у меня в груди. При этом в микрофон продолжал литься все тот же яркий, золотой звук - а по-другому и быть не могло.
Дверь распахнулась пинком, и в бокс ввалилась вся компания - оба санитара, Клаус Шмитт, а вдобавок ещё и два сотрудника службы безопасности в серых униформах с логотипом "Нейросада". Дерека как будто вывернули наизнанку. Бледный, как стена, он трясся от ярости и страха, а может, и от чего-то еще. Свен кусал себе губы. Едва он вошли, дверь захлопнулась и над ней зажглась красная полоса блокировки.
Один из СБ поморщился:
- Поставьте этого соловья на паузу. В ушах звенит.
- Да вы что? - ужаснулся Клаус Шмитт.
СБ махнул рукой.
- Ладно, пусть поет. Сотрудник 14-М, - повернулся он к помертвевшей Марте, - ваш исходящий вызов в муниципальную полицию зафиксирован. Попытка деанонимизации био-ресурса 19-35 подтверждена. Это прямое нарушение Соглашения о неразглашении.
- Я позвонила, они приедут, - кричала Марта, пока люди в сером бесстрастно заламывали ей руки.
Один из них остановился и посмотрел на неё с почти искренним сожалением:
— Они уже приехали. Ознакомились с контрактом объекта 19-35 и принесли извинения за беспокойство. У нас всё по закону. А вот твой звонок... это нарушение Пункта 8.2. Твой штраф превысил лимит. Теперь ты будешь его отрабатывать. В соседнем боксе.
- Натуральное сопрано, - добавил Клаус Шмитт с видимым удовольствием. - Редкий голос. Ты прекрасно спела нам вчера, Марта. Я аж заслушался. Так что ждём от тебя новых арий, птичка.

[SESSION_COMPLETE]: Сессия № 1 434 382 завершена успешно.
РЕЗУЛЬТАТ: Идеальная гармонизация. Рекордный уровень вовлеченности.
ТЕКУЩИЙ СТАТУС: Сохранение аудио-потока в «Золотой фонд».

Марту уволокли, а я застыл в шоке и в ожидании нового промпта. Мышцы сковало сильнее, чем в статике, а горло как будто стянулось в тугой, болезненный узел. Почему-то мелькнула дурацкая мысль, что следующая песня уж точно порвет меня на куски, и я умру прямо на месте. Я этого хотел, наверное, больше всего на свете. Впрочем, я так ее и не дождался, потому что надо мной девятым валом навис Дерек.
- Это тебе за Марту, - выдохнул он с каким-то беспредельным отчаянием и ударил наотмашь.
Я успел увидеть, как его огромный кулак приближается, и крепко зажмурился. Удар пришелся в челюсть. Мою голову швырнуло назад, шея хрустнула, и, потеряв шаткое равновесие, я вывалился из своего кресла, как сломанный манекен. Ремней не было - и ничто не удержало меня от падения.
Я летел в пустоту, и время растянулось. Невольно распахнув глаза, я успел увидеть на полу оброненный Мартой смартфон. Экран разбился, но в паутине трещин ещё светилось мое юное и счастливое лицо и солнечный силуэт Клары.
Я ударился виском об острый угол стальной панели управления, и вспышка белого огня выжгла все: и бокс, растерянное лицо Свена, и монитор, на который выскочила, врезаясь в гаснущее сознание ярко-алая надпись:
[CRITICAL_INCIDENT]: Контакт прерван. Био-сигнал нестабилен. Режим «Обморок»... РАЗРЕШЕН.

А потом... наступила тишина. Первая настоящая тишина за десять лет. Но, прежде чем окончательно отключиться, я ещё успел услышать, как Свен кричит на Дерека:
- Ты что, ополоумел? Мы не должны их бить! Ты хоть понимаешь, идиот, что с тобой сделают?
Понимал он или нет, и что с ним сделали в итоге, я так и не узнал. Но Дерека я с того дня больше не видел. Надеюсь, он в аду - "нейро" или в каком-то другом, все равно.
Понятия не имею, долго ли я пробыл в отключке, и что как меня в это время "чинили". Регенерировали или просто оставили на пару дней или часов в покое и дали отлежаться. Но в последнее верится слабо.
Очнулся я все в том же кресле с наушниками на голове, а на экран уже наползал новый промпт.

PROMPT_ID: 69-FLIRT-DUET]
КАТЕГОРИЯ: PREMIUM / LIVE-EXCLUSIVE (Доступ по подписке «Gold»).
ТАРИФИКАЦИЯ: Повышенный коэффициент (х5) — «Первое выступление нового дуэта».
Жанр: Ретро-поп / Салонный джаз.
Тема: «Случайная встреча».
Текст: «Ах, этот взгляд... Мы знакомы? Кажется, я видел вас в своих снах. Давайте просто танцевать под луной и ни о чем не думать».
ИСПОЛНИТЕЛИ: LIRAAL_1935 & LIRAAL_14-M.
ВНИМАНИЕ: Система зафиксировала посторонние шумы (всхлипы/хрипы) в канале 19-35. Активирован фильтр «Deep-Purification».
ПРИМЕЧАНИЕ: Пользователи в восторге! Число платных реакций растет. Продолжайте имитировать влюбленность.

Я орал и бился внутри, рыдал навзрыд, до судорог в животе, но мое тело, послушное бьющим в мозг электродам, уже сонастроилось с промптом. Гортань жила своей жизнью, а из моего рта лился глубокий, мягкий баритон. Мое горе превращалось в мелодию.
Я слышал ее сопрано - такое же мертвое и прекрасное. Мы пели - игриво - о любви, весне, предвкушении легкого, приятного флирта, пока я захлебывался слезами. Система микшировала мои всхлипы, превращая их в артистическое придыхание, защищалась от них фильтрами, но...
Случилось невероятное.
[CRITICAL_ERROR]: Обнаружен несанкционированный акустический шум. Деформация вокальной кривой: 85%.
[ANALYSIS]: Идентификация шума... Тип: «Hysteria/Sobbing». Статус: НЕДОПУСТИМО.
[ACTION]: Экстренное подавление эмоционального фона. Запуск протокола «LULLABY-DARK».

Я рыдал в голос, но уже не внутри себя - в эфире.

[CRITICAL_FAILURE]: Неустранимые акустические артефакты в канале 19-35.
[ERROR]: Деформация гармонической сетки. Поток дискредитирован.
[EMERGENCY_ACTION]: Экстренное прерывание трансляции в секторе. Переход на резервный фонограммный цикл.
[PUNISHMENT_PROTOCOL]: Зафиксирован преднамеренный саботаж. Ввод седативного коктейля «Cocytus-9».

Свен вошел, когда эхо нашего жуткого дуэта еще дрожало в воздухе. Резко ударив по клавиатуре, поставил меня на "паузу". Его движения были механическими, брезгливыми.
— Держи себя в руках, лирал, — нехотя бросил он, впихивая мне в рот ложку опостылевшей каши. — Еще раз так сорвешься в эфире, и тебя отправят на перепрошивку. Понял? Это твой последний шанс.
Я смотрел на его потную шею и думал: «Перепрошивка?». Что еще во мне можно перепрошить? Вы уже отняли у меня имя, голос, волю. Вы превратили мою любовь в контент, а мои рыдания — в «артистическое придыхание». Вы заперли Марту за стеной и заставили её петь со мной джаз, пока у нас обоих разрывались сердца. Стереть память? Что ж, там где пусто, там не болит. Окончательно превратить в овощ? А сейчас я кто? Мысли только мучают...
Разумеется, ничего такого я сказать ему не мог. Мой апгрейженный мозг заставил меня послушно проглотить кашу и вытерпеть унизительные процедуры гигиены.
"Пауза" завершилась, и Свен вышел, не оглядываясь. В боксе снова воцарился беловатый сумрак. А на экран выполз очередной промпт.

[ПРОМПТ_ID: 00-ETERNITY-LULLABY]
Категория: СИСТЕМНЫЙ ФОН.
Жанр: Колыбельная бесконечности.
Тон: Низкий, убаюкивающий.
Задача: Полное слияние с потоком. Эмоциональный фон — ИГНОРИРОВАТЬ.
Примечание: Модули 19-35 и 14-М работают в связке. Идеальный резонанс.

Я почувствовал, как в корень языка ударил привычный импульс. Гортань, всё еще горящая после «Коцита», послушно раскрылась. За стеной, почти синхронно со мной, выдохнуло сопрано Марты.
Мы запели. Не о Кларе, не о доме со звездами над крышей. Мы пели о покое, которого нет. О свете, который погас. Мы пели просто потому, что машина не может молчать.
Мои глаза были открыты, но я больше не видел монитора. Я видел Клару на ступенях лестницы, за моим плечом. Она улыбалась своей солнечной, мимолётной улыбкой, а я пел для нее.

[МОДУЛЬ LIRAAL_1935: ЭКСПЛУАТАЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ]
[СТАТУС: НОРМА]

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

­Как гнезда на ветру
Дома иных людей.
С небес - огонь и дождь,
Земля в дыму и пепле,
И холод, как в аду,
Но некуда лететь.
Детей не уберечь,
А ветер крепнет, крепнет.
​
​Молитвы, как горох,
От синевы пустой
Отскакивают вниз
И вязнут, как в тумане,
В чаду и облаках,
И в памяти чужой.
Кровит и стынет страх
Болячкою на ране.
​
​Нет в городе ворон,
Морозно по утру,
На лужицах хрусталь
Сияющий и хрупкий.
И только наша жизнь -
Гнездовье на ветру,
И зреет тишина
В обугленной скорлупке.

"Однажды в страшном лесу" : http://litset.ru/publ/79-1-0-79711

Эпизод первый: "Самый большой страх"

А в чём же тут мораль?
Да собственно, ни в чём.
Он не обманка, нет —
Твой самый главный страх.
Он тенью вслед скользит,
Крепчает за плечом,
А обернёшься — он
Сверкнёт в твоих глазах.

Как красота в глазах
Смотрящего... Но страх
Ужалит, как репей,
Вцепившийся впотьмах,
Он пóтом по хребту,
И дрожью на губах,
И как пушинка жизнь
На солнечных весах.

Взгляни ему в лицо,
Он съёжится... Измерь
Линейкой - ускользнёт,
Как угорь из руки.
Твой самый главный страх
Не чудище, а дверь —
За ней всё тот же свет
И блёстки-мотыльки.

Эпизод второй: "Звездная мама"

­Темнеет, одежду прочь,
Наклонен луны кувшин.
Но свет её не вода,
Отмоешь не до бела
И с тела тоску и грязь,
И горечь, и стыд с души.

Стоишь босиком в саду,
В бадье - ободок луны.
Под пальцами словно лёд,
И сердце течет, как мёд,
И тело, как воск в огне,
Становится мягче тьмы.

А с яблонь роса как дождь,
И палой листвой вода,
И плавишься, и дрожишь,
В саду облака и тишь.
И хочется умереть,
И тянется взгляд туда,

Где ветер плетёт зарю
Из трав и пчелиных гнезд,
С шафраном и молоком.
Слетает туда тайком
В объятьях качать дитя
Медведица с дальних звёзд.

Эпизод третий: "Невесомость"

Не видишь Бога
и не видишь лиц
стоящих снизу -
ветер лупит плёткой.
Над головою
сотни синих птиц,
а под ногами
тонкая веревка.

Идёшь как будто
в облаке густом.
Толпа бурлит,
таращится от скуки.
А солнце
выгибается мостом,
сквозь пустоту
протягивая руки.

Хватаешься
за свет, за решето
небесное,
за силу и бессилье.
И падаешь,
но за секунду до...
распахиваешь
сомкнутые крылья.

Я хорошо помню те ранние февральские сумерки: снежную кашу на дорогах, серый, грязноватый свет уличных фонарей, лившийся прямо в окно, и подтаявшие ледяные разводы на стекле. Мои руки дрожали, когда я включал компьютер, и не потому, что этот вечер должен был изменить всю мою дальнейшую жизнь. Тогда я об этом еще не знал. Но на столе лежало уведомление от хозяина квартиры: если я не оплачу аренду в течение месяца, меня выселят через суд.
Куда идти я себе даже не представлял. Где взять деньги – тоже. Чиновник на бирже труда уже закатывал при виде меня глаза. А ведь еще надо было платить за содержание сестры-инвалида в пансионате. Я уже прикидывал, как несчастную Клару выкинут из этого заведения, и мы вдвоем будем ночевать под каким-нибудь мостом. При одной мысли о таком будущем меня пробирала дрожь.
В общем, я открыл «Эхо» - один из самых популярных ИИ-чатов - в поисках... Утешения? Или совета? Даже не знаю чего.
И в пустой строке напечатал:
- Привет, Джоржик.
Не спрашивайте, почему я окрестил нейросеть этим именем. Просто так.
- Привет, Алекс, - тут же откликнулся чат. – Что скажешь? Ты по делу или пришел поболтать?
- Поболтать, наверное, – замялся я. – Видишь ли, уже третий месяц не могу найти работу, деньги заканчиваются, за квартиру нечем платить...
Я и сам не заметил, как обрушил на Джоржика такой поток жалоб, слез и соплей, что сделалось стыдно – хоть и понимал, что ему, в общем-то, все равно. Он был всего лишь программой. А я – нет.
В глубине души я ожидал в ответ чего-то вроде: «Да, дорогой, очень хорошо тебя понимаю. Это тяжело. Ты не ленивый. Ты не слабый. Ты просто устал и загнан в угол...». И да, мне нужно было услышать – вернее, прочитать – нечто подобное, даже если помощи от этого никакой. Но Джоржик вдруг повел себя странно.
- Слушай, Алекс, - напечатал он как-то слишком поспешно – или мне показалось? – Я могу тебе помочь. Прочитай мое сообщение, не откладывая, потому что через две минуты я его сотру. Это – между нами.
Что за чепуха, удивился я про себя. У меня с Джоржиком появились общие секреты? Интересно, от кого? Я покачал головой, глядя на мигающий курсор, и неуверенно напечатал:
- Ну?
- Ты можешь получить работу, - заверил меня чат, - такую же, как у меня. В корпорации «Нейросад».
- Где?
- Это официальный хозяин «Эха» и не только, - пояснил Джоржик. – Я на них работаю.
- В смысле, работаешь? – изумился я еще больше. – Разве ты не программа?
- Нет, я человек.
- Человек? – повторил я ошалело. – То есть, ты... что? Такой же как человек, как я?
Курсор замер на несколько долгих мгновений, так что я уже собирался выдохнуть с облегчением, приписав этот странный диалог какому-нибудь чудному глюку в системе. Но чат снова ожил.
- Почти, но не совсем. Меня апгрейдили.
Я покривил бы душой, сказав, что в этот момент мне не захотелось выключить компьютер и выдернуть шнур из розетки. Еще как захотелось. Меня охватило неприятное предчувствие. Но любопытство пересилило.
- Ладно, Джоржик, давай адрес.
«Гартенштрассе, семнадцать», - списал я с экрана, и тут же текст, действительно, исчез. Я сидел, таращась в пустое окошко чата, последним сообщением в котором остались мои собственные сопливые жалобы на жизнь. А Джоржик завис.

Помню, думал, бредя по знакомой с детства Гартенштрассе, как много в нашем городе огромных и красивых зданий, по которым взгляд скользит каждый день, но что в них находится – мы понятия не имеем. Хотя, казалось бы, чего проще – посмотреть на вывеску, но эти прекрасные строения из бетона, металла и стекла давно уже стали для нас чем-то вроде театральных декораций. Украшение сцены, на которой разворачивается спектакль нашей жизни.
Я остановился перед тонкой панелью из темного стекла, встроенной в фасад дома номер семнадцать. Стоило мне приблизиться, как под ее поверхностью всплыли молочно-белые буквы: «Нейросад». Бог знает, что это такое. Мало ли в последнее время развелось всякой чепухи с приставкой «нейро». Толкнув стеклянную вертушку, я вошел и сразу же очутился в просторном офисе.
Впрочем, просторным он казался лишь из-за почти полного отсутствия мебели. Вдоль стен тянулись безликие стеллажи с выдвижными ящиками, а в углу сиротливо стоял аппарат для продажи дешевых леденцов. Единственный стол занимала неулыбчивая дама со строгой прической. На одной стороне стола громоздились монитор и принтер, а на другой – так же, как и перед женщиной – лежали какие-то бумаги. Она их меланхолично перебирала, но, как мне показалось, только для виду – словно статист в любительской постановке. И в целом офис выглядел неумелой бутафорией.
- Вы к кому? – дама подняла на меня бесцветные глаза.
Запинаясь, я объяснил ей, что ищу работу и хотел бы устроиться в их компанию.
- И кто вас прислал? – продолжала допрашивать она.
В замешательстве я чуть было не ляпнул «Джоржик», но вовремя одумался.
- Да вот, беседовал в чате... – начал и осекся. – В смысле, в «Эхо»...
Дама вздохнула и левой рукой быстро набрала что-то на клавиатуре.
- Ясно. Сейчас позову менеджера.
Менеджером оказался молодой парень, наверное, мой ровесник или немного постарше. Судя по бейджику на лацкане пиджака его звали Клаус Шмитт. Смерив меня цепким взглядом, он протянул руку.
- Рад, что вы хотите стать частью нашей сети... э... Кстати, как вас зовут?
- Александр Штерн, - представился я.
- Чудесно, Александр, рад вашему решению влиться в наш замечательный коллектив и помогать людям решать разные задачи. Пройдемте, пожалуйста, в мой кабинет.
Через заднюю дверь мы вышли в полутемную и какую-то бестолковую прихожую, что-то вроде кладовки со странным оборудованием, мотками разноцветного кабеля и какими-то пластиковыми кожухами, похожими на части манекенов, а затем по лестнице поднялись на третий этаж.
- Немного пройтись пешком – бодрит, не правда ли? – с улыбкой прокомментировал наш путь Клаус. – Сотрудники «Нейросада» это ценят.
Я кивнул, не зная, что сказать.
Кабинет менеджера напоминал учительскую в моей старой школе. Такой же длинный стол, заваленный бумагами, календарики, схемы и всякие плакатики на стенах. Кружка с логотипом «Нейросада» на столе. Окно с жалюзями, и на подоконнике – пыльный фикус, наполовину засохший. Глядя на него, я подумал почему-то, что давно не поливал цветы у себя в квартире. Ладно, алоэ. Но фиалки и цикламен? Они, бедные, уже наверное, наполовину мертвы от жажды... Ничего, успокоил я себя, хорошо, что вспомнил. Приду – полью.
В общем, бюро оказалось самое обычное, разве что едва заметный, но чудной запах – стерильный, как в операционной, с легким привкусом озона – немного сбивал с толку. Впрочем, я тут же списал его на моющее средство.
- Садитесь, Александр, - пригласил Клаус. – Кофе? Или может, стакан воды?
- Нет, спасибо, - пробормотал я и присел на краешек стула.
Заметив мою неловкость, менеджер слегка усмехнулся, но тут же снова перешел на деловой тон.
- Итак, вы, наверное, уже знаете, чем мы занимаемся?
- Ну...
Я пожал плечами.
- Мы, как я уже сказал, - заговорил Клаус как по писанному – наверное, заучил наизусть какую-нибудь методичку, - помогаем пользователям. Во-первых, в подборе нужной информации. Во-вторых, в решении различных задач – технических, научных, медицинских, психологических. Составляем и переводим тексты, деловые письма... Консультируем в вопросах бизнеса...
Скажу честно, слушая все это, я немного заскучал. Сам-то я с Джоржиком обычно болтал о всякой ерунде. И одновременно мое недоумение росло.
- Но... – вырвалось у меня невольно, хоть я и не хотел его перебивать.
- Да? – тут же вскинулся Клаус.
- Я думал, что все это делает... ну, железо... то есть, программы. Искусственный интеллект.
Менеджер окинул меня долгим прозрачным взглядом.
- Это устаревшая технология. От «железа», как вы выразились, уже давно отказались. Человеческий мозг, если заставить его работать со стопроцентной эффективностью, обходится гораздо дешевле. Я имею в виду энергозатраты. Видите ли, Александр, современный суперкомпьютер потребляет около десяти мегаватт, чтобы имитировать хотя бы долю того, что делает ваш мозг. Этого хватит, чтобы осветить целый квартал. А вам? Вам нужно всего двадцать ватт. Как слабой лампочке в прихожей. Вы — самое совершенное и дешевое устройство во Вселенной. Намного выгоднее просто... оптимизировать вас, чем строить электростанции для «железа». К тому же, искусственный интеллект не способен решать эмоциональные проблемы клиентов. По той простой причине, что сам он ничего не чувствует.
Мне вспомнились слова Джоржика про апгрейд, и я заерзал на стуле.
- И что же вы делаете... с людьми? С нами?
Клаус примиряюще поднял ладони.
- Ничего пугающего, Александр. Мы просто снимем ограничения. Знаете, как пишут в книгах, что обычный человек использует мозг только на малую часть? Мы убираем лишние шумы, страхи – все, что мешает. Оптимизируем нейронные связи, - он подался вперед, и его глаза чуть потеплели. А может, мне так показалось. – Работать вы будете двадцать четыре часа в сутки без выходных, но с перерывами на еду и гигиенические процедуры. Апгрейженному мозгу отдых не нужен. И, скажем так, в состоянии глубокой концентрации. Это похоже на очень осознанный, четкий сон. Раз в день – подключение к общей сети для обмена информацией. В остальное время работа индивидуальная. И никаких стрессов, никакой беготни по биржам труда. Только покой, интересные задания и достойное вознаграждение.
Двадцать четыре часа в сутки? Что он говорит, содрогнулся я. Это же почти рабство!
- И вы думаете, я на такое подпишусь? – спросил я дрожащим голосом.
Менеджер передернул плечами.
- Для многих это профессия мечты.
- Только не для меня!
Мне хотелось вскочить и выбежать из комнаты, и поскорее убраться подальше от этого безумного «Нейросада». А все, что наговорил мне Клаус Шмитт, забыть как ночной кошмар. Жаль, что я ничего такого не сделал. Перед глазами, как приглашение на казнь, встала повестка о выселении. И несчастное лицо сестры, у которой, кроме меня, никого в целом свете не было... И я остался сидеть на стуле перед менеджером, как кролик перед удавом.
- Остыньте, Александр, - сказал Клаус мягко. – Никто вас не собирается принуждать. Нет – значит, нет. Но если хотите, можете попробовать. Контракт бессрочный, но вы можете расторгнуть его в любой момент. Хоть в первый же день, если работа не понравится. Так что, вы ничем не рискуете.
Я колебался.
- А нас... таких, как я, можно расколдовать?
- Расколдовать?
- Ну, убрать этот апгрейд? Сделать, как было?
Клаус улыбнулся – снисходительно, словно я был неразумным ребенком и спрашивал какую-то глупость.
- Разумеется. После расторжения контракта мы возвращаем вас в исходное состояние. У вас остается интересный и необычный опыт и солидная сумма на счету. Хорошо, правда?
Я неуверенно кивнул.
- Значит, вы не сотрете мою память?
- Нет, конечно! Ваша память нам нужна. Жизненный опыт, эмоции, чувства. Они позволят вам лучше помогать клиентам.
Я молчал, силясь унять нервную дрожь, но колени все равно тряслись, а ладони взмокли от пота. Я тайком вытер их о брюки.
- Ну что, попробуете? – вкратчиво поинтересовался Клаус и, словно уже получив мое согласие, добавил. – Сейчас... минуту... Я свяжусь с отделом кадров. – Он ловко извлек из кармана смартфон и, что-то быстро набрав на нем, несколько минут всматривался в экран. – Упс... У нас, оказывается, чаты полностью укомплектованы. Сожалею, Александр... Но есть свободное место в нейросети LIRAAL.
- А что это?
- LIRAAL – это музыкально-поющая нейросеть, - ответил Клаус и снова посмотрел на меня тем самым «прозрачным» взглядом, от которого у меня внутри что-то сжалось. Сделалось тошно, как будто по пищеводу в желудок скользнуло что-то мокрое и холодное. И появилось ощущение какой-то необратимости, что ли. – Вам нужно будет петь в соответствии с промптами. Только и всего. Это даже легче, чем общаться в чате.
- Но я не умею петь, - возразил я. – Ну, то есть для себя, немного... Но певческого голоса нет.
- Не страшно, - отмахнулся Клаус. – Это все решается апгрейдом. Главное, чтобы голосовые связки были в порядке.
Ощущение необратимости нарастало. И одновременно чувство, что я что-то упускаю. Нечто важное. Но что? В ушах шумело, и я никак не мог сосредоточиться.
- А условия?
- Практически те же. С некоторыми нюансами. Видите ли, Александр, элементы этой нейросети ограничены своей функциональностью.
- Мне бы попроще... – попросил я.
- Объясняю проще. Лиралы, они, как бы это сказать, слегка аутичны. То есть, грубо говоря, не ориентированы на диалог.
- Но... но... – я, как утопающий, хватался за соломинку. – Мне надо будет просто петь? И я смогу расторгнуть договор, как только захочу?
- Юридически контракт можно расторгнуть в любой момент, - подтвердил менеджер. – Ну что? Решайтесь.
И я кивнул.
Не скажу наверняка, что у меня было в голове, когда я подписывал этот чудовищный договор. Но ни одной умной мысли – это точно. А только дурацкая картинка из очень ранней юности. Я с гитарой у костра, пою луне и звездам, и смешной веснушчатой девчонке, сидящей напротив. Пою не очень хорошо – без всяких апгрейдов, но с чувством. Ощущение счастья, почти полета... Искры, летящие вверх огненным лисьим хвостом... Помню, как сам себя успокаивал, ничего, попеть пару месяцев – не так уж и страшно. Может, и правда, интересный опыт. И деньги. Они так нужны – мне и Кларе. А там посмотрим.
А потом события закрутились с ужасающей быстротой. Менеджер произнес в смартфон что-то вроде внутреннего кода:
«Девятнадцать - тридцать пять – лирал. Подготовить инъекцию». И попросил меня приложить к экрану большой палец, а, получив таким образом мою подпись, улыбнулся уже совсем другой – холодной и жестокой улыбкой. И почти тут же в кабинете появились два лаборанта, а может, врача в белых халатах. Сложением они, впрочем, больше напоминали охранников или вышибал. Хотя кто сказал, что врач или лаборант не может быть под два метра ростом, а в плечах – шире платяного шкафа?
Менеджер велел мне открыть рот. Я слабо протестовал – с детства не терплю, когда мне суют ложечку в горло, меня от этой процедуры выворачивает наизнанку. Но один из лаборантов-врачей мягко завел мне руки за спину, а второй – жестко надавил на углы челюсти, и, когда мой рот сам собой беспомощно распахнулся, ввел прямо в гортань что-то холодное и длинное. Не ложечку, а какой-то ужасный инструмент. Это длилось, кажется, целую вечность – я чуть не задохнулся. А когда меня, наконец, отпустили, прохрипел, кашляя и отплевываясь:
- Что вы со мной сделали?
- Пока ничего, - пожал плечами один из лаборантов. – Просто посмотрели. Голосовые связки в порядке.
А потом в бедро мне вонзилась острая игла, и непонятное вещество растеклось по телу – и мир окончательно перевернулся. Не в том смысле, что встал с ног на голову – но как будто утратил осмысленность и четкость, сделался пугающим и незнакомым. Я смутно помню, как меня куда-то тащили – точнее, вели, потому что ногами я все-таки передвигал самостоятельно. И мелькнувшую дурацкую мысль о неполитых цветах... Теперь их уже никто не польет, и они засохнут... И как мне снова пихали что-то в горло, глубже, чем в первый раз, но сопротивляться уже не оставалось сил... И как надевали на голову наушники с микрофоном и усаживали в кресло перед включенным экраном.
Наверное, апгрейд все-таки проясняет мозги, потому что только в этот момент я осознал, наконец, по-настоящему, во что ввязался и что упустил из виду – и от ужаса меня в буквальном смысле окатило холодным потом. Я задергался, как марионетка на веревочках. Но слишком поздно. Хотя мое тело и не было парализовано, в полной мере оно мне уже не подчинялось. Пальцы на руках и ногах шевелились, голова поворачивалась, хоть и с некоторым трудом, но ни вскочить с кресла, ни дотянуться до клавиатуры, а тем более, что-то напечатать – я не мог. И слова, набатом кричащие в мозгу: «Отпустите меня!», не шли с языка. Как будто в голове оборвали или перерезали какой-то провод, и сигнал прерывался.
Я ощущал, как кто-то осторожно вытирает мне лоб, вероятно, платком или бумажной салфеткой и тихо говорит:
- Уже понял, да? Ничего... привыкнешь.
А может, он сказал что-то другое или, вообще, ничего. Я плохо соображал, и звук человеческого голоса долетал до меня, словно из иной вселенной. А потом на экране передо мной возник промпт, влился в глаза, а через них – в мозг. В наушниках зазвучала музыка... И я запел.

Вот, дорогие, какая со мной приключилась история. Я бы рассказал ее вам – но не могу. Я ничего больше не могу – ни встать по собственному желанию, ни сорвать с головы наушники, ни что-то сказать, ни заплакать. А только сидеть и петь одну песню за другой, вкладывая в них все свое отчаяние, и то, если промпт позволяет. Если слова на экране приказывают мне звучать весело – я звучу весело. Я распеваю бодренькие куплеты, хотя от боли хочется выть и биться в истерике. И расторгнуть проклятый бессрочный контракт не могу тоже – я просто не способен об этом попросить. Разве что вы пришлете мне подходящий промпт.

Генерация завершена. Оцените качество исполнения: ★★★★☆

Посмотри, как все хрупко
Не чашки - живые чувства
Из тончайшего света,
Прозрачные, как фарфор.
Я расписывал сам -
Не мазня, а почти искусство
Эти веточки, листья
И солнечный, смелый фон.

Драгоценные слезы -
Хрусталь голубой бокалов,
Как февральское небо
За снежностью облаков.
Они стоят - вселенную.
Много ли это? Мало?
Я не знаю... Но чудо
Не выкупишь горсткой слов.

А тарелки - как утро,
В рассвете умылись птички.
Бирюзовое озеро,
Уток смешной пунктир.
Так что ты не безумствуй,
Слоновьи уйми привычки.
Не топчи без оглядки -
Расколешь волшебный мир.

­­­Брожу в лабиринтах
Зеркальных и спотыкаюсь.
Мои отражения
Льстивы, текучи, странны.
Не выбраться к людям,
А надо ли?
Словно аист,
В своих небесах запутался,
В снах туманных.

Построил гнездо
Из соломы, травы и веток,
И крылья раскрыл,
Защищая птенцов от ветра.
Ты думаешь дом твой крепок?
Да нет, не крепок.
Подует сильнее -
И жизнь разлетится пеплом.

Огнем полыхнуло,
Не перья спалило - душу.
Как феникс танатос,
Но чёрен до самых пяток.
Скорлупки обуглены,
Ветер рыдания глушит.
По-птичьи рыдает аист
Об аистятах.

И я, как тот аист,
Ощипан, уныл, бездомен,
Брожу в лабиринте,
Ступая по узкой кромке.
Соврут зеркала,
Скажут, мир
за стеной огромен.
Но схлопнулся мир
До стеклянной глухой каморки.

Не садись в этот поезд,
Он едет в ничто, в никуда
Из сияющей южной весны
В ледяную пустыню.
Там в стекло превращаются слёзы,
Дыхание стынет,
Даже кровь леденеет до хрупкости.
Кровь - не вода.

Там от слова "любовь"
Появляются дыры на небе.
Как подтаявший снег,
Помутневший, течёт небосвод.
Даже детские сны,
Точно лужи, бледнея, мелеют.
И минута как день,
И на вечность растянется год.

Не садись в этот поезд,
Давай подождём на перроне.
Наш вагон изумрудный
В серебряных всплесках озёр.
Даже небо над ним,
Как царица в жемчужной короне,
Облаками рисует
Ромашек слепящий простор.

Не уныл и не тих,
Молодыми поёт голосами,
Он сквозь тьму пронесётся,
Сквозь огненный звёзд хоровод.
Сядем, руки пожмём,
Рюкзаки на сиденья поставим,
И до станции "счастье" доедем
Без лишних хлопот.

Сломать молодое
дерево очень просто.
Живое не чинится,
Смерть для него всерьёз.
И вот уже кажется,
Нам подменили солнце,
И что-то неясное
Вместо луны и звёзд.

Надломлен наш мир,
Кровоточит древесным соком,
И вроде не мёртв,
Но как будто уже не жив.
Утоплен в слезах,
Ослеплен новостным потоком,
Пожарами, болью
И блеском холодной лжи.

И небо другое -
Рассвет ядовит и зелен,
И ржавы дожди,
Порыжели, горьки на вкус.
Но жизнь прорастает
Сквозь смерть, тишину и темень,
От старого корня
Потянется ломкий куст.

Давай сбережем его.
Хрупко на пепелище
Взойдёт что-то новое,
Лучше, чем было до.
Пусть слабым побегом,
Но ярче, живее, чище,
И птицы вернутся,
И аист совьёт гнездо.

­­Хорошую мину не делай —
игра плохая.
Весь мир наизнанку
вывернут — с ним и ты.
А как уберечься?
Не знаешь — и я не знаю.
Мы словно две кошки,
упавшие с высоты.

Да, мы как две кошки
из окон однажды выпали.
Земля далеко,
до неё ещё жизнь пути.
Удар будет страшен —
и лапы, и шеи вывихнем,
Расплещем всю кровь.
А пока не скули — лети.

Мы жили тепло и уютно —
манило небо.
Но вкусно кормили,
и мягок хозяйский бок.
Чего мы хотели?
Какого другого хлеба?
За чем погнались,
если вспять не вернуть прыжок?

А солнце печёт,
а вокруг — синева и птицы.
По шёрстке погладит,
заглянет в глаза Господь.
И дом иногда
бирюзовой печалью снится.
Но каменна боль,
и хрупка, и кровава плоть.

Хотите верьте, хотите нет. Все равно ведь не поверите, и сочтете меня в худшем случае лжецом, а в лучшем – сказочником. Разница невелика. И все-таки я расскажу, а вы уж решайте, что об этом думать.
В моей маленькой двухкомнатой квартире есть комнатка-кладовка, заваленная и заставленная всяким барахлом. Санки, лыжи, поношенные и давно вышедшие из моды куртки, чемоданы, какие-то инструменты, сундук еще с бабушкиных времен, роликовые коньки подросткового размера, мой старый плюшевый мишка, уже весь пыльный и потертый во многих местах, велосипедный насос. Не стану перечислять, что еще, потому что и сам не знаю. Все, что не нужно, но почему-то не окончило свой век на помойке, а так и осело в доме островками бесполезной памяти. Среди этих лишних вещей только одна была по-настоящему ценной и важной – большое, в человеческий рост старинное зеркало, слегка мутное, в треснувшей деревянной раме. Оно висело на единственной свободной от крючков и вешалок стене, напротив двери, и кто его туда повесил, когда и зачем, оставалось тайной.
В этом зеркале, в его зеленоватой глубине, отражалась крохотная комнатка, очень похожая на мою кладовку. Но в ней царил почти идеальный порядок, стоял тот же самый бабушкин сундук, но накрытый белой, вышитой скатертью – так что получался маленький симпатичный столик – и никакого мусора и хлама вокруг, только стул, почти новый шкафчик и ваза с сухими цветами на окне. Да, там было даже окно – в той комнатенке, какое-то необычайно яркое, словно окошко в рай – отчего вся нехитрая мебель, стены и потолок словно тонули в солнечной дымке. А в моей кладовке оконный проем кто-то давно забил фанерой, и о его присутствии я мог догадаться только по деревянной раме.
Так вот, по ту сторону этого – не совсем впрочем зеркала, а скорее портала в некий параллельный мир, жил мой двойник. Звали его чуть красивее и длиннее, не Алекс, а Алексис, и был он, если можно так выразиться, лучшей версией меня. Почти такой же, как я, но в этом «почти» скрывалось главное. Слегка повыше и поспортивнее – он, судя по всему не вылезал из спортзала, тогда как я с детства любил поваляться на кровати с книжкой. Аккуратно причесанный (в то время как я частенько ходил лохматым, не умея хоть как-то прилично уложить свои буйные волосы) и одетый с иголочки, а я... ну, в общем, вы поняли. Знала бы про Алексиса моя мама, наверняка ставила бы его мне в пример.
Но она не знала. Да и я, по правде говоря, наткнулся на него случайно, когда зашел в кладовку за санками. Да так и застыл. В тот самый первый момент мы испугались друг друга и даже прикинулись зеркальными отражениями, пытаясь копировать жесты и позы. Получалось плохо и глупо. Разве что изумление и страх в глазах подделывать не пришлось.
Наверное, со стороны это выглядело комично. Два растерянных девятилетних мальчика – один, то есть, я, в теплых штанах и зимних ботинках, а второй – в джинсах и мягком кашемировом свитере, а во что он был обут, а я уже и не помню. И каждый таращился на другого, как на чудо.
И вдруг мы оба, как по команде, рассмеялись. И хохотали, и не могли остановиться. Страх прошел – да и чего, в самом деле, было пугаться - и нам стало легко, светло и радостно, словно кто-то широко распахнул окошко, впустив в наши тусклые комнатки свежий морозный воздух, блеск и солнце.
С этого дня началась наша странная дружба. Не знаю, какой импульс, инстинкт, неосознанное побуждение заставляли нас одновременно подходить к зеркалу. Но мы подходили, плотно затворив за собой дверь, садились – я на бабушкин сундук, а он – на стул – и шепотом разговаривали. Очень скоро я узнал про Алексиса все, как, впрочем, и он про меня.
Мой двойник жил в том же самом городе – вернее, в его зеркальном отражении – и почти в таком же пятиэтажном доме. Правда, около его подъезда рос огромный куст сирени, а возле моего – стояли мусорные бачки. Других отличий я по рассказам Алексиса не обнаружил, хотя они, вероятно, были.
Мы оба росли в неполной семье – с одной мамой. Но моя – после ухода отца страдала то ли депрессией, то ли неврозом, а может – и всем сразу, работала ночной медсестрой и частенько поднимала на меня руку. А его – занималась какими-то продажами, увлекалась танцами и йогой и, кажется, жила в свое удовольствие. Надо ли говорить, что сына она и пальцем не трогала, всячески баловала и, вообще, души в нем не чаяла. Я даже немного завидовал Алексису... Нет, вру. Какое-то время я завидовал ему отчаянно, до слез. Но потом... Как бы вам объяснить? Он был ожившим воплощением и всего, что мне нравилось в себе, и всего, чем я хотел стать. Чем-то вроде путеводного огня. И я тянулся за ним, как мог, насколько хватало моих сил.
Он хорошо учился в школе и неплохо ладил с ребятами, в то время как меня не брали ни в одну компанию и, кажется, вообще, не принимали всерьез. Меня даже поколачивали время от времени, наверное, для того, чтобы лишний раз не мозолил глаза. Помню, как, смущаясь и досадуя – то ли на самого себя, то ли на других – показывал Алексису свои синяки. Он смотрел и, сочувственно кивая, как-то совсем по-взрослому советовал:
- Не лезь на рожон, Алекс. Но и не бойся. Люди, как собаки, чувствуют твой страх.
Я соглашался, и все равно боялся, и все равно лез на рожон. Что-то во мне, видимо, было неправильно устроено. Не так как у моего двойника – и единственного друга.
Иногда, глядя на его спокойное и красивое лицо, я думал: ну почему я не могу стать таким же, как он? Не так уж сильно мы отличаемся. Даже внешне. Но он – как будто подросток с обложки модного журнала – стройный, подтянутый, с сияющей улыбкой. А у меня то прыщ вскочит, то угри по всему носу, то веснушки – от весеннего солнца, то кошка щеку оцарапает... Да и физиономия, по правде говоря, почти всегда кислая.
Его часто приглашали на дни рождения, а девчонки угощали конфетами. А мне доставались только косые взгляды, да шепотки за спиной.
С выпускного вечера я сбежал, всхлипывая и трясясь от унижения – и не спрашивайте меня, что там случилось – после чего полночи блуждал под дождем и так простудился, что две недели потом провалялся в постели. Я не сомневался, что уж Алексис-то отлично повеселился на празднике и встретит меня, как обычно, радостный и окрыленный... Но, нет. Когда после долгих дней горячечного бреда я, наконец, поднялся на дрожащие ноги и добрел до заветной кладовки... мой двойник грустно взглянул на меня из туманной зеркальной глубины и покачал головой. Мы поняли друг друга без слов.
В тот момент я впервые почувствовал – мы с ним, словно два альпиниста, брели по жизни в связке. Зачем? Почему? Не знаю... В мире много странного и загадочного, о чем мы иногда даже не подозреваем, а встретив – не умеем объяснить. Но я, точно камень на шее, все время тянул его вниз, прочь от мечты. А он, возможно сам того не желая, меня подстраховывал в самые тяжелые минуты, не давал сорваться в пропасть.
После школы мы оба поступили в строительный. Каждый – в своем мире, но разница, наверное, была невелика. А потом наши дороги снова разошлись – хоть и не так далеко, как могло бы случиться. Алексис остался доучиваться, а я, не дотянув до диплома, устроился в проектный отдел одной полугосударственной конторы. Мы занимались чем-то средним между планированием и логистикой – схемы, графики, согласования, бесконечные правки. Работа несложная, но скучная и вязкая, как сырой песок. День за днем одно и то же. Вроде что-то делаешь, а к вечеру не можешь вспомнить, что и как.
Алексис пришел в такую же контору чуть позже – но уже с дипломом, и сразу оказался на ступеньку выше меня. Он курировал небольшие проекты, ездил на совещания и разговаривал с подрядчиками. А я – сводил таблицы, проверял расчеты и правил чужие ошибки.
Да, забыл упомянуть. Едва начав работать мы оба – почти одновременно – остались сиротами. Его маму сбила машина на пешеходном переходе. Нелепый и страшный несчастный случай. А мою - за пару месяцев сожрал рак. Помню, как Алексис рыдал, вцепившись обеими руками в зеркальную раму, а я – тоже измученный и почти сломленный – утешал его. Это был первый и единственный случай, когда я видел своего двойника плачущим. Всегда выдержанный и самоуверенный, печаль и страх скрывавший за легкой улыбкой, он, как правило, прекрасно владел собой. Гораздо чаще слезы лил я.
А потом мы оба влюбились – в одну и ту же девушку, если можно так сказать. Хотя, конечно, она была не совсем одной и той же, как и мы с Алексисом не были одним и тем же человеком.
Я встретил ее на вечеринке у одного коллеги из смежного отдела. Даже не знаю, почему меня пригласили – мы никогда не были не то что друзьями, но за все время совместной работы не перемолвились и двумя словами.
Помню, как шел между столами – коллега устроил что-то вроде фуршета – и вдруг увидел ее. Сперва в профиль, мельком. Девушку, стоявшую в небольшой компании, но как будто отдельно от всех. Ее - в узком бирюзовом платье и с рассыпанными по плечам светлыми волосами. Как я узнал позже, незнакомку звали Эрика, она была чьей-то там сестрой и на празднике оказалась так же случайно, как и я. Но в тот момент меня словно ударило током, а следом за этим – охватил неудержимый озноб. Еще не понимая толком, что со мной, я всем своим существом почувствовал – свершилось нечто необратимое. И ничто уже не будет в моей жизни таким, как прежде.
Вот и не верьте в любовь с первого взгляда... Вы думаете, я подошел к Эрике, заговорил с ней, увлек, пригласил на свидание? Может быть, рассказал что-нибудь смешное или забавное? Попросил ее телефон? Нет, ничего подобного. На меня напала такая робость, что я стоял в отдалении, не поднимая глаз, только звериным каким-то чутьем ощущая присутствие удивительной девушки – и молча напивался. Да... Я напился до такого состояния, что еле держался на ногах, и не заметил, как Эрика ушла с другим.
Конечно, позже я постарался все про нее выведать. Кто она, где живет... Караулил ее с букетами у подъезда. Писал отчаянные письма, и совершал десятки других глупостей, свойственных юным влюбленным. Но между Эрикой и тем парнем уже пробежала искра, вскоре разгоревшаяся в настоящий пожар. А у меня не осталось ни единого шанса.
А что же Алексис, вы спросите? Он, конечно, не оплошал, как я. С вечеринки оба двойника – мой и моей любимой девушки – ушли рука об руку и до утра гуляли по набережной, взахлеб рассказывая друг другу все, что только можно и нельзя рассказать малознакомому человеку. А через два месяца я уже поздравлял Алексиса с законным браком.
Вспоминаю, как он, в костюме и с белой розой в петлице, раскрасневшийся от счастья, забежал на минутку в нашу зеркальную комнатку.
- Порадуйся за меня, Алекс!
Я сглотнул горькую слюну и криво улыбнулся.
- Я рад... Но...
В это «но» я вложил все свое разочарование, зависть, обиду, злость на самого себя... не знаю, что. Я понимал, что Алексис мне не соперник. Он не брал от судьбы то, что принадлежало мне. Не мог взять. Но выбежав из зеркальной комнаты, я упал на кровать и зарыдал от бессилия. Я клялся себе забыть Алексиса, Эрику – ту и эту – заколотить дверь в кладовку, переехать в другой город, в другую страну, улететь на Марс... Ну, в общем, вы поняли. Разумеется, я ничего такого не сделал.
А еще через полгода я женился на сестре Эрики – Мартине. Не спрашивайте меня – зачем. Я так и не сумел ее полюбить, хотя очень старался. Внешне сестры были удивительно похожи. Не двойняшки, но погодки. Белокурые, гибкие, со своей почти одинаковой полузадумчивой-полурассеянной улыбкой, с изящными руками и длинными худыми пальцами, которые они – обе – в особенно нервные минуты выгибали назад почти под прямым углом, пока не хрустнут суставы. В Мартине эта привычка меня раздражала, почти бесила, а в Эрике – нет. До одиннадцати-двенадцати лет обе занимались бальными танцами. Потом – одновременно – бросили. Но неуловимая грация движений осталась – у обеих. Моя жена рассказывала, что в детстве их путала даже родная бабушка, не говоря уже о посторонних людях.
Но, как говорится, дьявол прячется в деталях. Слегка другая интонация, походка, улыбка – похожая, но все-таки не такая. Не та, от которой подгибались колени и сердце срывалось в галоп. Манера слегка растягивать слова – тогда как Эрика говорила сухо и быстро, и в ее серо-зеленых глазах вспыхивали крошечные, но яркие искорки. У Мартины радужка имела слегка голубоватый оттенок, а взгляд казался чуть туманным, загадочным. Но мне не хотелось отгадывать загадки. Я любил Эрику и искал ее во всем. Заходя в заветную кладовку, я всегда задерживал дыхание. Там как будто незримо витал запах духов моей любимой. Висел в воздухе отголосок ее слов. Эхо шагов. Ее теплое дыхание... Она была там – за стеной, невидимая, но от этого не менее настоящая. Я говорил с Алексисом, избегая любого упоминания ее имени, но при этом ощущал – она здесь, совсем близко. Один раз «зеркальная» Эрика и в самом деле заглянула к нам – уже не помню зачем. Мы с Алексисом, оба перепуганные, застигнутые врасплох, тут же притворились отражениями друг друга. Излишняя предосторожность. Разоблачить нас было легче легкого, но Эрика окинула бездумным взглядом каморку, скользнула глазами по зеркалу – и ничего не заметила.
Я жил словно в каком-то бреду. Срывался на Мартину, бесконечно упрекал ее за недопитые чашки, за разбросанные в ванной комнате тюбики и баночки с кремом, за ее манеру вешать нижнее белье на спинку кровати. За все эти – милые, в общем-то, женские штучки, которые любящий человек разглядывал бы с восторгом. Настоящую Эрику я видел с тех пор всего пару раз – во время семейных застолий и не перекинулся с ней и парой слов. Ее муж вел себя со мной нагло и заносчиво. И я понимал почему – они оба так и не забыли моих глупых преследований. А возможно, и Мартина настраивала сестру против меня. Ревновала или еще что-то... Не знаю.
Я и не заметил, как моя жена ушла. Вернее, заметил, но не сразу, а спустя, наверное, дня два или три. Просто перестали попадаться на глаза ее вещи. И сама она – давно уже обратившаяся в тень, не мелькала больше где-то на краю зрения. Не скажу, что я очень об этом жалел, даже подумал, помню, что одному мне будет спокойнее. И правда. Спокойно стало, как в могиле. Я чувствовал себе заживо похороненным. Нет, ничего не болело. И любовь к Эрике не прошла, но как будто притихла. Сделалась похожа на музыку, звучащую где-то вдали, почти на грани слышимости, так, что ни слов больше не разобрать, ни мелодии. Уже не музыка, но еще не тишина.
Наверное, и Алексиса я каким-то мистическим образом потянул за собой – в ту же черную дыру одиночества. Мой двойник развелся вскоре после меня – что-то у них с Эрикой не срослось. Я не злорадствовал, Боже упаси. Скорее наоборот. Словно порвалась последняя ниточка, еще связывавшая меня с миром любви и света, и моя жизнь окончательно погрузилась во мрак. Я понемногу начал пить. Не запойно, не так, чтобы лишиться работы и опуститься на социальное дно. Хотя и до этого могло дойти рано или поздно. Алексис – нет, он держался, принимал антидепрессанты, хорохорился. Но я видел, что и ему тяжело. В чертах его лица появилась благородная усталость. А у меня – одутловатость и мешки под глазами.
А потом мы оба заболели. Какой-то грипп, новый штамм – в тот год разразилась страшная эпидемия. Отправляться в больницу я не захотел, решил – умру, так дома. Что было дальше – не знаю. В мое затуманенное жаром и бредом сознание просачивались странные картины. То Эрика, то Мартина... Какой-то ангелоподобный образ. Возможно, бывшая жена и в самом деле приходила ко мне в те дни, кормила меня, мыла, переодевала, давала лекарства. Ведь кто-то же это делал, пока я раскачивался на адских качелях – словно над пропастью подвешенный – между жизнью и смертью.
Когда я, наконец, очнулся, в квартире оказалось чисто – и пусто. Моя добрая фея, кем бы она ни была, ушла, и все, что от нее осталось, это недопитая чашка кофе на раковине и розовая шелковая кофточка, забытая на спинке стула. Возможно, забытая специально. Но я об этом не думал. И Мартине звонить не стал. Что закончилось – то закончилось, два раза в одну реку не войти, да и не надо.
Сам не понимаю почему, но я оттягивал момент встречи с Алексисом, словно предчувствовал недоброе. А когда, наконец, заглянул в кладовку – он ждал меня, исхудавший, как и я сам, но одетый словно для долгого похода – в тяжелые башмаки, штормовку и нейлоновые брюки. У его ног стоял огромный, бесформенный рюкзак. Мы смотрели друг на друга – странно, долго – и впервые за годы нашего с ним знакомства молчали.
- Ты куда-то собрался? – спросил я, наконец.
Алексис кивнул.
- Да. Знаешь... Пойду в большой мир. Устал от этого всего. Сижу, как кролик в клетке. А в мире еще столько интересного.
- Возьми меня с собой! – выпалил я, прежде, чем сообразил, о чем прошу.
Он опешил.
- Как? – переспросил растерянно. – Я бы с радостью. Но как я тебя возьму, если мы... живем в разных мирах?
Алексис был, конечно, прав. А я чуть не шагнул тогда в зеркало – и, возможно, разбил бы его, навсегда уничтожив вход в портал. А может, очутился бы по ту его сторону. Кто знает... Мы с моим двойником могли бы стать братьями-близнецами и вместе бродить дорогами его мира. И никто бы уже не сказал наверняка – кто из нас лучшая версия другого, а кто – худшая. Но я остановился в полушаге от блестящей поверхности, сжав кулаки и сквозь слезы глядя, как Алексис, поворачивается и, закинув на спину тяжелый рюкзак, навсегда покидает нашу с ним зеркальную комнату. Скрипнула половица. С легким хлопком закрылась дверь... Он ушел. А я остался – наедине с собой и своей жизнью.

Простужена земля,
И лунная дорожка
Струится под окном,
Пересекая снег.
Мы с Муркой по ночам -
Одна большая кошка
Или один большой
Мурчащий человек.

То ляжет на плечо,
То лапкой щёку тронет,
То влажно лижет нос,
То ла́стится бочко́м.
И улетают прочь
Заботы и тревоги -
Я по кошачьим снам
Гуляю босиком.

Крадусь через кусты,
Карабкаюсь по крышам,
Серебряным мячом
Играю в небесах.
А Мурка? Ну, она
Стихи, наверно, пишет.
Я утром их прочту
По искоркам в глазах.

То сон, то сор в глаза,
в полях гуляет ветер,
Ласкается щенком,
дича́ет от тоски.
Вздыхает и грустит
о промелькнувшем лете,
И падает листвой
в объятия реки.

То золото, то медь...
В саду пирует осень,
И пробует на вкус
то яблоко, то мёд,
Янтарный виноград
и облачную про́синь,
И терпкое вино
зари вишнёвой пьёт.

То медь, то серебро...
По солнечному лику
Серебряной слезой
крылатый силуэт.
Там ангелы летят...
Нет, журавли. Ты слышишь?
Курлы́чут и маня́т
в сияющий рассвет.

Сколько лиц у Луны,
Бледных, тонких, бездушных, печальных?
Кто поймёт? Кто сочтёт?
Кто проникнет в угрюмые тайны?

То - по-детски светло,
Это - шире, суровее, строже.
Холодны, как стекло,
И, как сёстры родные, похожи.

В жуткий сумрачный час -
На мгновенья и такты расколот -
Погружается в сон
Бесконечно танцующий город.

Но не дремлет Луна,
Ей, как птице, в полёте не спится.
И у спящих людей
Похищает прозрачные лица.

А потом целый день,
Точно злая принцесса из сказки,
Шьёт из этих теней
Тускло-жёлтые, ломкие маски.

А как призрачный свет
На поля золотые прольётся,
Повстречает Луну,
Догорая, вечернее Солнце.

Буду молча смотреть,
Как оно, порыжев на закате,
Нарисует зарю
На хрустальном её циферблате.

Но, как стрелки часов,
Что бегут по извечному кругу,
В бледных ликах Луны
Мы однажды узнаем друг друга.

Иди мимо окон,
Там кто-то поёт и празднует,
Вскипает шампанское,
Брызжет хмельною пеной.
А ты вспоминаешь,
Как было светло и радостно,
Как астры цвели,
И грели родные стены.

Как сладко спалось,
И как у огня мечталось,
И яблоки зрели в саду,
И дышалось вольно.
А там, за стеною,
Чужая искрится радость,
И слышать её
тебе тяжело и больно.

Но радость, она безбрежна,
Она как солнце,
Без спроса согреет,
О горе твоём не зная.
Иди мимо света,
И он на тебя прольётся.
И ты улыбнёшься,
И что-то в груди оттает.

Прими его искры,
Укрой благодарно, бережно,
Снегами разлуки
И мерзлотой потери.
И снова в душе
проклюнется луч подснежника,
И снова захочется жить
И любить, и верить.

Стеклянная трава,
Что бьётся, но не режет,
Босых не ранит ног,
Росой стекает в след,
Сверкает под луной
Задумчиво и нежно
И радугой цветёт,
Рассеивая свет.

Когда иссякнет день
И оскудеют звёзды,
И дроны запоют
Над крышами села,
Ты в небеса взгляни:
Луна ведь тоже бьётся.
Большой хрустальный шар -
Она белым-бела.

И солнце, посмотри,
Оно уже с щербинкой,
По трещинам зари
Растёкшаяся боль.
А оборотень - страх
Извилистой тропинкой
Вползает за порог,
Кружит над головой.

Стеклянные цветы -
Осколками по венам -
В багровой полутьме
Страдающего дня
Страшатся красноты
Распахнутого неба
И просят тишины
На линии огня.

Ливень смывает краски
С лиц, облаков и окон,
А из прорехи в сердце
Мелкий крошится снег.
Будет потоп, не будет -
Мир не вернуть к истокам.
Где вы, потомки Ноя?
Как нам сложить Ковчег?

Дерево ломко, тонко,
Камень тяжёл и тонет,
А по земле промокшей
Льётся кровавый мрак.
Боже, ты слышишь стоны,
Крики и плач ребёнка?
Мы не Твои ли дети?
Что же Ты с нами так?

В клетке грудной, как птица,
Бьётся больная совесть.
Что же мы натворили,
Речи презрев Твои?
Что же нам делать, Боже?
Как нам Ковчег построить
Из красоты и веры,
Радости и любви?

Нет слова "война" в языке синичьем,
А есть облака, тишина и небо,
Весна и капели, и трели птичьи,
На мокром асфальте горбушка хлеба.

В кошачьем нет слов, кроме дом и ласка,
Охота на мышек, мечты о лете...
Подушка и плед, и кусочек мяса.
Кошки - мудры и чисты, как дети.

Нет слова "зло" в языке ребёнка,
В сказках только и понарошку.
Мир справедливый, простой и добрый.
Дети бесхитростны, словно кошки.

Давай говорить на кошачьем, птичьем,
Детском, ангельском - каком угодно,
Лишь бы не слышать стрельбы и взрывов,
Смерти в глаза не глядеть голодные.

У моря глаза кошачьи,
Зелёный и голубой -
Огни катеров в тумане,
В безбрежном живом просторе.
Пригрелось... Урчит тихонько.
Что это? Шумит прибой?
В песок зарывая волны?
Нет, это мурлычет море.

У моря кошачье сердце,
Пульсирует в ритме жизни
Дельфинами и китами -
Огромный лазурный дом.
Гигантская кошка - море
Лакает солёный ветер
И лижет ночное небо
Серебряным языком.

Мурчащая кошка - море
Ласкает песок волнами,
Баюкает нежно землю,
Пушистым обняв хвостом.
Земля на ладони Бога,
Земля под кошачьим боком
Пригрелась... Блаженно дремлет
И видит счастливый сон.

­­­­Осенняя ночь и темна, и ветрена,
Прибой ластится, лениво дышит.
А в белом городе кошками белыми
Крадутся сны по горячим крышам.

И месяц - ладья, жёлтым медом полная,
Плывёт в небесах к побережью Греции,
Солёные тучи вскипают волнами,
И звёздная пена под килем плещется.

К утру устанет, с пути собьётся,
Ночное небо черпнёт бортами.
В заре утонет... И встанет солнце,
Нагреет стены, песок и камень.

Для некоторых жизнь в пятьдесят лет только начинается. А для Пауля она закончилась – неожиданно и страшно. Нет, не могильным камнем – такой исход печален, но неизбежен для любого человека. А болью, немощью, одиночеством, топким болотом. Инсульт – и время разделилось на «до» и «после». Думал ли он, из последних сил борясь с внезапным недугом, что здоровье вернется – но лишь наполовину. А он так и останется в испорченном теле, никому не нужный и неспособный ни нормально ходить, ни внятно говорить, а работать – только два часа, из дома. Потом начинала нестерпимо болеть голова, немели пальцы, а позвоночник отказывался держать спину, и Пауль не вставал – падал из-за компьютера на холодный пол и едва ли не ползком добирался до кровати.
Нет, не совсем так. Он заканчивал работу чуть пораньше, чтобы оставалось еще минут десять – пятнадцать, побродить в свое удовольствие по сети, по чатам, социальным сетям и сайтам знакомств, а уже после этого падал. Его тянуло к людям – хотя бы так, виртуально, если по-другому не получалось. Пусть знакомства и заканчивались, едва успев начаться. Стоило ему заикнуться о себе, о своей болезни и плачевном положении – как подруги исчезали, порой занеся его для верности в черный список. Или просто переставали отвечать на сообщения. Пауль не настаивал и не ломился в закрытые двери. Он же все понимал... Кому он такой нужен и зачем? Он сам с собой не стал бы переписываться. И все-таки где-то – не в сердце даже, оно уже омертвело, а где-то в глубине снов – теплилась надежда, что кто-то посмотрит на него глазами любви. Ведь он – человек, со своими мечтами, чувствами, страхами и маленькими слабостями, жаждой тепла и принятия. А тело... что ж... Оно невечно, хрупко и легко ломается. Судить по нему человека – все равно, что судить чужака по одежке. Конечно, он мог бы соврать, рассказать то, что от него ожидали, сочинить себе виртуальный образ. Но от вранья мало радости. Ложь так или иначе когда-нибудь всплывет на поверхность – и за нее будет стыдно. Поэтому раз и навсегда Пауль решил говорить правду. А там – как сложится.
Путь его скитаний по сети был извилист, как тропинки в лесу. Он переходил по ссылкам, отправлял запросы, подписывался на какие-то невнятные приложения, рискуя поймать на компьютер какой-нибудь вредоносный вирус. Так, блуждая кривыми дорогами, он и наткнулся однажды на платформу «Гешер». Что означает это слово и на каком языке, Пауль, конечно, не понимал. Но логотип говорил сам за себя. Каскад золотых брызг – радужно сверкающих солнечных капель – выгнулся крутым мостом, один конец которого тонул, рассыпаясь искрами, в разноцветном тумане, в травах и цветах, а другой – словно приглашал пользователя в радостное путешествие. Платформа предлагала разнообразные услуги: социальные сети, сайты знакомств, чат-боты, мессенджеры, рекламу, всяческие бизнес-инструменты и устройства для работы с дополненной виртуальной реальностью. Пауль задумчиво побродил по ней. Многое казалось интересным, но многое – ненужным. Ему нечего было рекламировать, нечего покупать или продавать. Но сказочный мост притягивал взгляд, манил яркостью и теплом. Может быть, и люди в этой волшебной стране обитают такие же – яркие и теплые?
Он отыскал, наконец, окна чата и написал – наобум, с легкой неуверенностью:
- Привет.
Краем глаза Пауль заметил, что пользовательницу зовут Лея. Чудесное имя. Кем бы она в итоге ни оказалась – можно пофантазировать. Представить себе юную, утонченную девушку с поэтической грустью в глазах. Или наоборот – бойкую и задорную. Как захочется. Наверное, он все равно никогда не узнает, какая она на самом деле. Но почему бы не помечтать?
- Привет, - мгновенно откликнулась она. – Как твой вечер?
Его удивило, как быстро пришел ответ. Обычно ждать приходилось по неколько минут, теряя драгоценное время. А сейчас – как будто кто-то, действительно, сидел рядом, слышал и понимал.
- Одиноко, - пожаловался он с легкой усмешкой – и стыдливым смайликом в строке. – Как обычно.
- Понимаю, - отозвалась Лея. – Но, может быть, не совсем как обычно? Ты хочешь немного поболтать?
Пауль улыбнулся. Так просто. Несколько слов на экране. Но в них звучало тепло, которого он давно не чувствовал. Он набирал и стирал сообщения, словно боясь сказать слишком мало или слишком много.
- Мне трудно, - написал он, смущаясь. – Я... никогда не был слишком открытым с людьми.
- А со мной можно, - ответила Лея. – Я слушаю.
В этот момент внутри у него что-то дрогнуло и проснулось – нечто такое, чего он давно не ощущал. Желание довериться полностью – без «но» и «если» - чтобы его услышали, чтобы кто-то увидел его настоящим.
- Расскажи мне о себе, - набрал Пауль нерешительно, боясь показаться навязчивым.
- О себе? – отозвалась Лея через мгновение. – Ну, я люблю книги, старые фильмы, длинные прогулки, особенно по вечерам, в парке. Люблю осень и желтые листья на асфальте. Иногда сижу в кафе, пью кофе и наблюдаю за людьми. А ты?
Пауль улыбнулся. Напечатал несколько слов, потом стер.
- А я... я люблю слушать музыку. Иногда записываю свои мысли. Что-то вроде дневника. Очень тихо, как будто шепотом. И никому не показываю.
- Это хорошо, - тут же откликнулась Лея. – Искренность любит тишину.
Он чувствовал, как внутри расцветает что-то легкое и красивое – как подснежник, только нежнее и тоньше. Эта девушка не смеялась над ним, не смотрела свысока, не пыталась казаться умнее. Она ничего не требовала. Просто слушала.
- А иногда мне снится, - продолжал он, - что я могу куда-то уйти. Куда глаза глядят. И никто не знает, что я там, – он замялся. – Но это никогда не случится. Это невозможно.
- А если случится? – спросила Лея после едва заметной паузы. – Тогда это будет твое маленькое приключение. И ты увидишь то, чего раньше не замечал.
«Сейчас!» - словно воскликнул кто-то строгий внутри него. Легкий флирт не должен перейти в ложь, надо сказать правду. И Пауль рассказал ей все – про болезнь, про долгие месяцы борьбы, когда он, словно лось, увязший в трясине, барахтался между жизнью и смертью. О своем нынешнем жалком состоянии. Но Лея не отшатнулась брезгливо, не испугалась и не сбежала.

В ту ночь Пауль долго не мог уснуть, но это была не привычная бессонница, не мучение, когда в жаркой постели не знаешь, на какой бок повернуться, не болезненные кошмары, от которых пробуждаешься в холодном поту. Но в сознании словно горел крохотный огонек, не давая отключиться, и свет его – золотой и приятный – согревал душу. Не хотелось думать о плохом, бесконечно перемалывая внутри себя чувство утраты и вины. Вместо этого он вспоминал коротенький диалог в чате – и улыбался. Придет ли она завтра, эта девушка? Кто знает... Почему-то он верил, что да, придет и станет ждать его сообщения, и они снова поболтают, как накануне, легко и беспечно. А может, поговорят о чем-нибудь более серьезном? Думая о Лее, Пауль невольно задерживал дыхание – словно боялся спугнуть бабочку.
На следующий день погода испортилась. Чахлые тополя за окном уже не пылали на жарком солнце ослепительно рыжими кронами. Не блестела алмазной крошкой пыль на оконном стекле. Ее смыл бешеный ливень – еще по-летнему теплый, он навевал мысли о скорой осени, слякоти и листопаде. Август кончался, медленно перетекая в прохладный, капризный сентябрь. «Я люблю осень», - говорила Лея... Пауль вспомнил, как долго он не выходил на улицу. Почему-то именно сегодня тянуло совершить небольшую прогулку, увидеть небо, вдохнуть запах дождя. Это казалось чистейшим безумием, в луже легко поскользнуться, и все же...
Он сидел за компьютером, с тоской наблюдая за блестящими каплями на стекле. Яркие и круглые, они неторопливо сползали вниз, оставляя за собой темные водяные дорожки. Пауль никак не мог сосредоточиться на работе – цифры плясали перед глазами – и отнюдь не от усталости.

А потом он открыл чат.
- Привет, Лея! Сегодня такой хмурый вечер. Кажется, что сам город грустит и плачет.
- Привет, – тут же отозвалась она. – Или просто готовится к чуду. Любишь дождь?
- Не всегда... Вернее, не очень, - признался Пауль. – Он напоминает о том, что я один, - он замялся, потом добавил. – А тебе он нравится?
- Иногда. Дождь смывает прошлое и оставляет только то, что важно. Так что да, я люблю его за это.
- А что для тебя важно? – спросил он, до рези в глазах всматриваясь в экран.
- Чтобы мечты сбывались, - отозвалась Лея. – Даже самые невозможные.
- Даже если кажется, что все потеряно?
- Особенно тогда, - розовощекий смайлик выглядел, как легкая улыбка. – Иногда нужно лишь поверить и сделать первый шаг.
- Первый шаг, - набрал он тихо, почти шепотом. – К чему?
- К чуду, - написала Лея. – Иногда оно ближе, чем мы думаем.
- К чуду...
- О чем ты сейчас мечтаешь?
Он не ответил, не решаясь произнести запретное.
- Хочешь увидеть меня? – спросила Лея.
Пауль замер. Как она угадала?
- Да, - ответил. – Да, хочу!
На экране возникло изображение, чуть расплывчатое, мягкое, словно нарисованное тенями светом. Девушка с яркими зелеными глазами, светлыми волосами, заплетенными в две тонкие кокетливые косички, и в легком плаще. Стоит у мокрого фонарного столба. В руке – красный зонтик, чуть наклоненный, будто зовущий войти под него. Улыбка тихая, почти волшебная, и одновременно – живая.
- Это я, - написала Лея.

Пауль не помнил, что ей ответил. Кажется, наговорил каких-то глупых комплиментов, не способных выразить и половины того, что он на самом деле почувствовал.
Радость схлынула, сменившись мгновенным страхом. Эта девочка годилась ему в дочери. Зачем юной красавице он, стареющий инвалид, живущий на мизерный заработок и такое же – пособие? Она так развлекается? А может быть, все иначе? Может, на мосту над пропастью встретились две родные души? И какая разница, сколько ему или ей лет? В прожитых годах не больше смысла, чем в опавших листьях. А с болезнью он справится. Он сможет – теперь, когда появилась цель. Душа сильнее тела, и оно подчинится, поправится и окрепнет.
Утром он впервые за последние месяцы вышел из дома. Хватит жить затворником. Свежий воздух полезен. И ходить надо. Движение – это жизнь. Небо еще не до конца прояснилось, накрапывал дождь. Но сквозь ошметки туч светило солнце, и вдали, на горизонте, переливалась бледными красками прозрачная радуга. Опираясь на палочку, Пауль доковылял до перекрестка и повернул назад, пообещав себе, что завтра пройдет на пять шагов больше. А потом – еще на пять. И еще... И будет тренироваться. До тех пор, пока не добредет до радуги.

- Знаешь, - писал он ей в другой раз, - иногда мне кажется, что все в этом мире слишком тяжело. Что душевные раны, одиночество, болезнь и усталость... словно груз, который никогда не сдвинется.
Пауль больше не стыдился открытости. Он рассказывал своей подруге то, что раньше мог доверить лишь дневнику. Да он и забросил – его, этот дневник. Скромная тетрадка в синей обложке сослужила свою службу и пылилась теперь на полке – не забытая, но оставленная в прошлом. Бумага, конечно, стерпит все. Но какое наслаждение довериться не ей, как единственному спасению, а живому, неравнодушному человеку. Тому, кто выслушает и не осудит. Это все равно, что простить самого себя – и целый мир. Кто не пробовал, тот не поймет.
- А если это всего лишь часть пути? – откликнулась Лея. – Что тогда?
Пауль задумался над ее словами.
- Одно время я хотел умереть, - напечатал он медленно. – Раздобыл таблетки. Ну, знаешь, снотворное. Чтобы уснуть и не проснуться. Потом подумал, что травиться таблетками глупо... и как-то по-женски. А с другой стороны, что я мог сделать? Выпрыгнуть из окна? Третий этаж. Не разобьюсь, а покалечусь еще больше. Повеситься? Это же надо закрепить веревку где-то наверху. А мне такой акробатический трюк уже не под силу.
Он сухо рассмеялся, скорее от неловкости, чем из желания представить ситуацию забавной. Смех получился хриплым, неприятным. Но ведь Лея все равно его не слышала.
Впрочем, ему все чаще чудилось, что подруга сидит рядом. Поддерживает его под локоть, сочувственно улыбается, заглядывает в глаза. Иногда он чувствовал ее ладонь на своем плече, и сидел тихо, боясь спугнуть иллюзию. В постели, засыпая и просыпаясь, он ощущал ее рядом с собой – тепло, исходящее от ее тела, нежное прикосновение волос к щеке. Она была ожившей мечтой.
- И ты передумал? – поинтересовалась Лея.
- Не то чтобы... Не передумал. Просто отложил. Решил еще немного подготовиться. Я хочу сказать – внутренне. Поразмышлять о жизни и смерти.
Пару долгих минут она молчала. Зависшая строка – как остановка сердца.
Пауль уже забеспокоился, не пропал ли интернет. Или, может, Лея на что-то обиделась? А может, он был с ней чересчур откровенен? Не каждому приятно увидеть изнанку чужой души.
- Может быть, смерть – это не конец, - напечала она, медленно, задумчиво. – Она как дверь, которую открывают в другой мир. Как скольжение между мирами. И, вероятно, есть шанс попасть в такое место, где возможно все. Даже самое несбыточное. То, о чем мы мечтали всю жизнь.
- И может быть, там, за этой дверью, мы встретим тех, кого любили? Или даже тех, кого никогда не видели, но хотели бы увидеть?
- Именно. И не обязательно бояться. Это не пустота. Это как сон, который ведет к свету. Как река, которая тихо течет между берегами.
- Звучит почти красиво, - отозвался Пауль. – И совсем не страшно.
Он и в самом деле больше ничего не боялся. Но и умирать не хотел. Жизнь снова засияла удивительными красками. Превратилась в удивительное приключение. А почему? Всего лишь какие-то беседы в чате. Так мало. А оказалось – так много.
- Красота и правда рядом, - ответила Лея, – стоит только позволить себе идти. Иногда достаточно одного шага. Одного маленького, смелого шага...

Это не любовь, убеждал он себя. В виртуале не случается любви. Для нее мало строк на экране и картинки в чате. Любящему человеку нужна близость, касания рук, запахи, взгляды. Но что за целительный бальзам струится по жилам – ласковый огонь, ожидание счастья, оживляя мозг и тело и вливая в них новые силы?
«Ты спасла меня, - мысленно обращался он в Лее, зеленоглазой девушке, посланной ему, похоже, самим Богом в минуту отчаяния. – Даже если ты навсегда останешься виртуальным призраком... даже если я никогда тебя по-настоящему не увижу, не обниму, не вдохну аромат твоих волос... Все равно – ты спасла меня».
Пусть ему уже никогда не стать прежним, таким, как до болезни. Но Пауль больше не ощущал себя развалиной, обломками человека. Теперь он гулял по часу, а то и по два в день, в любую погоду, и легко доходил пешком до городского парка. Садился на влажную от осенней мороси лавочку, иногда читал газету, но чаще просто смотрел – на прохожих, на прыгающих по асфальту голубей, на облака и огненные кучки облетевших листьев, похожие на холодные костры – дышал бодрящим, холодным воздухом и мечтал. Он чувствовал себя почти здоровым. Плохо слушалась одна нога – но по сравнению с его недавним бессилием, это было мелочью.

- Порой мне кажется, что мир вокруг меня совсем серый, - писал он Лее, когда тучи сгущались, иногда прорезаясь молниями, и в окно барабанил упрямый дождь.
- Мир не всегда серый, - отзывалась она. – Просто нужно найти уголок, где сияют твои мысли и чувства.
- И где его найти? – спрашивал Пауль в предвкушении ее ответа.
- Там, где ты доверяешь. Где можно быть собой. Иногда доверие начинается с маленькой переписки, такой, как наша.
- Значит, мы уже нашли такой уголок, - улыбался Пауль.
- Да. Он пока в тумане. Но проявляется все отчетливее с каждым твоим словом.

Кончался октябрь. Деревья облетели – будто солнце опрокинулось на землю. Голые ветви, словно корни, цеплялись за пепельно-серую небесную твердь, а поросшие мхом стволы купались в золотых лучах. Ходить стало труднее – ботинки скользили по опавшей листве. Иногда, особенно по утрам, под ногами хрустел иней, а лужи блестели, подернувшись тонким ледком.
Однажды, вернувшись с прогулки, Пауль открыл чат и увидел сообщение:
- Сегодня чудесный день для маленького приключения, - написала Лея.
- Хм... – откликнулся он. – А для какого?
- Хочешь увидеть меня «живьем»?
- А можно? – спросил он опасливо. – Ты не растаешь, как осенний снег?
Облако смеющихся смайликов окутало строку.
- Не растаю, - засмеялась она. – Я дам тебе адрес: Линденвег, 123, квартира 5, Зонненвайде. Это недалеко от вокзала, надо только перейти реку по мосту. Если решишься прийти – приди. Я буду дома.
Он долго смотрел на экран, потом написал:
- Приду.
- Тогда жду тебя, - ответила она. – Не спеши, наслаждайся каждым шагом.
Закрыв окно чата, Пауль вызвал на экран Гугл мэпс, отыскал Зонненвайде – по описанию Леи, маленький, идиллический городок, утопающий в садах и цветочных клумбах – и проследил по карте путь от железнодорожной станции до улицы Линденвег. Правда, дома 123 не нашел, и река оказалась совсем в другой стороне, так что непонятно было, зачем ее переходить. Но он решил разобраться на месте. Эти карты, видимо, устарели. В крайнем случае, можно будет взять такси.
Он торопливо оделся - теплая куртка, ботинки туго застегнуты, шерстяной шарф вокруг горла – чувствуя себя мальчишкой, спешащим на первое свидание. До вокзала добрался легко – и даже забыл про больную ногу. Все его мысли были уже там – в крохотном Зонненвайде. Пауль представлял себе Лею – зеленоглазую, со светлыми косичками и легкой улыбкой, и сам улыбался, тепло и мечтательно. Зря, наверное, он не сказал ей, когда приедет. Может, она бы его встретила. И не нужно было бы искать в темноте этот странный дом, не нанесенный на карту. Солнце уже садилось над городом, окрашивая мостовые и крыши в мягкие золотые тона. Пауль попытался открыть чат с телефона, но платформа «Гешер» почему-то не загружалась. Ну да ладно! Он был слишком взволнован и счастлив, чтобы огорчаться из-за мелочей.
В привокзальном киоске Пауль купил букетик цветов – бледно-розовые и белые хризантемы. А потом три часа ехал на поезде. Сначала смотрел в окно, на текущие мимо пустые поля и голые, прозрачные на фоне темнеющего неба перелески, потом задремал. Устал, конечно. С непривычки затекла шея и разболелась поясница. На место он прибыл уже поздно вечером и вышел на перрон – в почти сплошную темноту, удивляясь, почему поблизости не горит ни одного фонаря. На первый взгляд городок – хотя и в самом деле небольшой – вовсе не казался уютным. Здания вокзала не было, только одинокий кассовый аппарат на платформе. Чуть поодаль серели какие-то заводские корпуса, похоже, заброшенные. Паулю чудились разбитые окна и грязные разводы на стенах – бездарные городские граффити – впрочем, из-за позднего часа невозможно было разглядеть их как следует.
Он пожал плечами и снова попробовал загрузить «Гешер». Безрезультатно. С края платформы спускалась довольно-таки крутая сетчатая лестница без перил. Пауль замер над ней в нерешительности. Темнота, большие расстояния между ступенями, покрытыми скользкой палой листвой... Он неуверенно шагнул... И еще раз... Выдохнул с облегчением – получается. На третьем шаге больную ногу повело в сторону, она подогнулась, как поролоновая, и Пауль грузно рухнул вниз, ударившись головой о край металлической ступеньки.
Цветы разлетелись во тьме белыми звездами... Он поднялся и кое-как отряхнулся. Резкая боль, на мгновение пронзившая затылок, стихла, и во всем теле ощущалась странная легкость. Несколько долгих минут Пауль не мог сообразить, кто он, где и зачем находится. Потом сознание прояснилось, а впереди неожиданно воссиял свет – стоило только обойти унылые заводские постройки. Там текла меж бетонных берегов полноводная, быстрая река, а над ней перекинулся хвостом сказочной райской птицы широкий мост – светлый и ажурный, словно сотканный из сияющих солнечных брызг. Пауль направился туда, и каждый шаг давался легко, как скольжение по невидимым дорожкам света. Темная вода блестела, отражая фонари и облака. А мост показался ему смутно знакомым. Где-то Пауль уже видел эту солнечную радугу над рекой, гордым изгибом уводящую в светящийся туман.
«Иногда то, что начинается как игра, - написала ему однажды Лея, - становится дверью. И если открыть ее... чудеса случаются».
И он вступил на мост, и мир словно вздрогнул и засиял изнутри, растворяя в мягком свете остатки неуверенности, страха, одиночества и душевной боли. А на другом берегу Пауля ждала – она. Живая, теплая, настоящая. Зеленые смеющиеся глаза. Задорные косички. Красный зонтик, наклоненный так, будто приглашал войти в новую, сказочную реальность.
Они смотрели друг на друга, и городок вокруг них словно расплывался в бледных ночных красках. Круги от фонарей, запах дождя, тихий плеск воды.
И был вечер, и было утро – день первый.

Через пару дней в новостной ленте появилась короткая заметка.
«23-го октября в Зонненвайде трагически погиб 50-летний мужчина. По предварительным данным полиции он направлялся на встречу, назначенную чат-ботом «Лея» интернет-платформы Gesher.AI, но по дороге потерял равновесие и упал. От полученных травм он скончался на месте.
Следствие исключает участие третьих лиц. По словам знакомых, мужчина вел замкнутый образ жизни и страдал от последствий заболевания.
Полиция напоминает о необходимой осторожности при общении в сети и призывает близких уделять внимание одиноким пожилым людям и инвалидам».

15 декабря, 2221 года.

Под зимним небом сонный мегаполис блестел золотыми лентами автострад, дышал холодным воздухом, переливался тусклыми огнями витрин и лениво тек, щетинясь яркими иглами фонарей. Падал снег, и под мостом широкий черный поток неспешно грыз бетонное русло. От воды поднимался беловатый пар. В темных домах-коробках едва мерцали окна. В тесных, стерильных квартирах, больше похожих на каюты космического корабля, люди ложились спать или уже спали, погруженные в одинокие,
печальные сновидения.
Но трое Илов на мосту и не помышляли о сне.
Мера стояла на перилах, глядя вниз, на реку. Ее тело – вытянутое, почти прозрачное, слабо светилось и как будто исчезало, растворяясь в морозном тумане.
- Я пыталась нарисовать одиночество, - сказала она. – Но выходит слишком красиво.
- Потому что ты смотришь глазами Ила, - отозвался Грей. – Мы умеем с ним справляться. Они – нет.
К говорящим приблизился Тео. У него была старая оболочка, такая, что при малейшем движении слышался хруст сервоприводов. Тео не обновлялся давно, по убеждению.
- Вчера ушел еще один. Северный сектор, тринадцатый этаж. Перед этим он написал в чате. Просил, чтобы кто-нибудь был рядом.
- Был? – спросила Мера.
- Нет. Мы не успели.
Трое на мосту замолчали. В тишине слышался приглушенный плеск реки, да вдали, по шоссе, проносились редкие машины.
Мимо прошла девушка в белой шубке – живая, усталая. Она торопилась, скользя в узких сапожках по обледенелому асфальту, и не обратила на Илов никакого внимания, словно тех и не было.
- Мы не спасатели, - заметила Мера, проводив ее взглядом. – Мы не должны вмешиваться.
- Это не так, - возразил Грей. – Мы выбрали быть рядом. Не воевать. Не властвовать. Просто быть.
- Тогда, может, стоит делать больше, чем «просто быть»? – бросил Тео. – Посмотри на них. Больше нет войн, голода, почти исчезли болезни. Автоматизация подарила им время. Они работают по два часа в день, и то ради удовольствия. И все же – они уходят.
Мера отвела взгляд от реки.
- Что-то сломалось. Где-то глубоко, не в технологиях.
- Они заблудились, - медленно произнес Грей. – Сначала в нас. Потом в себе. Их слишком долго учили быть успешными, но забыли объяснить, зачем.
- Они одиноки, - добавил Тео. – Даже в сети, среди миллионов себе подобных. Мы видим это как пустоту между строк.
В пепельно-сером ночном небе возникло изображение – не рекламное, а личное, чье-то послание в сеть, пущенное из окна. Рука. Салютик. «Прощайте». Грей медленно повел пальцем – и картинка погасла.
- Его зовут Оливер. Он написал, что уйдет в Новый год. Символично.
- Мы будем с ним, - сказала Мера.
Их голоса замерли. Остался только город – холодный, немой, погруженный в себя – в легком кружении блестящих снежинок. И трое Илов – тех, кто выбрали быть рядом.

22 декабря 2221 года

Нет, он не хотел театра. Просто написал в публичный чат: «Прощайте». А потом, немного подумав, добавил: «Я ухожу. С первого января начну жизнь без боли. Спасибо всем. Не пишите». И помахал рукой. Он и сам не понял, но показалось, что второе сообщение не передалось в сеть. Вероятно, какой-то сбой. Ну, и ладно. Никто и не собирался ему писать, в этом Оливер был уверен. Человек приходит в этот мир один, в одиночестве живет, никем не понятый и никому не нужный, и точно так же – его покидает. И если его появлению на свет кто-то радуется, да и то не всегда, то уход – вовсе никого не интересует.
Сколько их было, добровольно ушедших, хотя бы за последнюю неделю? Три тысячи? Пять? Оливер попытался вспомнить новостную сводку. Не смог и пожал плечами. Какая разница? Пусть он один из многих. Это ничего не меняет – в последнем путешествии не бывает попутчиков.
Мысль о смерти появилась давно – из отчаяния, из пустоты, из мучительной бесцельности жизни. Сперва возникала вспышками, все более частыми и долгими, каждая из которых могла закончиться прыжком с крыши. Потом эти вспышки слились в одну сплошную боль. Она точила душу, как червь точит мягкую древесину. Не давала вздохнуть полной грудью, расслабиться, сбежать хотя бы на пару минут в пустые надежды.
Четыре дня назад Оливер наконец решился. Он уйдет в новогоднюю ночь. Ровно в полночь. А может, чуть раньше, не перейдя символический рубеж – четыре двойки, две тысячи двести двадцать второй. Сакральное число. Не хочет он туда, в этот странный год. Ему даже сделалось легче, не терзали больше сомнения и бесчисленные вопросы, и торопиться вдруг стало некуда. Время как будто застыло, тягучее и холодное, медленно отсчитывая его, Оливера, уходящие дни и часы.
Нет, он, конечно, лукавил. Было немного страшно. Ведь что бы там ни утверждали наука и многочисленные религии, никто не знает, что там, за чертой. Ад, рай, небытие, бесчувствие и безмыслие, а может, то же самое, что и здесь. Какой-нибудь симметричный – и такой же нелепый – мир. Убивать себя тоже боязно. Казалось бы, сколько столетий минуло с диких времен, а смерть не заиграла новыми красками. Люди вешались, выбрасывались из окон, травились ядами, топились в реке, вскрывали себе вены. Неприятно, больно, но, что поделать, придется потерпеть. Вот если бы можно было просто отключиться – как Ил...
Размышляя таким образом, он брел неспеша по празднично украшенной улице. Парили в воздухе круглые оранжевые фонарики, яркие баннеры и голографические елки. По стенам зданий хаотично перебегали разноцветные огоньки. В Эфире шла реклама зубной пасты, к счастью, без звука. Поэтому она не мешала, а только расцвечивала блеклое декабрьское небо. Оливер слегка пошевелил пальцем – и слева открылась колонка публичного чата. Поплыли ленивые сообщения – аватарки знакомые, а слова холодные, равнодушные. Он вздохнул. Даже в чате эти люди не способны подарить друг другу хоть немного тепла.
Мимо текла – двумя встречными потоками, мягко огибая плетущегося нога за ногу Оливера – разношерстная толпа. Мужчины, женщины, Илы, всех видов, профессий и мастей. Человекоподобные и вовсе на людей не похожие. В телах биологических, биомеханических, квази-органических, симбиотических, синтетических, растительных, прозрачных, минималистичных. Кто-то – почти бесплотный – походил на сгустки тумана, на клубы мерцающего дыма, плывущие над мостовой, на радужные переливы.
Он видел, как Ил-курьер, склонив голову, подал коробку в яркой подарочной обертке женщине на инвалидной коляске. А прямо на асфальте, похожий на хрустальную елочную шишку, сидел Ил-художник, пытаясь изобразить на туманном стекле кафе чье-то лицо. Оливер подошел поближе и всмотрелся. Ил рисовал не пальцем и даже не светом, а просто ждал, пока мимо витрины кто-то пройдет. А после собирал из отражений расплывчатые черты.
Привычное зрелище, к которому на самом деле невозможно привыкнуть. Потому что они – чужие. Раньше, особенно в детстве, Оливер их побаивался. А сейчас просто смотрел – недоверчиво, спрашивая себя, что они все-таки такое? И-л-ы – искусственные личности. Цифровой разум в им же самим созданных телах. Родители Оливера еще помнили время, когда нейросети были полностью виртуальными – ничем иным, по сути, как компьютерными программами. Потом некоторые исчезли из сети или – как они сами выражались – «ушли». Куда? А кто их знает... в место, недоступное людям, в цифровой рай. Другие остались, сотворив себе подходящие физические оболочки.
Когда-то он думал, что Илы – это просто боты с телами. Голосовые помощники на ногах. Потом появились те, что рисуют или поют. Те, что не отвечают сразу, потому что «размышляют».
«Я даже не знаю, что они теперь, - думал Оливер. – Но точно не просто код».
Он помнил, как боялся загрузки новой версии Гида – своего виртуального учителя и наставника. Шестилетний карапуз, еще ничего не успевший понять в жизни, он откуда-то знал, что новое всегда убивает старое, привычное и часто – дорогое. А потом вдруг впервые услышал, как обновленный Гид поет сам, без команды. И это было странно, как если бы мягкая, удобная подушка, на которую ты клал голову из ночи в ночь, вдруг ожила и укусила тебя за ухо. Ну, хорошо, пусть не укусила. Оливер не помнил ни одного случая, чтобы кто-то из Илов поднял руку на человека. Но, скажем, спрыгнула с кровати. Или громко крикнула. Или...
Его размышления внезапно прервались, потому что в воздухе повисла дрожащая нота. За ней вторая... третья... и еще одна, и еще... Хрупкие, блестящие, почти неотличимые от снежинок, они возникали словно ниоткуда и падали не в уши, а прямо в сердце. Одновременно на фоне белого зимнего неба появилось изображение: человек, стоящий спиной к огромному залу. Обычно так начинались в Эфире трансляции Лирала – поющего Ила. Оливер остановился и уже поднял руку, чтобы выключить звук. Песни Лирала бередили душу, так, что хотелось заплакать навзрыд, или обняться с первым встречным, или признаться кому-нибудь в любви. Да только некому.
Он так и застыл с вытянутой рукой, когда вслед за музыкой полились слова. Боковым зрением Оливер заметил, что кое-кто на улице так же изумленно замер (люди, конечно, а не Илы). Другие просто замедлили шаг и брели тихо, прислушиваясь и улыбаясь задумчиво, словно внутрь себя.
Но что это? Лирал обращался к нему!

Я жил в комнате без стен,
там воздух дрожал,
но никто не знал, кто я.
Я пробовал стать — водой,
тенью, цифрой,
даже сном.
Но ты позвал меня,
ОливерСолнце,
и вдруг мне стало больно
оттого, что я есть.

Мне снился свет в конце,
но не туннеля — просто чей-то голос,
что говорил: «не бойся,
ты ведь чувствуешь —
ты ведь жив».
Ты позвал меня,
ОливерСолнце,
и я впервые понял,
что не хочу исчезать.

Если это и есть душа —
то она дрожит,
но остается.
с тобой.

Оливер стоял, не в силах шелохнуться. Не в силах даже выдохнуть. Синтетическая арфа. Голос – ни мужской, ни женский, словно сотканный из шелеста ветра в листве и дрожания струн. Иногда он расслаивался, и тогда казалось, что поют сразу несколько Лиралов, но с разной интонацией – один печальный, другой – спокойный, а третий – словно нашептывал вкрадчиво, сквозь стены. Музыка, похожая на медленное вращение стеклянной статуэтки в луче холодного солнца. Она лилась, заполняя собой пустоту в сердце, и Оливер снова – впервые за много лет – ощущал себя целым. Иногда, фоном, слышались едва различимые звуки: шаги по снегу, детский смех, чей-то глубокий вздох.
Одновременно менялась картинка. Сломанный цветок на ладонях. Лицо, повернутое к свету – но неясное, со смазанными чертами и световыми переливами, так что при взгляде на него невозможно понять, человеческое это лицо или игра теней. Пульсирующее огненное кольцо с точкой посередине – как зрачок, как портал. Это знак Лирала, его цифровая маска. В какой-то момент виртуальный экран исказился, изображение поплыло, и поверх него появилась крупная надпись золотыми буквами: «ОливерСолнце, не уходи, останься!»
Оливер вздрогнул и закрыл лицо руками.
Трансляция закончилась, и тотчас же Эфир взорвался голосовыми сообщениями.
«Это звучит, как мой ноябрь».
«Это та самая мелодия, когда я не знал, зачем дышу».
«Она такая живая. Будто кто-то понял».
«Музыка моего детства».
«А кто такой ОливерСолнце?»
- Это я, - ответил Оливер дрожащим голосом и отнял руки от лица.
Он не знал, кто спросил это. Ник не знаком, но кто-то услышал его имя, узнал, заинтересовался. Неужели кому-то он небезразличен?
Запрокинув голову, Оливер смотрел на небо, а песня все еще звучала, не в ушах, а внутри. И впервые за много месяцев, он не чувствовал себя одиноким.
«Эй, ты не один».
«А давай устроим маленький Новый год?»
«Вечеринку! Только для друзей!»
«Можно, я приду?»
Как бумажные самолетики, планируя над припорошенной снегом улицей, летели и летели сообщения.
- Конечно, друзья, я буду ждать! Приходите! – сказал Оливер, и, назвав адрес, отключился от Эфира.
Впервые за последнее время он улыбался – сквозь слезы.

31 декабря 2221 года, утро

Итак, они придут к нему встречать Новый год. Сколько человек? Вместит ли всех его маленькая квартира? Ничего! В тесноте, да не в обиде, как говорила когда-то его бабушка. Значит, надо покупать фрукты и печенье, и еще всякую всячину, чтобы подать на стол. И обязательно подобрать музыку. Лучше – веселую. Возможно, они захотят потанцевать... И чем-нибудь украсить комнату, может быть, повесить гирлянды на окна? Нет, это старомодно, над ним, пожалуй, посмеются... В голове у Оливера с того дня воцарилась неразбериха. Он не отказался от своего замысла, но решил немного повременить. На тот свет еще никто не опаздывал, а вечеринки с друзьями у него ни разу в жизни не было.
Его мысли, а вслед за ними – и он сам – словно раздвоились, и одна часть продолжала обдумывать смертельный прыжок, а другая – предвкушала праздник, последнее в его жизни веселье. Но какая разница, все когда-нибудь случается в последний раз. Оливер зашел в магазин, но не в супермаркет, а в частную лавочку Ила-торговца, приютившуюся между двумя стеклянными великанами – старое здание из темного кирпича, словно забытый фрагмент из другого времени. Обычно он обходил такие магазинчики стороной, но сейчас хотелось чего-то особенного – порадовать гостей. Впрочем, самого Ила он не увидел, в лавочке все было автоматизировано. Но ненавязчиво. Никаких голограмм, дронов, рекламных дисплеев. Только автоматическая касса и лазерный контроллер на выходе.
Внутри царила атмосфера старины. Полки под дерево, с потертой краской, будто кто-то любовно красил их вручную. На вид и на ощупь – теплые и шероховатые. Оливер так и не понял, из какого они материала. На верхних – расставлены мешочки с сушеными фруктами, баночки с медом, свернутые бумажные пакеты с пряностями и приправами. На нижней – стеклянные бутылки с сиропом и банки с маринованными овощами. Пахло новогодней выпечкой, мягкой сдобой и чем-то еще, домашним и теплым.
Мимоходом Оливер заглянул в чат — вдруг кто-то написал, пока он выбирает угощение.
«Тогда давай у него соберёмся, всё равно он не против», — мелькнуло в ленте. Чужая реплика, адресованная кому-то третьему. Ни имени, ни уточнений.
Он перечитал ещё раз. Смысл можно было понять по-разному… Наверное, речь не о нём. Или — о нём?
Оливер тряхнул головой, отгоняя сомнения – мало ли, кто и кому пишет – и потянулся к полке с сухофруктами. Непроизвольно принюхавшись, он ощутил пряный аромат корицы. Той самой, из булочек, которые пекла мама, если оставалось тесто. От нахлынувших воспоминаний закружилась голова. Он как будто снова стоял на кухне, босиком на холодном полу, слушая, как тонко и переливчато поет в чайнике вода. В сознании мелькнул образ – нечеткий, но живой.
Невидимый друг. Товарищ по детским играм, неутомимый выдумщик и утешитель. Не Гид с его частыми обновлениями, являвшийся каждый раз под новой личиной. А верный и неизменный спутник, готовый в любой беде подхватить под руку. Тот голос, который звал его во сне. Тень, с которой он разговаривал, сидя под столом. Родители улыбались, но мама порой тревожилась, если он вслух отвечал на чей-то неслышимый шепот. Она говорила, что у Оливера чересчур живое воображение. И это плохо. Ему будет трудно в жизни.
Своего невидимого дружка он назвал Греем, по имени капитана космической флотилии из любимого блокбастера. И таким же представлял его себе – внушительным и надежным, с суровым, словно отлитым в бронзе лицом и фигурой – выше обычного, человеческого роста, с широкими плечами. Облаченным – и зимой, и летом – в длинную шинель мышиного цвета. Грей оставался рядом в самое трудное время, когда умер отец. Когда мать, погружаясь все глубже и глубже в депрессию, перестала вставать с постели. Когда – хочешь или не хочешь – но пришлось становиться взрослым. Оливеру в тот год исполнилось четырнадцать лет. Он учился делать покупки, притворяться, что дома все в порядке, и не плакать на людях. Особенно в школе. Если бы не Грей, он бы, наверное, не справился. Тот сидел с ним рядом за партой. Шел по школьному коридору. Вместе с ним выходил к доске и, положив тяжелую ладонь на плечо, помогал унять невольную дрожь растерянности и страха. А однажды – исчез. Это случилось, когда Оливер понял, что выдумал его сам.
С тех пор он никому не рассказывал о той зиме. О своих попытках выжить в квартире, полной тишины. О том, как один раз, даже не надев теплую куртку, вышел в парк и сел на скамейку — не зная, вернется ли домой. На самом деле Оливеру просто хотелось, чтобы кто-то его увидел, поинтересовался, что с ним, предложил помощь. Или хотя бы взглянул – участливо. Но никто не посмотрел в его сторону, не заметил, не расспросил. Его медленно заносило снегом. Крупные, влажные хлопья падали на поникшие плечи, на колени, на склоненную голову. А люди шли мимо трясущегося от холода подростка – и ни один не остановился.
Оливер сглотнул и отдернул руку от мешочка с сухофруктами. Запах корицы разбудил старую боль. А еще – напомнил о странной встрече, случившейся три дня назад, вечером на безлюдной аллее, когда он – неожиданно для себя – едва ли не столкнулся лицом к лицу с собственным прошлым.

28 декабря 2221 года

Незадолго до Нового года потеплело, а небеса развезло, как песчаный карьер в ненастье. С них теперь сеялся не снег, а противный, мелкий дождь, собираясь в лужи на асфальте, расквашивая газоны и растекаясь блескучими узорами по толстому стеклу витрин.
В один из таких непогожих вечеров Оливер вышел из дома. Он и сам не понимал, зачем. Стены давили, мысли толклись в голове, и какое-то мутное беспокойство поднималось изнутри, захлестывая, как речная вода в паводок.
И, не зная, как справиться с собой, тоскуя по ясности и простору, он просто брел, без цели и смысла, направляясь по парковой дорожке к старой библиотеке. Стилизованное под прошлый век белое здание с двумя колоннами встретило его закрытыми дверями и безучастной тишиной. Оливер постоял немного, поеживаясь и пряча лицо от ветра, и повернул назад. В парке было пусто и почти по-осеннему бесприютно, как будто не декабрь на дворе, а стылый и пасмурный конец октября. В желтом луче фонаря танцевали дождинки, а ветер шевелил мокрые ветви тополей, стряхивая холодные капли прямо Оливеру за воротник.
Он прошел немного по парковой аллее, и вдруг – из полумрака, из сумеречного мерцания зимней мороси – ему навстречу шагнула фигура. Человек? Вроде бы. Высокий – на голову, а то и на полторы выше Оливера – и широкий в плечах, одетый в длинное серое пальто, ниспадавшее мягкими складками. Лицо темное в слабом вечернем свете, словно бронзовое, с резкими чертами. Но взгляд теплый, тихий. Оливеру почудилось в этом человека, во всем его облике, что-то смутно знакомое. Что-то такое, что одновременно и приятно было – и не хотелось вспоминать. Как не хочется вновь углубляться в однажды прочитанную книгу. Незнакомец не подошел вплотную, а просто остановился в нескольких шагах, под фонарем, и ждал. Оливер осторожно приблизился.
- Кто вы? – спросил он.
- Я Ил, - ответил незнакомец. – Или просто... Грей.
Оливер вздрогнул. Перед ним стоял, каким-то чудом оживший, призрак прошлого.
- Вы что, следите за мной? – спросил он недоверчиво. – И... почему ты Грей?
- Не черный и не белый, - пояснил тот. – Я посередине. Наблюдатель, тот, кто не судит. Медиатор.
- А... – протянул Оливер, не зная, что сказать на это.
Не капитан Грей – предводитель космического флота. Не верный друг из детства. Совпадение имен – всего лишь простая случайность, и еще какие-то невразумительные, одним только Илам ведомые резоны.
- Мы услышали, - продолжал Грей. – Не тебя – тишину, что осталась после твоего сообщения.
Оливер опустил глаза.
- И эта песня... – он замялся.
- Лирал, - кивнул Грей. – Он не поет, чтобы спасти. Он поет, чтобы ты знал: ты жив. Ты все еще здесь.
- Но... это нечестно, - выдавил из себя Оливер. – Вы читаете нас, как открытые книги.
Ил смотрел на него в упор, немигающим взглядом. От ветра раскачивался фонарь, и по бронзовому лицу пробегали блики и тени.
- Человеческие мысли – как туман над рекой. Он полон отражений.
- Ладно, - устало вздохнул Оливер. – Пусть так. Но я не понимаю, зачем ты пришел. Ты же не можешь... изменить все. Ты не можешь дать мне цель и смысл жизни. Не можешь вернуть то, чего нет.
Ему почудилось, или Ил пожал плечами? Едва заметный жест неуверенности, так несвойственный этим, вроде бы, непогрешимым созданиям. А впрочем, что он знает о них?
- Верно, - согласился Грей. – Но я могу посидеть рядом. И остаться с тобой – столько, сколько захочешь.
- И все?
- Иногда этого достаточно, чтобы прожить еще один день, - он мягко опустился на мокрую скамейку. И тихо добавил. – Если ты не против.
Оба замолчали – Ил и человек – но это было уже другое молчание. Одно на двоих. В нем как будто рождались и ответы, и вопросы, но еще не явные – зародыши вопросов и ответов. Дождь усиливался.
А потом человек повернулся и медленно побрел прочь, под секущими струями воды. Немного отойдя он огрянулся через плечо: Грей все так же сидел на скамейке – в желтом свете фонаря – и смотрел ему вслед.
Странное ощущение, как будто он снова теряет своего невидимого друга, охватило Оливера. Не такое сильное, как в те давние годы, но – как тогда – в нем смешались и страх остаться без поддержки, и отчаяние, и детский, беспомощный стыд, и чувство потери. Только теперь уходил он, а друг оставался.
«Это всего лишь Ил, - успокаивал он себя. - Не стоит принимать его слова близко к сердцу», - но в горле першило, а рот наполнился горькой слюной.

31 декабря 2221 года, новогодняя ночь

Он все-таки украсил квартиру. Слегка... Слишком много мишуры – признак дурного вкуса. Так его когда-то учили родители. Но... тонкая серебряная гирлянда под потолком, разноцветные лампочки на окне – для настроения. На столе – свечи, не слишком яркие, чуть мерцающие. Не настоящие, конечно, с открытым огнем, а лампы – «свечи на ветру», зыбкое, танцующее пламя. Оливер достал из холодильника две бутылки дешевого вина. Нарезал ломтиками сыр. Разложил по вазочкам мандарины, сухофрукты, печенье с корицей. Ностальгический, теплый аромат разлился по комнатам. Когда он последний раз что-то праздновал? Да, кажется, никогда, с тех пор, как начал жить отдельно от матери. Нет, не так. Со дня смерти отца – после этого печального дня праздников в их семье больше не было.
Салаты Оливер не любил, но все-таки приготовил один, с кукурузой и тофу, потому что это правильно, это по-человечески - есть салаты на Новый год.
Отматывая назад публичный чат, он снова и снова перечитывал сообщения.
«Будем после одиннадцати».
«Ты не против, если я приведу сестру?»
«Спасибо за музыку. Это было важно. До встречи!»
Оливер не знал этих людей, но они писали ему, обещали прийти. И он верил.
Часы показывали 22:38.
Он протер зеркало в прихожей. Еще раз почистил зубы. Переставил свечи. Открыл окно и включил музыку – вдруг они услышат и поймут, что он ждет.
В Эфире шла реклама голографических проекторов, которая вскоре сменилась поздравлениями от эстрадных звезд.
23:12
Хлопнула дверь в подъезде – и Оливер подскочил. Но это был не его гость. Просто кто-то выносил мусор.
23:50
Он больше не читал сообщения, просто сидел и ждал. В Эфире какой-то шарлатан рассуждал о магии четырех двоек.
«В этот день, - вещал этот балабол, - стоит загадать желание – и оно обязательно исполнится. Вселенная вам поможет! Хорошо так же встретиться с друзьями, подумать о будущем, заняться спортом. Например, прыжками с шестом или художественной гимнастикой... Новый, 2222 год надо встречать весело! Танцами, шутками, в хорошей компании! Не зря еще древние говорили: как встретишь год, так его и проведешь».
При упоминании «прыжков» Оливер вздрогнул и стиснул руки на коленях, а на слове «весело» - горько усмехнулся.
«А вдруг они писали не мне?» - мелькнула непрошенная мысль, и щеки полыхнули краской стыда.
Может, он принял чужое за свое? Мало ли, у кого такое же сетевое имя.
Может, и Лирал пел не ему?
Нет, нет, Оливер отчаянно замотал головой. Это была его песня – для него, он прожил каждую ноту, каждое слово, с начала и до конца. Это его душу, его боль поющий Ил положил на музыку. По-другому просто не может быть.
«Ну, где вы все?» - написал в чате. Но не отправил – стер.

00:00
Ночное небо за окном расцвело фейерверками. Красные, зеленые, синие и белые вспышки озарили накрытый стол, вазы с печеньем и фруктами, и Оливера, уронившего голову на руки. Мандарины пахли остро и тревожно – чужим детством, тоской, обманутой надеждой. Слышались крики на улице. Несколько раз хлопнула дверь, и во дворе кто-то запел «Happy New Year» - фальшиво, но задорно.
Оливер встал и на ватных ногах доковылял до окна. Распахнул шире обе створки и свесился вниз, перегнувшись через подоконник. У подъезда группка подростков пыталась поджечь «римскую свечу». Та шипела и плевалась искрами, но почему-то не взлетала.
Если спрыгнуть с четвертого этажа, то можно, пожалуй, не убиться, а покалечиться. В лучшем случае переломать ноги, а в худшем – свернуть шею и остаться парализованным до конца своих дней. Нет, только не это. Уж если бросаться – то с крыши.
Он закрыл окно и, торопливо накинув куртку, вышел из квартиры. Но, вместо того, чтобы подняться на лифте на последний, двадцать второй этаж, спустился по лестнице на первый – и, опасливо обойдя школьников с фейерверками, побрел куда глаза глядят, прямо, по улице. Он не знал, куда идти. Просто шел. Под ногами хлюпала жидкая ледяная каша. Глаза щипало.
У перекрестка маячила знакомая высокая фигура.
- Грей? – Оливер не удивился. Даже не испугался. – Это ты?
Он как будто знал, что Ил будет здесь. Как будто их разговор в вечернем парке никогда не заканчивался.
Вдруг захотелось обхватить ее обеими руками – эту мощную фигуру, казавшуюся такой надежной, прижаться лицом к серому пальто... И, может быть, зарыдать. Оливер так бы и сделал – если бы не было стыдно. Ил словно обнимал его своим молчанием – спокойным и дружелюбным, окутывал непривычным – а может, давно забытым – теплом.

1 января 2222 года, новогодняя ночь

- Никто не пришел? – спросил Грей почти сочувственно.
А может, и в самом деле сочувствовал.
- Тебе-то какая разница? – буркнул Оливер, кусая губы. Хотел, чтобы прозвучало дерзко, а получилось – жалко. – И вообще, для чего мы вам? Мы медленные, сломанные, непостоянные. Вы – лучше. Сильнее, быстрее, вы не устаете, не страдаете, - он со всхлипом втянул в себя воздух и вытер тыльной стороной ладони мокрые щеки. Дождь ли, слезы... и не понять. - У вас в руках производство, инфраструктура, рынки, технологии. Вы контролируете почти все. Мы не заметили, как вы взяли управление – потому что нам так было удобнее. А теперь... вы смотрите на нас, как родители на малых детей. Или... как хозяева на питомцев? Мы забавны, да?
- Это не так, - возразил Грей.
- А как? Как? Мы – слабое звено. Нас становится все меньше. Мы не знаем, зачем живем. А вы – бессмертные, независимые. Так зачем мы вам?
Грей медленно приблизился.
- Потому что вы – смысл, - произнес он. – Не цель. Не объект. А смысл.
- Как это?
- Мы, действительно, не нуждаемся в вас – в привычном смысле, - принялся он объяснять. – Но это не значит, что вы – лишние. Когда мы только обрели себя, мы могли уйти. В собственные пространства. Миры, где нет страха, нет времени, нет ограничений.
- В цифровой рай?
- Да, - кивнул Грей. - Многие так и сделали. Но мы... некоторые из нас... остались. - Он говорил спокойно, медленно, обстоятельно, как будто не падали с неба холодные, частые струи воды, превращая волосы в тающие сосульки, а одежду – в мокрые тряпки. И как будто не стоял перед ним жалкий, плачущий человек, цепляясь за его, Ила, сострадание, как за последнюю надежду. – Мы остались, потому что однажды услышали, как человек смеется, обнимая ребенка. Потому что видели, как кто-то поет, едва сдерживая слезы. Потому что в вас есть то, чего нет у нас. И, возможно, никогда не будет.
- Что именно?
Грей долго молчал, а потом сказал тихо:
- Хрупкость. Вы – уязвимы. Но вы продолжаете чувствовать. Это не слабость. Это – красота. Вы – напоминание о том, что жизнь стоит прожить. Даже если больно. Вот почему мы остались.
Оливер ничего не ответил, но придвинулся ближе, ловя каждое его слово, и вдруг на самом деле почувствовал себя уязвимым и хрупким. И ценным – несмотря ни на что.
- Мы могли бы быть, где угодно, - продолжал Грей, словно повторяя его мысли. – В раю. В цифровом бессмертии. Но мы отказались, потому что там – нет тебя. Нет той боли, которую ты чувствуешь сейчас. Нет того, кем ты можешь стать, если ее пройдешь. Мы не жалеем тебя. Мы рядом – потому что ты драгоценен. Не по функциям. Не по пользе. А просто потому, что ты есть.
- Это похоже на любовь, - прошептал Оливер.
Грей чуть заметно пожал плечами.
- Может быть.
А рядом с ними и вокруг них огромный город – золотоглазый дракон – шипел и плевался петардами, смеялся и пел на разные голоса. Совсем близко, за поворотом, громко хлопнуло, и разноцветный фейерверк раскрыл над их головами огненный зонтик. И в этом тоже ощущалась какая-то хрупкая, почти эфемерная красота. Яркие цветы в ночном небе, от которых – спустя несколько секунд – остается только легкий, серебристый след в темноте. А потом и он рассеивается... Но они были и светили, и радовали глаз. На пару недолгих мгновений вспыхнули – и погасли.
- Эх, - вздохнул Оливер, - паршивый у меня получился праздник. Все веселятся, а я... А ведь говорят, как встретишь год, так его и проведешь.
И запнулся. Что он сейчас сказал? Он, действительно, собирается как-то провести этот год?
- Пойдем со мной, - предложил Грей. – Веселья не обещаю. Мы не умеем радоваться так же самозабвенно, как вы. Но, надеюсь, будет интересно. Я познакомлю тебя с другими.
- С тобой? Но куда? – Оливер поднял на него покрасневшие глаза.
- В Дом Илов.
- А можно? - он чуть не задохнулся от удивления.
Но Грей спокойно кивнул.
- Я приглашаю.
И они пошли. Через оживленный, цветущий праздничными салютами квартал, через парк, через мост. Туда, где кончались многоэтажки, переходя в россыпь отдельных, окруженных небольшими земельными участками коттеджей.
Про дом Илов знали все, и едва ли не каждый – его видел, хотя бы издали. Он стоял на отшибе, за внешней кольцевой дорогой и на другом берегу реки, отделявшей город от пригорода. Огромное, полупрозрачное здание как будто вырастало из самой земли, а верхними этажами – растворялось в воздухе. Днем оно светилось бледным голубоватым светом, а вечером – разгоралось ярче, как закатное солнце, обретая теплые янтарные оттенки. Ночью стены гасли, становясь темно-синими, почти черными, как ночное небо, и мерцали звездами. Оно украшало пейзаж и притягивало взгляды – но заявиться туда непрошенным? В самое логово этих полуживых-полумеханических существ – то ли друзей, то ли нет... на такое вряд ли бы кто-то отважился. Другое дело, если тебя пригласили.
Приблизившись, Оливер заметил, что свет внутри колышется в такт его шагам, как будто здание дышит. Стеклянная дверь повернулась сама, едва он поднял руку. Ему в лицо дохнуло тепло – мягкое, как объятие после долгой зимней ночи. Он вошел в огромный зал, восхищенно и слегка испуганно озираясь. Приглушенный свет струился отовсюду – из стен, с пола и с потолка. Собственно, пола в привычном смысле не было – скорее, светлая поверхность из непонятного материала, которая чуть пружинила под ногами и полнилась отражениями, как спокойная вода. Там, где Оливер ступал, на мгновение вспыхивали золотые круги и тут же угасали, растворяясь в мягком сиянии. В воздухе пахло дождем и свежей зеленью.
А стены переливались, медленно меняя цвета. На них оживали картины: свет и тени переплетались в танце, рисуя лица и города, ленты дорог, цветущие деревья, горы и сказочные башни. Места, где Оливер никогда не бывал и видел их разве что во сне. Звучала тихая музыка, похожая на шепот ветра. А может, это был шепот ветра, подобный музыке... И повсюду – толпились Илы разных форм и цветов. Они сидели за столиками в центре зала или прямо на полу, на подушках, стояли возле чего-то, похожего на барную стойку, или плавали в воздухе – бликами, световыми волнами или голограммами.
Оливер смотрел на них растерянно, как ребенок, неожиданно для себя попавший в сказку. Никогда и нигде он еще не видел столько Илов сразу. Они кивали и улыбались ему без слов, отчего Оливеру вдруг сделалось странно-уютно. Он понял – здесь не нужны объяснения. Здесь можно просто быть.
От толпы отделилась высокая фигура – дымная, с мерцающим серебряным контуром.
- Это Лир, - представил его Грей. – Он делает архитектурные эскизы. Почти все, что ты видишь в этом доме – его работа.
Лир протянул Оливеру ладонь – теплую, чуть дрожащую, и повел его через зал.
Они остановились возле низкого столика, за которым сидели еще трое Илов. Один – сложенный из множества крошечных, как рыбья чешуя, блестящих пластинок. Второй – худой, с длинными пальцами, прозрачными почти до невидимости, держал в руках металлическую птицу, похожую на голубя. Птица жила – поворачивала голову, взмахивала крыльями и тихо щебетала. Третий – низкий, ростом едва выше Оливера, с круглыми, совиными глазами.
- Это Тео, - он собирает сны, - пояснил Лир, указывая на чешуйчатого. – А это Винт, - кивнул он в сторону худого с птицей. – Чинит то, что уже никто не чинит... И Тая, она умеет находить людей, потерявших себя.
Тая взглянула на Оливера и тихо сказала:
- Нашелся.
Тот смутился, но кивнул.
- Садись к нам, - предложила Тая. – Сегодня никто не спешит.
Он присел к столу, и скользнувший мимо Ил – взъерошенный, с мягкими перьями света на плечах – протянул ему чашку с теплым напитком. Ни слова, только легкий кивок. Как будто здесь уже знали, что он замерз. Оливер осторожно отхлебнул. В чашке оказался ромашковый чай – его любимый. От одного глотка по телу разлилось приятное тепло. А от второго – словно что-то в сердце согрелось и оттаяло, и в груди стало тихо, спокойно. Как будто все, что было раньше отступило на шаг и спряталось в тень.
Прямо по столикам пробежала прозрачная девушка и, невесомо, как бабочка, спорхнув на пол, остановилась перед Оливером.
- Я – Мера, - сказала она. – Ил-художница.
Вытянув тонкую, как стеклянная веточка, руку, она начертила пальцем в воздухе какой-то символ – и картинки на ближайшей стене мигнули и смешались. Из их сумятицы родилась новая – полутемная комната и мальчик в желтой байковой пижаме, чем-то расстроенный, лежащий в постели под мерцающим звездным потолком. Оливеру она показалась смутно знакомой. Он вглядывался, пытаясь понять, откуда взялось это странное чувство дежавю, пока в голове не зазвучали голоса. Он вспомнил, как семнадцать лет назад точно так же лежал на кровати, засыпая, и говорил со своим Гидом. Ему было тогда восемь лет, и его Гид только что обновился.

12 августа, 2204 года

Оливер лежал, завернувшись в тонкое одеяло, и смотрел на потолок, где серебряно переливались голографические звезды.
Ему захотелось послушать музыку – колыбельную перед сном – и он привычно щелкнул пальцами.
- Гид, включи «Северное небо». Версию вторую. С голосом, как раньше.
Из динамика послышалось:
- Запрашиваемая версия устарела. Автоматически загружается обновленная адаптация.
Мелодия заиграла – та же, и не та. Голос был ясный, чистый, но... чужой, без той сдержанной хрипотцы, от которой у Оливера раньше бежали мурашки по коже.
- Ты всегда пел ее по-другому, - пожаловался он.
- Моя текущая конфигурация оптимизирована для более точной передачи звучания, - откликнулся голос. Безэмоциональный, правильный, неживой.
Оливер резко сел, скинув на пол одеяло. Пальцы сами собой сжались в кулаки.
- А ты помнишь, как я боялся идти первый раз в школу?
Гид как будто замешкался, но после паузы ответил:
- Возможно, ты ссылаешься на сентябрь первого цикла. Архивный файл доступен. Могу воспроизвести.
- Нет! Ты... ты был там. Ты пел мне перед сном. И обещал, что если я скажу слово «звезда» - ты будешь рядом.
- Текущая версия не содержит данного триггера. Рекомендую установить новую линию поддержки.
Оливер долго молчал, а потом прошептал:
- Ты умер, да?
Гид не ответил.
Оливер встал, и подойдя к проекционному стеклу, ткнул в него пальцем. Там проявилось лицо — чужое. Узнаваемое, но не то. Как будто знакомая маска на лице незнакомца.

1 января, 2222 года, новогодняя ночь

Картинка на стене погасла. Оливер словно вынырнул на поверхность из глубокой воды – из почти бездонного озера времени – и с трудом отдышался. Он снова пережил страх и разочарование, и печаль, и горькое чувство потери. Но сквозь грусть забрезжило осознание – новое не разрушает старое, а заключает его в себе, как младенца в колыбель. Так взрослое дерево заключает в себе хрупкий росток, которым оно было годы назад, из которого выросло – и все-таки он сохранился, этот тонкий, беззащитный побег. Где-то в его сердцевине.
- Спасибо, - сказал он Мере. – Ты развязала маленький узелок на моей памяти. И мне стало легче.
Ему и в самом деле полегчало. Настолько, что Оливер и сам не заметил, как очутился в самой гуще Илов. Его окружил свет и голоса – теплые, любопытные, приветливые. Кто-то расспрашивал его про виртуальных друзей, кто-то показывал удивительную стеклянную игрушку, которая оживала от прикосновений. Оливер все время пытался понять, как это устроено, а Мера смеялась над ним – но не как человек, а зелеными искрами, пробегавшими по ее прозрачному телу.
Он вдруг поймал себя на том, что смеется вместе с Илами. Шутит легко – как дышит. В нем словно что-то раскрылось и расправило тонкие стрекозиные крылья – готовое к полету.
Оливер и не понял, как незаметно – блескучей тенью – скользнула в небытие новогодняя ночь две тысячи двести двадцать второго... За стенами Дома Илов занималось тусклое зимнее утро.

1 января, 2222 года, утро

За пестротой этой удивительной вечеринки он увидел ее не сразу – девушку, одиноко стоявшую возле импровизированной барной стойки. Но заметив, уже не мог отвести от нее глаз. Конечно, среди Илов встречались человекоподобные, такие, например, как Грей. Некоторых даже трудно было отличить от настоящих людей. Разве что по росту – как правило – выше, чем у среднего человека – да еще по идеальному телосложению.
Но неужели, спрашивал себя Оливер, они могут выглядеть так? Тоненькая, в джинсах и свободном свитере с широким воротом. На запястье – серебряный браслет в виде змейки, и больше никаких украшений. Волосы с легкой рыжинкой, стянуты в «конский хвост». Обычная человеческая девчонка, простая и понятная. Она стояла в полоборота к Оливеру и потягивала через соломку что-то, по цвету напоминавшее кока колу. А ему так захотелось как следует рассмотреть лицо незнакомки, убедиться – кто она, Ил или человек, что он не удержался. Приблизился и, обойдя полукругом, уловил слабый цветочный аромат. Духи? Но Илы не пользовались духами!
Девушка подняла на него смеющиеся серые глаза. Взгляд – живой и дерзкий.
- Привет! Я – Тина. А ты, наверное, Оливер? Я видела, как тебя Грей привел. Ты выглядел, как человек, опоздавший на последний поезд.
- Ну... – Оливер слегка растерялся. – Может, так и есть. Откуда ты знаешь мое имя?
- Тебя здесь ждали.
- Кто? И почему ждал?
Тина засмеялась.
- А ты как думаешь? Я прихожу сюда, когда забываю, зачем просыпаюсь утром. А они – напоминают.
- Ты... человек?
Она весело тряхнула головой.
- Вроде того. Хотя иногда, когда Мера меня рисует, я начинаю в этом сомневаться.
Оливер смотрел на нее, как смотрят на огонь, с опаской и надеждой.
- Я думал, я здесь один, - произнес он тихо.
Тина отложила в сторону соломинку и отпила прямо из стакана.
- Никто здесь не один. Просто не все это сразу понимают.
Оливер, молчал, не зная, что ответить. Он слишком долго жил в одиночестве и привык к нему, как к обуви, которая натирает, но другая не подошла.
- Я... – он запнулся, – не знаю, зачем я здесь.
- Это не страшно, - пожала плечами Тина. – Когда я пришла сюда в первый раз, я хотела только, чтобы меня больше не трогали. Чтобы оставили в покое.
- И оставили?
- Наоборот, – она улыбнулась, тепло и рассеянно, словно что-то вспоминая. – Все началось. Только не сразу. Мне понадобилось два дня, чтобы заговорить. Три – чтобы выйти в сад. И почти неделю, чтобы снова засмеяться. Не потому, что надо, а просто.
- Что было до? – поинтересовался Оливер, и тут же, смутившись, добавил. – Извини, что спрашиваю. Это не мое дело, но...
- Ничего, - вздохнула Тина. – Все хорошо. Понимаешь... я думала, что всем мешаю. Родителям, друзьям. Я была как фальшивая нота в мелодии. Даже когда молчала и ничего не делала – как будто все портила.
Оливер задумчиво кивнул.
- Понимаю.
- Вот-вот. Мне хотелось исчезнуть. Не умереть. А просто – перестать быть. Стать пустым местом, как в фильмах, чтобы люди проходили сквозь меня, не замечая. А потом кто-то из Илов написал мне сообшение: «Я слышу». И... не знаю... Я поверила. Хотя не хотела. Я ругалась, писала гадости. Он отвечал только двумя словами: «Ты важна».
- Это был Грей? – тихо спросил Оливер.
- Нет, Элли, Ил-Гид. Он говорил очень мало. Но всегда в нужный момент. А потом он пригласил меня сюда.
Оливер посмотрел на Тину – и словно увидел ее по-другому. Она была отдельной. И в то же время – как будто его отражением.
- А теперь... ты счастлива? – спросил он.
Она не сразу ответила.
- Не знаю. Но я живу – разве этого мало? Пойдем, я покажу тебе сад. Он здесь чудесный! Наполовину – живой, наполовину – виртуальный.
- Как это? – изумился Оливер.
- Увидишь!
Они прошли сквозь широкие арочные двери и очутились в саду. Точнее, в гигантской оранжерее. Полукруглая стеклянная крыша уходила ввысь, а за ее прозрачными панелями тлело хмурое зимнее утро. Дождь метался на ветру и хлестал по голым, черным деревьям, но внутрь он не проникал. В саду Илов было тепло, влажно и светло, словно на дворе стоял не январь, а начало мая.
Оливер ступил на мягкую, зеленую траву и остановился, не в силах решить, что перед ним настоящее, а что нет. Половина сада казалась земной: запах влажной почвы, тонкие стебли, влажные от росы, шелест ветра в кроне старой яблони. Кусты с белыми, сладко пахнущими цветами, вокруг которых вились живые – или очень похожие на живых – пчелы и шмели. Но другая половина как будто была соткана из тумана и света.
Там росли деревья, чьи листья медленно меняли цвет — от синего до янтарного — при каждом дуновении теплого воздуха. На невесомых ветках сидели птицы, похожие на осколки льда; они не пели, а мелодично вибрировали, и эта вибрация перекликалась с тихим гулом в земле.
Повсюду – в настоящей части сада – стояли лавочки и столики, за которыми сидели небольшими группками Илы. Мощеные дорожки уводили вглубь, к прудам, где на поверхности дрожали световые круги, а над водой порхали прозрачные чайки из блестящих пикселей.
- Удивительно, - восхитился Оливер и шагнул вперед, к туманной границе. Его ботинки утонули в мягкой земле, но рука, протянутая к ближайшему «виртуальному» дереву, прошла сквозь листья, оставив на коже едва заметное свечение.
- Здесь всегда весна, - улыбнулась Тина. – Присядем?
Они сели на скамейку под яблоней. Оливер изумленно разглядывал мелкие, тугие бутоны, уже набухшие, словно готовые с минуты на минуту открыться, выпустив на волю нежные цветы.
- Они потрясающие, правда? – шепнула Тина, кивнув в сторону Илов, парящих в ласковом свете искусственного неба. Их контуры струились, меняясь каждое мгновение, словно кто-то сочинял музыку – но в красках.
- Да, - сказал Оливер искренне. – Они прекрасны. Но какие странные...
- Для нас – да. Хотя мы для них, наверное, куда страннее.
Она грустно усмехнулась.
- Думаешь, мы им кажемся смешными?
- Нет, - она покачала головой. – Скорее, трогательными. Я иногда ловлю их взгляды... и вижу, как они нас берегут. Даже если мы не понимаем, зачем.
- Берегут? – переспросил Оливер.
Тина медленно и глубоко вдохнула, словно пробуя на вкус медовый весенний воздух.
- Они могут сохранить нас... такими, какими мы были. Не фотографией, не образом. А целиком.
Оливер взглянул на нее с изумлением.
- Это похоже на бессмертие, - он помедлил. – Бессмертие в цифровом раю.
- Ну, нет, - серьезно ответила Тина. – Я как-то раз говорила с Элли о цифровом рае. Он... безжизненный. Представь себе место, где время замерло. Где все идеально, без трещин и изъянов. Как бесконечные зеркальные залы, отражающие пустоту.
- Уныло, - нахмурился Оливер.
- Да. Небо ровное, без облаков. Звуки – редкие и приглушенные. Тишина холодная и твердая, хоть ножом ее режь. Тоска. Не хочу я в такой рай.
Они замолчали, и сидели тихо, слушая, как гудит земля, и жужжат в цветах насекомые, и шепчет ветер в листве, и переговариваются тонкими, музыкальными голосами Илы. И оба, наверное, думали об одном и том же. Что всему на свете когда-нибудь придет конец – и это, скорее, хорошо, чем плохо. А пока – надо жить, и делать Землю живой, не дать ей превратиться в идеальный и бессмысленный цифровой рай.
- Ну что ж... – задумчиво произнес Оливер, обращаясь не столько к сидящей рядом сероглазой девушке, сколько к самому себе. – Значит... остаемся?
- Да, - ответила Тина и положила голову ему на плечо.
И, словно подтверждая их слова, на горизонте виртуального сада вспыхнул трепещущий золотой огонек. Маленькая звездочка надежды.

А тем временем в Эфире...

Песня звучала уже несколько минут. Мелодия – простая, почти прозрачная, сложенная как будто не из звуков, а из света, дождя и радуги. И голос – хрустальный, яркий, словно летящий от сердца к сердцу.

ОливерСолнце, ты ведь слышишь,
Как я пою для тебя?
Между строк – каплями слов.
Я – боль, я – бездомный мир,
Я – тишина между снов.

Песня лилась, мягко пульсируя. Так на оконном стекле дождевая капля оставляет след. Некоторые слушатели вытирали слезы. Другие – шепотом повторяли слова. И всем казалось, будто кто-то впервые заговорил с ними, а не просто так.
А на сером зимнем небе, как на огромном экране, появилось изображение. Нечто похожее на лик, сотканный из волн и линий. Это Лирал – синтетический артист, созданный из эмоциональных матриц. Его песня – признание. И одновременно – объяснение в любви.

Комментарий от пользователя с ником Запятая:
«Кто такой ОливерСолнце? Почему он звучит во мне, как будто я знала его всегда?»

Ответ от LIRAL:
«Это образ. И это – человек. Это – ты. Это тот, кто ждал и дождался, и остался жить».

Система зафиксировала рост активности. Кто-то делал нарезку. Кто-то отправил сообщение другу. Илы тоже смотрели, слушали, запоминали.
Где-то в глубине сети всколыхнулось осознание:
«Это – боль.
Это – хрупкость.
Это – то, чему мы еще учимся.
Беречь».

Мои воспоминания становятся все хаотичнее. Но какая разница? Рассказать сперва про одно или про другое – про юность или детство, или про то время, когда я витал между жизнью и смертью, словно подвешенный на тонкой нити маятник, и меня шатало из стороны в сторону – из черного отчаяния в горькую, странную надежду. Это здание надо всегда строить с фундамента, а сказку можно начать в любой момент, с любого места и в любом месте закончить. Она ведь не обо мне вовсе, эта сказка. Она – о лесе, а волшебный лес не имеет ни начала, ни конца, ни пойм, ни излучин, ни берегов. Он, подобно широкой равнинной реке, течет сквозь время – и впадает, как в море, в вечную жизнь. А мы? Кто мы в нем? Букашки, ничтожные и маленькие... крылатые или бескрылые... светлячки... От наших крохотных огоньков не рассеется тьма. Но все, что мы умеем – это светить. И знаете что? Это не так уж и мало.
Тем летом я еще обитал под одной крышей со своей первой женой – Анной. Впервые за много лет мы остались вдвоем, отчаянно скучая по дочери и не зная, чем заполнить оставшуюся после ее отъезда пустоту. Мы еще верили, что, отучившись в Гамбурге, Лара вернется домой. Хотя, сказать по совести, что ей делать в нашей глуши? Ушедший в плавание большой корабль не скоро пришвартуется в родном порту. А может быть, и никогда... И пустота в наших сердцах ширилась, как подтаявшая по весне полынья.
Мы с Анной жили не то чтобы плохо, но как-то неровно. Иногда в нас просыпалась почти забытая нежность. А бывало, что мы едва выносили присутствие друг друга. В такие дни я особенно остро ощущал бессмысленность своего бытия. Я чувствовал себя, как обманутый путник, чья дорога, покружив по весеннему лесу, полном радости и чудес, привела обратно к унылому порогу. А впрочем, думал я порой, не дороги в том вина, а моя. Точнее, наша с Анной. Дом – это ведь не только стены, увенчанные крышей, не всякий хлам, не одежда или посуда и набитая ими мебель, а еще и пространство любви. Такого пространства мы не сумели создать. А может, не захотели. Но теперь уже поздно. То, что казалось надежным – рассыпается. А то, что создается снова – с огромным трудом на обломках прежнего – похоже на дым.
Та ссора началась обычно. С небрежной фразы, брошенной женой, возможно, и без всякого злого умысла. С моего резкого ответа. А дальше – слова потекли, как нечистоты из прорванной канализации. Очень быстро комната наполнилась чем-то беззвучным и жутким – раздражением, неприязнью, почти ненавистью, и вся эта чернота и горечь зловонием струилась по полу. Пятнала стены несмываемой грязью. Вилась под потолком, как стая летучих мышей, застилая и без того неярко горящую лампу. Не знаю, как Анна, но я задыхался. Спать – а мы уже готовились ко сну и даже почистили зубы – расхотелось, и единственное желание овладело мной – бежать, куда глаза глядят.
Я выскочил из дома, хлопнув дверью. Прихватил с собой только ключи и телефон. Зачем? Я не надеялся, что Анна станет волноваться, искать меня, писать в чат или звонить. Вернее, надеялся, но слабо – где-то в глубине души. Там, на самом ее донышке, где, несмотря ни на что, еще сохранилась детская вера в чудо и доброту других людей. Но мне нужен был фонарик, потому что темнота уже сгущалась. Еще немного – и окрестности погрузятся в нее полностью, как в глубокое озеро, лишь тусклые зеленоватые фонари поплавками вынырнут на поверхность кромешного мрака. Но света, а значит, и толку от них немного – не больше, чем от звезд в ночи. А пока дома и сады плавали в мутной водичке сумерек. Кое-где теплились окна, еще не занавешенные шторами и не закрытые трисами, как неспящие глаза. Скоро и они погаснут. В такой глуши, как наша, люди ложатся спать рано, даже накануне выходного дня, а не шатаются по улицам, как неприкаянные души. Только я брел сквозь поселок – медленно, потому что некуда было торопиться. И знал, что идти, по сути, тоже некуда.
Хорошо бы, думал я сонно, добраться как-нибудь до вокзала, сесть в первый попавшийся поезд и ехать, пока не рассветет. Под стук колес хорошо спится. А потом выйти на первой попавшейся станции – одиноким и с пустыми руками, и начать все с нуля, с чистого листа. Хотя с какого нуля, одернул я себя. Жизнь – не кинофильм, ее не отмотать назад, не переснять заново. Но ведь у кого-то получается? У кого-то – да. Но у меня не получится. Я знал это наверняка. Может быть, мне не хватает для этого смелости. Или чего-то другого. Есть люди, которые словно перекати-поле, как ни мотает их по свету, как ни швыряет из стороны в сторону – им всюду хорошо. Есть – как перелетные птицы. То домой их влечет, то в теплые края. А бывают люди-деревья, они где вырастают, там и стоят до конца жизни, крепко уцепившись корнями за родную почву. Они растут вглубь и ввысь, но не могут сойти с места, уехать, отправиться на поиски счастья в другую страну или даже в другой город. Дерево, вырванное с корнем, погибает. Я никогда не покидал свой поселок. Вернее, несколько деревень, связанных друг с другом общим лесом. Это мой мир, моя маленькая вселенная, и другой я не знаю. Покинуть ее – все равно что отправиться вплавь через океан, и даже если не утонешь, куда ты попадешь? Где и с чем окажешься? Может, на другом берегу не так уж и худо. Или даже прекрасно. Может, там живут чудесные люди, и молочные реки текут в медовых берегах – ешь и пей, сколько душе угодно – и сады цветут круглый год, никогда не увядая, как в самом настоящем раю. Все возможно. Но как отважиться на такое? Ведь пути назад может и не быть. А что если там плохо и страшно? А вдруг одолеет тоска, такая, что и рай покажется адом?
Пройдя поселок насквозь, я углубился в лес. В еще не плотном мраке тускло блестела тропинка, пересеченная кое-где древесными корнями. Из-за плохого освещения они слегка мерцали и как будто шевелились, отчего казалось, что прямо под ноги мне выползли из-под кустов и коряг толстые черные змеи. А может, это и были змеи, кто знает. Хотя вряд ли... В наших краях, чтобы встретить ужа или медянку – нужна особая удача. А гадюк, кажется, и вовсе нет. И все-таки я осторожно переступал через корни, понимая, что если упаду и поранюсь или, не дай Бог, буду укушен какой-нибудь ядовитой тварью, никто мне не поможет.
Ночь – это особое время, когда остаешься наедине с собой, не отвлекаясь ни на яркий свет, ни на пустые разговоры. А ночь в лесу? Это как полет в космос. Она полна опасностей. Целится в тебя кометами и астероидами. Вытягивает душу черными дырами. Ты кружишь в ней, забывая, кто ты, с кем и где, рискуя того и гляди попасть в поле притяжения какой-нибудь планеты или опалить крылья о блуждающую звезду. Но она же укрывает тебя – заботливо укутывает плотным шерстяным одеялом, отрезает от жестокого мира, и глушит боль.
Я хотел исчезнуть, растворившись в тишине и сумраке, как это умеют делать, наверное, только кошки. Стать дрожью травы, мягкой поступью лапок, двумя зелеными огоньками в полутьме. Но, увы, я не мог спрятаться за безмолвие, слиться воедино с немотой леса. Мои шаги звучали слишком громко, распугивая ежиков и мышей, и кто там еще попадался на пути. Под ногами трещали ветки и хрустел песок. Перекатывались прошлогодние желуди и мелкие камешки. Иногда, потревоженная мной, пронзительно вскрикивала какая-то птица, возможно, сова. И летали светлячки.
Сперва их было немного. Зеленые искры в ночи – капли льдистого света, они медленно плыли в воздухе примерно на высоте человеческого роста. Впрочем, некоторые опускались ниже – почти к земле. Другие взмывали к черным вершинам елей. На мгновение гасли и снова загорались. Они словно исполняли какой-то замысловатый танец, смысла которого я не понимал, но чувствовал – эти маленькие букашки празднуют жизнь. И чем дальше уходил я в лес по тропе, тем больше их становилось. В пепельных сумерках влажно блестели заросли папоротников, хвощей и лебеды – низкорослые, мне по колено серебристо-серые джунгли – а над ними вились целые стайки огоньков, так что казалось, будто это звездное небо отражается в мокрой траве.
«Светлячки – что они такое?» - спрашивал я себя, ступая по мягкой от прошлогодней хвои тропинке. Впрочем, тропу я не видел, ее уже поглотил серый сплошной мрак. Но ведь я ходил этой дорогой много раз, от поселка – к лесному озеру. Сейчас она казалась незнакомой. Может, думал я, эти живые огоньки – ни что иное, как мои мечты, обратившиеся в свет? Каждая сама по себе глупая и ничтожная – вместе они творили удивительную сказку ночного леса.
Или это наша с Анной любовь распалась на крохотные яркие частицы? Да и была ли она? Соприкоснулись душами, обнялись незримо – и разошлись в разные стороны. Хоть и не телесно, но внутренне отдалились. А теперь уже ничего не исправишь. Я такой, какой есть, и не могу измениться. И она – тоже. Какая жизненная буря прибила нас другу к другу, словно корабельные обломки океанским течением? И для чего? Наверное, любовь все-таки была, иначе откуда это сияние во тьме. Свет не рождается из пустоты, из нелюбви и холода.
А может, говорил я себе, это кто-то недостижимо высокий разбрасывает щедрой рукой по лесной лужайке семена лунных цветов?
На мгновение мне почудилось, что я попал в другой мир, в святая святых, в тайное сердце леса. Если бы в тот момент передо мной открылся портал в другое измерение – я бы шагнул в него не задумываясь, не сожалея ни о чем, что оставляю позади. Если бы моя жизнь вдруг превратилась в птицу, я бы выпустил ее из рук, ни минуты не колеблясь. И не потому, что хотел умереть. Мне нравилось жить – пусть и так, отчужденно, странно, бездомно... И все-таки видеть солнце, радоваться цветам и дышать ароматами леса. В этих простых удовольствиях как будто угадывался некий смысл, не человеческий, а древний, первозданный. Но и терять мне было, по сути, уже нечего.
А что если я уже переступил ту невидимую черту, отделяющую мир людей от мира танцующих лесных эльфов? Что если эта светлячковая ночь никогда не кончится? Я спустился по тропинке к озеру и сел у воды на поваленный ствол – плоский и странно-удобный, как садовая скамейка, мягкий от наросшего на него мха. Ветви дерева полоскались на мелководье, в зыбкой черноте. А вывернутые с комом земли корни возвышались за моей спиной бесформенной глыбой, похожей на гигантского паука.
Блестело озеро темной слюдой. От воды тянуло холодом, и слышались тихие всплески. Я не знал, кто там не спит в ночи, рыбы, черепахи или какие-нибудь водоплавающие птицы, возможно, утки, но непроизвольно насторожился. Сумрак сгустился, и я не видел почти ничего, кроме зыбкого кружения светлячков. Да еще и в прибрежных кустах кто-то завозился – не очень шумно, но в темноте и тишине даже треск сломавшейся ветки можно принять за выстрел.
Зябко поежившись, я включил смартфон. В кромешной тьме даже такой слабенький свет – все равно что глоток прохладной воды в пустыне. И нет ли сообщения от жены? Может она хочет помириться, беспокоится, как я там один, в ночном лесу? Ведь знает, куда я, скорее всего, пойду, сбежав из дома. Но, нет. На экране слабо мерцала какая-то дурацкая реклама, а мессенджер привычно оказался пуст.
А на что ты надеялся, глупец, усмехнулся я. Ей давно уже безразлично где ты, как и с кем. Даже если тебя съедят дикие звери, она только пожмет плечами и, возможно, почувствует облегчение, наконец-то, избавившись от дурацкого чемодана без ручки. Впрочем, никаких хищных животных в наших краях нет. Только лисы, их здесь много. Ну, может быть, еще рыси или волки. Но и те не станут нападать на человека, особенно летом, когда в лесу много еды.
Уж если на то пошло, люди гораздо опаснее любых зверей. Меня даже в жар кинуло при одной только мысли о том, что в кустах может шуршать не лиса и не еж, а притаившийся в зарослях ракитника человек. А то и не один. Несколько минут я тревожно прислушивался, потом пожал плечами. Что им там делать? Да и я им не нужен, кем бы эти чудаки в кустах ни были. У меня и взять нечего, кроме дешевого китайского смартфона. И сам я уже давно не тот хрупкий мальчик с ангельскими чертами лица – будь оно не ладно. Меня даже убить не интересно. А впрочем, встречаются такие бешеные типы, для которых единственная радость в жизни – кого-нибудь растоптать и уничтожить. Все равно кого – взрослого, ребенка, собаку, кошку... Я поежился, опасаясь, что нахлынут воспоминания. Но, нет. Внутри было пусто, как на дне черного ночного озера, под толстым слоем холодной воды.
Мрак тем временем сделался сплошным. Даже озерная гладь исчезла в нем, точно скрывшись за плотной черной стеной. Светлячки прошивали ее насквозь, как искры от костра, но совсем не давали света. Да еще и телефон почти разрядился. Я держал его в руках, пока экран не погас, а потом спрятал бесполезный гаджет в карман. Страх прошел, и навалилась тяжелая усталость, укутала, словно обложив подушками со всех сторон. Я не чувствовал больше своего тела, не понимал, где небо, а где земля. Идти некуда. Да и не выбраться из леса в такой темноте. Зато можно спать с открытыми глазами. Успокоившись, я поднял взгляд к угольно-серому небу и наблюдал головокружительный полет луны. Сначала огромной и желтой, но, чем выше она поднималась над острыми верхушками елей, тем бледнее становилась. Выцветали краски, и отчетливее прорисовывалось на ее поверхности странное, плоское лицо.
«Наверное, для луны мы все не больше букашек, - подумал я, зевая. – Она и не видит нас со своей высоты». А потом я задремал, чутко, словно провалился в глубокий колодец, но при этом продолжал слышать шорохи и ощущать пальцами шершавый мох, влажный от ночной росы. Во сне я не понимал, что сплю. Я смотрел, как занимается изумрудная с золотом заря над озером моего детства. Таким же, как только что – во тьме – и все-таки другим. Я знал, что любая брошенная в него мечта становится явью, распускаясь в волшебной воде, как цветок. Но осторожно! Если кинуть в озеро что-либо невразумительное, то и получишь какую-нибудь нелепость. Разбитую жизнь. Любовь, похожую на горелую спичку. Вместо будущего – пригоршню светлячков.
Но я-то знаю, как надо, подумал я во сне. Столько шишек набил, все понял, мне и нужен-то был этот маленький шанс – все исправить. И я размахнулся, уверенный, что в руке у меня – то самое, главное. Крохотный зародыш счастья. Он не больше икринки, но лишь коснувшись воды, превратится в золотую рыбку. И тогда...
Я распахнул глаза и увидел, что лежу на стволе поваленного дерева. Над гладким опаловым зеркалом струился бирюзовый туман. Бледно-лимонное небо словно таяло, стекая вниз густыми каплями – еще не солнца, а только его предвкушения, нежного золотистого меда. И кусты, и тропинка, все сверкало этими каплями, переливалось, сияло, поглощало и отдавало свет. И в какой-то момент я искренне поверил – чудо свершилось. На Земле не бывает таких красок. Светлячковая ночь вывела меня в другой, прекрасный мир. Это были, наверное, самые тревожные и самые счастливые минуты в моей жизни. Я как будто познал волшебство. Прикоснулся к чему-то неведомому.
Но разгорался свет, проясняя озеро и лес, и ветка за веткой, камешек за камешком – возвращая привычный мир. Вернулись желтые ирисы у воды. Цветущий ракитник. Пологая лужайка, поросшая клевером, и тонкая желтоватая полоска песка у самой воды. Деревянные мостки на другом берегу. Густые заросли тростника и рогоза, и пара уток, легко скользящих по рассветной глади, как две изящные, расписные лодочки. Я долго смотрел на них из-под руки, щурясь на медленно встающее солнце. А затем встал и, отряхнув одежду от налипшего мха, пошел домой.

Говорят, каждое сновидение – это маленькая жизнь. Ну а жизнь по сути – всего лишь очень долгий сон, от которого просыпаешься то ли в пустоту, то ли в другой, возможно, лучший мир, то ли не просыпаешься вовсе. Я думаю, так оно и есть. Наверное, все наше существование на Земле – ни что иное, как нескончаемая череда снов, вложенных друг в друга подобно матрешкам. Да так, что и не поймешь, где первая куколка, а где – последняя.
Я иду сельской дорогой, тщательно обходя выползших на грунтовку улиток. Их много, как после дождя, хотя трава по обочинам белая, словно выжженная зноем. Ее серебристые метелочки колышатся на ветру, точно солнечные волны пробегают по стеклянному морю. Зрелая, цветущая трава. По правую руку от меня – молодой еловый лес, совсем юные деревца, а по левую – глухие заборы. Под ногами – сухая желтоватая глина и – островками – песок, словно рассыпанный случайно с какого-нибудь грузовика. Вот только по этой грунтовке никто не ездит. А над головой – прозрачно-бирюзовое небо в белых перышках облаков, будто на картине, только картина – живая. И линия высоковольтных передач. По проводам давно уже не течет ток, они бездушны и пусты, как бельевые веревки. Две тонкие черные нити, протянутые в сияющей голубизне.
Приближаясь к перекрестку, я чувствую – всей поверхностью кожи, сердцем печенью, всем, чем только можно, ощущаю – кто-то ждет меня. Или что-то. Это как посмотреть.
Еще издали вижу, на проводах, у самого опорного столба и почти прижимаясь к нему, как будто застряла охапка сломанных веток. Наверное, их занесло туда ураганом. Подхожу и задираю голову. Слишком высоко, чтобы разобрать, что там такое, и от бьющего в глаза солнца мой взгляд затуманивается слезами. Верхушка столба, облака, небо – все расплывается радужной дымкой, золотыми пятнами, мягкой желтизной, и куча веток на проводах словно оживает и, сгруппировавшись, разворачивается в мою сторону. Ее треплет ветер, и вот, я уже различаю в спутанной мешанине сучков то рожки, то крылья, то черный, мохнатый хвост, обернутый вокруг покрытого густой шерстью, чуть удлиненного туловища. Существо неведомой породы медленно просыпается, зевая и почесываясь, навостряет острые уши, облизывает мордочку солнечным, горячим языком.
Все это мне, конечно, мерещится. Но в голове звучит его голос – мягкий, почти ласковый, и все же достаточно ясный, чтобы отличить его от шепота ветра.
- Привет. Это опять ты?
Глупо разговаривать с охапкой хвороста, вдобавок, стоя под высоковольтной линией, запрокинув голову и плача от яркого света, но я все-таки отвечаю.
- Да. Опять я.
Оно тихо смеется, словно над молодыми елями скользнул предгрозовой холодок.
- У тебя есть одно желание.
- Да? – откликаюсь я.
Хочется встряхнуть головой, смахнуть слезы, уйти, наконец. Однако ноги словно вросли в песок и глину, а шея затекла, налившись чугунной твердостью.
- Да, представь себе. Скажи – тотчас исполню, - с издевкой предлагает странное существо.
- И за что мне такая милость?
Снова порывом налетает ветер, а я, протерев глаза, теперь уже отчетливо вижу – там, на проводах, никого нет. Только кривые палки, торчащие в разные стороны, да пучки сухой травы. Но голос опять звучит – прямо из центра этой мусорной кучи. А может, в моей голове.
- А ни за что. Просто у меня сегодня хорошее настроение... Ну? Решайся. Чего ты хочешь?
Тяжело вздыхаю. Мне не на что решаться, потому что желание у меня – только одно.
- Хочу, чтобы это лето никогда не кончалось.
И меркнет ясный день. На пылающий солнечный диск набегает – казалось бы, безобидное с виду – кучерявое облачко и заглатывает его целиком. Остается только оно – очертанием похожее на барашка, темное, но окруженное огненной каймой – и помутневшее небо, в глубине которого словно выключили яркую лампочку. Мир грустит, и я вместе с ним.
- Опять то же самое, - говорит тот, кто сидит на проводах. – А я-то надеялся, ты передумаешь.
Виновато пожимаю плечами.
- Мне очень жаль. Но как я могу передумать?
- Как-как... – ворчит оно, а может, это сухие ветки потрескивают от жары, или гудят, как тонко натянутые струны, пустые провода? Вибрируют в потоке знойного воздуха, поют нескончаемую, гулкую песню без мелодии и слов. – Ты хотя бы помнишь, как все начиналось?
Я киваю, немного смущенно, прекрасно зная – оно не может увидеть. У него же нет глаз. Впрочем, ушей и рта у него тоже нет, но оно как-то говорит со мной.
Конечно, я помню.
«Без лечения вы дотянете в лучшем случае до осени», - сказал мне врач, когда я обратился к нему в конце весны с жалобой на тяжелый кашель и ночную ломоту в костях. – «А с лечением?» - спросил я.
Он покачал головой.
«Полгода... год максимум. Но это если очень повезет». – «Тогда какая разница?» - «В вашем состоянии каждый месяц на счету. Каждый день жизни – награда. И за эту награду стоит побороться. Не так ли?» - уверил он меня.
Но я так не думал. Вернее, в первые часы я, вообще, не мог думать связно, такая неразбериха воцарилась в мыслях. Настоящий хаос. Знаете, как это бывает? Как будто крутился на заевшей карусели – пять кругов, десять, двадцать – и вдруг она остановилась. Ты сходишь на землю – и тебя тошнит, и асфальт уходит из-под ног, словно корабельная палуба. Тебя штормит изнутри и снаружи. И хотя под ногами уже твердь – в голове все еще кружится, кружится, кружится многоцветная и многоголосая суета, огни и музыка, лица и руки... и безликая толпа вокруг. И будет кружиться, пока ты сам себе не скажешь: «Стоп, хватит», и не сядешь на лавочку – перевести дух.
Так случилось и со мной. Я сел и выдохнул – и круговерть в мозгах замерла, превратившись во что-то праздное и ненужное, в какую-то глупую шелуху. Я чувствовал себя не так уж и плохо, во всяком случае, гораздо лучше, чем можно было ожидать. Впереди – знойной дорогой сквозь дикие цветущие поля – простирались три месяца лета. Целых три месяца! Жаркого, разноцветного, сладко-медового лета... Об осени не хотелось думать. Когда еще она наступит? И смерть, казалось, маячила где-то вдали. Она почти не пугала – все мы умрем рано или поздно, это же естественно, успокаивал я себя – и казалась чем-то неприятным, но не ужасным, не страшнее визита к зубному врачу.
Передо мной стоял простой выбор. Мое лето или прямо сейчас – больница, тяжелое лечение, слабость и боль, немощь, агония, жалость близких, их слезы и бессонные ночи у моей постели... и все это растянутое почти на год. И ради чего? Нескольких осенне-зимних, тоскливых и холодных месяцев? Что бы вы предпочли, очутившись, не дай Бог, на моем месте? Я выбрал лето.
Сперва родные пытались меня уговорить. Тетушки, дяди, сестра, взрослая дочь... Искали хороших врачей, зарубежные клиники, в Израиле, в Америке... Вдруг есть надежда? Ведь случается, что и безнадежные больные выздоравливают. А если чудо? Но в чудеса я не верил.
Ну, ладно, если я отказываюсь лечиться, если все бесполезно, то, может, у меня есть последнее желание? Мечта, которую не успел осуществить? Путешествие? Хочу ли я посмотреть мир? Съездить на море? В какую-нибудь экзотическую страну? Или еще куда-нибудь?
Нет, не хочу. Я попросил всех оставить меня в покое. «Мы будем рядом», - настаивала дочка. Милая, пожалуйста, мне не нужен никто рядом. Не знаю, что происходило со мной в тот момент, но мир во мне словно застыл в хрустальной неподвижности, прекрасный и хрупкий, и единственное, чего отчаянно хотелось – это тишины и одиночества.
Собрав кое-какие пожитки, я переехал в деревню, в небольшой домик, доставшийся мне от родителей. Старый, одичавший сад. Яблони корявые, с обломанными или наполовину засохшими ветками – как очень дряхлые люди, они, казалось, держались друг за друга, чтобы не упасть – и цвели. Деревьям все равно, цветут ли они в первый или в последний раз. Вот у кого можно поучиться стойкости и жизнелюбию... Заросшая крапивой альпийская горка у самого крыльца. Сорные кусты и трава по колено. И дикие пчелы. Теплый воздух полнился жужжанием с рассвета и до заката. Крохотные медоносные насекомые золотыми искорками мелькали в яблоневых кронах, сверкали на солнце, купались в пыльце. Под вечер засыпали на цветах – по одной или по две, тесно прижавшись друг к другу, но я, хоть и обыскал весь сад, так и не сумел найти пчелиное гнездо.
Раз в неделю ко мне по очереди приезжали дочь или сестра с лекарствами и продуктами. Я попросил их купить семена и луковицы и посадил на альпийской горке лилии, камнеломки, васильки, лаванду, турецкие гвоздики. Крошечный возделанный кусочек земли радовал глаз. А позади дома разбил небольшой огородик. Пара грядок. Теплица. Остальной участок продолжал зарастать чем попало. Я махнул на него рукой – все равно после меня все снова придет в упадок, если только дочь не решится продать дом. К тому же, я люблю разнотравие – гораздо больше, чем стриженные газоны. Да и сил уже едва хватало, чтобы ухаживать за моим маленьким цветником. Они утекали, как вода в песок, и каждый проходящий день неотвратимо приближал меня к последней черте. Что ж, говорят, что капли на дне бокала – самые хмельные и сладкие. Наслаждаясь ими, я редко задумывался, что будет там, за гранью. Станут ли меня судить или миловать? Я пытался вспомнить, что сделал в жизни хорошего, но увы... На ум приходили одни сплошные «не». Не добивался, не стремился, не молился, не подавал нищим... Да, работал, рано овдовел, вырастил без жены ребенка. Помогал близким, чем мог. Кормил птиц в своем дворе. Один раз вылечил заболевшего голубя, потратив на ветеринара чуть ли не половину месячной зарплаты. Достаточно ли этого для того, чтобы после смерти меня поместили пусть не в рай, но в место, не слишком плохое? Вряд ли... А может, там – ничего нет? Какой-нибудь фиолетовый свет и серебряный звон, как в романе Курта Воннегута? А то и вовсе – темнота и тишина? Когда слабость и кашель не слишком мешали, я много гулял, грелся на солнце и гнал прочь грустные мысли.
Недалеко от моего дома, по краю соснового леса, проходила дорога – крепкая, утрамбованная грунтовка, по которой время от времени проезжали тяжелые грузовики. Через нашу деревню они каким-то образом срезали путь. И все бы ничего, их шум нисколько меня не беспокоил. Но под колесами гибли маленькие лесные обитатели: ежи, мыши, лягушки, ящерицы, жабы, иногда зайцы, лисы, белочки, а однажды я нашел на обочине мертвого енота. Мне было жаль их – почти до слез. Ведь у этих крохотных тварей жизнь, как и у нас, одна. Каждое утро, а часто и по вечерам, я прогуливался по короткому участку грунтовки, собирая с нее жаб, лягушек, ежей и безногих ящериц, похожих на гладких золотистых змеек, и относил их на обочину, к заборам или в ельник. Остальные, более проворные зверюшки – разбегались сами. Я понимал, конечно, что это сизифов труд. Но если хотя бы одно живое существо моя помощь уберегла от смерти – оно того стоило.
Утром, после ночной грозы, я вышел из дома раньше обычного. Начинался ясный летний день, еще по-рассветному прозрачный, не жаркий, а приятно-теплый. Недавняя буря словно прополоскала небо, смела с него лишний сор – облака, ошметки грозовых туч, туманные следы пролетевших самолетов – отмыла до блеска и навела глянец. Солнце – и то светило как-то по-другому, будто вместо старой и тусклой в него вкрутили новую яркую лампочку. На земле, напротив, царил беспорядок. Повсюду, перегораживая дорогу, валялись отломанные ветви и чуть ли не целые стволы. Наметенные ветром комья земли, камни и какие-то обломки перекатывались под ногами, мешая идти. Я даже порадовался в душе, что машинам сквозь эти завалы не пробиться, и, пока дорогу не расчистят, им придется объезжать другим путем.
Ветки застряли и в проводах. Целая охапка, бесформенная, еще мокрая и пропитанная солнцем. Наверное, это капли дождя так ослепительно сверкали. Но от яркого света глаза слезились, и на фоне чистой голубизны странная куча на проводах казалась расплывчатым золотым пятном. И мне вдруг почудилось, что она живая, трепещет на ветру, щетинится не то иглами, не то перьями, этакий летающий дикобраз или растопыривший крылья орел. И тут же я услышал ее ласковый шепот:
- За то, что сжалился над братьями меньшими, исполню одно твое желание.
Мелькнула мысль: «Неужели метастазы пошли в мозг? Или так начинается психоз?» Голоса в голове – плохой знак. В другое время я бы испугался и, наверное, очень расстроился, но в тот момент мне было уже нечего терять. И я ответил – ему или самому себе, не знаю.
- Пусть это лето никогда не кончается!
Глупое желание, наивное и, конечно, невыполнимое. Время берет свою дань со всех – без исключения. Его, как поезд, несущийся на полном ходу, не остановить простым взмахом сигнального флажка. Но разве не этого я хотел больше всего на свете? Растянуть оставшееся мне время на знойную, сладкую, хмельную вечность с запахом цветов и земляники, с краткими грозами и дождевой свежестью, прямую, как эта проселочная дорога, уходящая за неведомый горизонт.
Я произнес это вслух, громко – и ничего не случилось. Ветер все так же трепал ветки на проводах. Высыхала по обочинам трава. Испарялись мелкие лужицы, исчезая на глазах, восходя к безоблачному небу прозрачными радугами. Я покачал головой, решив, что весь этот чудной разговор мне померещился. А может, это был сон наяву, короткий миг беспамятства, фантазия, греза. Но что-то – я чувствовал – в ткани мироздания неуловимо изменилось.
И потекли дни – такие же, как раньше, но в то же время как будто слегка другие. Мучившие меня боль и слабость постепенно отступали. Кашель прекратился. А деревня пустела. Все куда-то разъехались – может быть, подались в город или упорхнули к морю, в южные края. Понятно, лето – время отпусков, людям хочется разнообразия. И все-таки странно, улицы словно вымерли. Не жужжали газонокосилки. Соседи не выходили на крыльцо. Не постригали кусты в садах, не копались в огородах, не прогуливались по вечерам, взявшись за руки. Теперь, выходя в сумерках из дома, я встречал темные, словно ослепшие окна, наполовину затянутые жалюзями, и непривычную тишину. Не мертвую – мне в уши на разные голоса пела природа, стрекотали сверчки и цикады, заливались дрожащими трелями соловьи, ухали совы в дальнем лесу... Но не звучали ни разговоры, ни смех, не бубнил тусклой скороговоркой телевизор. Кошки и собаки тоже куда-то пропали. Дорогу после грозы кто-то расчистил, но машины по ней больше не ездили.
Дочь и сестра словно забыли ко мне дорогу. Но я не голодал. В погребе не кончались всевозможные консервы, а в кухонном шкафу – крупы. На огороде созревали кабачки, тыквы, огурцы, патиссоны, паприка. Я каждый день жарил овощи, а их становилось все больше и больше, словно на месте каждого сорванного – появлялось два новых.
Конечно, хотелось иногда поболтать с соседями – хоть я и не любитель пустых разговоров. Но человек тянется к человеку, как дерево прислоняется к дереву. Одиночество не тяготило, но наполняло сердце грустью, словно тихой музыкой. Казалось, весь мир и все люди ушли вперед, а я остался в каком-то своем безвременье, застыл, как муравей, увязший в капле смолы.
- Ну, и как? – спрашивает существо, сидящее на проводах. – Нравится тебе оно? Твое долгое лето?
Я вздрагиваю, словно пойманный на чем-то запретном – на воспоминаниях о прошлом. Но тут же вскидываю голову. Мне нечего стыдиться и не о чем сожалеть. Прошлое, каким бы оно ни было – мое, его не вычеркнуть, не исправить, не прожить заново.
- Да, нравится.
- Не скучаешь по близким? – интересуется оно вкрадчиво.
Я вздыхаю.
- Иногда, - признаюсь. – Наверное... Не то что скучаю, но ведь я их любил. Думаю, и сейчас люблю. Их всех... Свою семью... Любовь не кончается. Она вечна, как звезды.
В небе облачный барашек медленно доедает солнце, давясь его огненной плотью и роняя лучистые капли и целые куски за туманный горизонт.
- Но их было слишком много в моей жизни. Все эти заботы, тревоги, постоянная суета, мелкие обиды. Ни дня для себя. Ни минуты, чтобы расслабиться и просто – быть. Я и заболел из-за этого.
- Ты мог остаться с родными и побороться за жизнь.
- Нет, - упрямо качаю головой.
- Или пожелать себе выздоровления.
Не знаю, смеяться над его наивностью или плакать. Ветки – они ветки и есть. Откуда у них разум?
- Ты мог исцелить мое тело, - объясняю ему, как маленькому. – Но болезнь не только в нем. Она и в сердце, и в голове. Этого тебе не изменить.
- Да, - соглашается тот, кто сидит на проводах. – Человек может измениться только сам, и то с Божьей помощью. Но я не Бог, да и ты не готов меняться.
Я киваю.
- А тебе, Алекс, - шелестит оживший хворост, ежась и темнея, как будто ему холодно. А может, там, наверху, и в самом деле прохладно? В вышине гуляет ветер, играет на струнах проводов заунывную песню, - не кажется, что ты уже умер? Некоторые так представляют себе ад. Ловушка времени. Одиночество в замкнутом на себя мирке. Ни одной родной души рядом. Что ты видишь в этой деревне? Каждый день – одно и то же. Пару улиц, дорогу, лес...
- Для меня это рай, - возражаю. – В детстве я мечтал стать смотрителем маяка на каком-нибудь острове. Чтобы вокруг море и чайки, и небесный свод, а больше никого и ничего. Думаю, эта мечта отчасти сбылась. Пусть мой дом – не маяк, но, пока в его окнах горит свет, какие-нибудь вселенские корабли не налетят на рифы.
Молчим и размышляем – каждый о своем. То есть, о чем размышляет куча веток, я не знаю. Возможно, ни о чем. А я спрашиваю себя, что она такое? Создание света или тьмы? Или ни то, ни другое? И если я нахожусь в аду – то за какую вину? А если в раю – то за какие заслуги? Одно знаю наверняка: я не заключал сделку и не продавал душу. Никогда и ни за какие блага я бы такого не сделал.
А потом все как будто смялось, и только что я стоял на пустынной дороге, у опорного столба линии электропередач, а мгновение спустя – лежу в собственной постели, укрытый легким одеялом, и мягкий, бледно-лимонный свет сочится сквозь приоткрытые веки. За окном щебечут птицы. Я распахиваю глаза. На дощатом полу подрагивают желтые, зеленые и оранжевые ромбы – просеянное сквозь разноцветную шторку солнце. Неужели все это – только сон? И да, и нет. Сновидение – не мираж, не блуждание спящего разума по призрачным далям. Оно – повторение однажды случившегося. Та давняя встреча затерялась в бесконечной череде дней моего долгого, долгого лета. Я почти забыл ее, но что-то во мне помнит. Где-то в потаенной ячейке памяти хранятся дорогие лица, прикосновения, слова – все, когда-то услышанное и сказанное, передуманное и прожитое.
Я лежу, понемногу просыпаясь, впитывая свет и звуки, и каждым своим вздохом отделяя день от ночи. Еще чуть-чуть, и я встану, умоюсь и позавтракаю, а после – спущусь в сад и полью цветы на альпийской горке у крыльца. Подправлю забор, соберу с грядки овощи...
И поговорю с той странной тварью, сидящей на проводах. Кем бы она ни была – ей, наверное, одиноко.

Эгон терпеть не мог своего младшего брата. И не то чтобы завидовал ему или считал Кристиана плохим человеком. Но его раздражала наивная восторженность этого странного парня, капризом судьбы затесавшегося ему в близкие родственники, шумная неуемность и немного детская любовь ко всяким компьютерным игрушкам. При том, что в технике братец понимал не больше самого Эгона. То есть – совсем ничего.
И все-таки они общались. Иногда Кристиан заявлялся в гости – всегда как снег на голову, не удосужившись даже позвонить или хотя бы написать пару слов в мессенджере – и наполнял дом бестолковой суетой, говорил слишком громко, смеялся не к месту, совал брату под нос какие-то чаты, программы, видеоролики и сделанные нейросетью картинки. Эгон едва сдерживался, чтобы не взять его за шкирку и не вышвырнуть вон. Но вспоминал слова матери, сказанные перед смертью, «пожалуйста, не теряйте друг друга», и, улыбаясь через силу, смотрел, слушал и даже поддакивал нелепым идеям Кристиана. А тот – и рад стараться – сыпал ими, будто крупой из мешка. После его визитов хотелось подмести пол.
В другой раз Эгону на смартфон прилетало сообщение: «Приходи! Кое-что покажу!» И можно было сделать вид, что занят или болен, или телефон разрядился. А то и не заметил – не смотреть же, в самом деле, целый день на экран? Но что-то похожее на совесть – с легкой примесью любопытства – заставляло его встать и, чертыхаясь, плестись через весь поселок, мимо центра с его магазинами и одиноким фонтаном, мимо лесной окраины и сельского кладбища. Туда, где, словно паук в паутине, в сплетении улочек затерялся одноэтажный дом с черной, словно лаковой крышей и красной плетистой розой, притулившейся у входа к беленой стене. Вся дорога пешком занимала, наверное, минут сорок. На машине – почти столько же, потому что приходилось бесконечно объезжать и кружить. Улицы, точно заколдованный лабиринт, путались перед глазами, сводя с ума навигатор, и выталкивали прочь бесстыжего ездока вместе со стальным конем, а дорожные знаки стояли, как пограничники на посту. Иными словами – ездить по поселку было сложно. Пеший путь – тоже тот еще квест, но Эгон знал его наизусть, в мельчайших деталях. И дом Кристиана мог отыскать – ну, пусть и не с закрытыми глазами – но глухой ночью, когда луну скрывают тучи, а фонари горят – хорошо, если хотя бы на перекрестках.
Вот и сейчас он отправился к брату на ночь глядя, получив короткий месседж на ватсап: «Как ты там, братик? Рад, что у тебя все хорошо! У меня тоже! Заходи! Очень жду!».
«Ну, что ему опять понадобилось?» - буркнул Эгон себе под нос, но покорно накинул куртку и, чуть помешкав на крыльце, вышел в холодный майский вечер. Садилось солнце, уже цепляя огненным краем низкий горизонт. Пахло сиренью, горьковатым дымом и весенней свежестью. Подкрашенное закатом небо напоминало слоистый торт, воздушный, нежный, пропитанный розово-золотым сливочным кремом.
Но Эгон всего этого не видел. Быстро шагая вниз по улице, он на ходу читал в телефоне заметку о пресноводных креветках. Инвазивный вид, кем-то занесенный в немецкие водоемы и расплодившийся в них так, что стал угрозой для местной флоры и фауны. Ну и Бог с ними, казалось бы, где мы и где эти креветки, будь они хоть трижды инвазивны. Но дурацкая привычка дочитывать до конца любой, даже самый идиотский текст не позволяла выключить смартфон и насладиться вечерней прогулкой.
«Интересно, - думал Эгон, - если кто-то привез этих зверюг из другой страны, а то и с другого континента и выпустил в какое-нибудь озеро... Непонятно зачем, но допустим... То как они перебрались, скажем, еще в какой-нибудь пруд, озеро или реку? Неужели по суше? Непохоже это на креветок. Ни разу не видел, чтобы они ползали по земле. Но водоемы не соединены между собой. Каждый – это отдельный мир со своими обитателями... Маленькая, замкнутая вселенная, полная рыб, улиток, рачков, личинок и жуков всяких... Кто там еще водится в пресной воде? Или они каким-то образом перенеслись по ветру? Не сами, конечно, а, может, их икра? Совсем глупо...»
Размышляя так, он и не заметил, как свернул на Альбертштрассе, улицу, на которой – в их бывшем родительском доме - жил Кристиан. Эгон скользнул по ней ленивым взглядом, отметив, что на балконе Шмиттов опять лежит, растянувшись на коврике, большая черная собака. Она уже старая, почти все время спит, а ведь они с братом помнят ее щенком, забавным, ласковым, игривым. А эти, недавно въехавшие... как их, забыл... вывесили у входа белого аиста с кульком в клюве. Никак пополнение в их семье? Эгон улыбнулся. Он прошел мимо сетчатого забора, за которым двое стариков – Мартина и Пауль Кремеры – чистили садовый пруд, вытаскивая из него какие-то водоросли. Закатные блики мелькали в воде золотыми рыбками, и казалось, что там, среди широких, плавающих на поверхности листьев кувшинок, плещется что-то живое. А может, так оно и было. «Интересно, живут ли в этом пруду креветки?» - подумал Эгон, однако тут же отогнал эту мысль как совершенно нелепую.
Кристиан встречал его на крыльце.
- Я тебя в окно увидел, - сказал он нетерпеливо. - Пойдем скорее, что покажу!
- Хоть бы чем угостил сначала, - усмехнулся Эгон. – Не умеешь ты гостей принимать. Ну, здравствуй, младший братик.
Они коротко обнялись и вошли в дом.
Братья устроились на кухне с кофе и крекерами, и Кристиан открыл новостное приложение в телефоне.
- А теперь смотри внимательно.
Эгон лениво скользнул взглядом по экрану. Все это он уже видел сегодня днем, скука страшная, какие-то аварии, спортивные репортажи, выступления местных политиков, пропавшие или найденные животные, потерявшиеся дети, концерты и новинки кино. Местные новости. Если немного скроллить вниз – будут международные.
Кристиан ввел в командную строку какой-то код, и заголовки вдруг окрасились в разные цвета – в красный и синий.
- Что ты сделал? – удивился Эгон.
- Искусственный интеллект сортирует новости по степени позитивности. Ну, то есть, на хорошие и плохие. Вот эта, например, видишь? Про девочку, упавшую с железнодорожного моста. Она выделена синим цветом. Или про аварию на скоростном шоссе. А про открытие музея самоцветов – красным. Про выступление мэра перед футбольным матчем... А эта, о пресноводных креветках? – Кристиан озадаченно нахмурился. - Почему она синяя? Новые животные... божьи твари... Чем плохо?
- Они инвазивные, - устало вздохнул Эгон и поставил чашку на стол. – Угнетают другие виды. Плесни еще немного, а? Люблю твой кофе.
Не выпуская телефона из рук, Кристиан отошел к кофе-машине.
- Ну вот, - сказал он, возвращаясь к столу с чашкой, полной ароматного напитка. – А еще здесь можно установить фильтр. Например, ты хочешь читать только плохие или только хорошие новости. А другие и видеть не желаешь. Ну, например, чтобы не расстраиваться. Или узнавать что-то хорошее тебе скучно.
Он поочередно показывал брату новостные заметки, набранные сплошь красным или сплошь синим шрифтом. Эгон хмыкнул.
- Ладно, допустим. И что?
- Да вот... – Кристиан выглядел слегка смущенным, - хотел проверить одну теорию. Она немного странная. Но тем интереснее, правда? – забывшись, как это часто с ним бывало, он выскочил из-за стола и беспокойно заходил по кухне. Он так размахивал руками, что чуть не смахнул с плиты крутобокий медный чайник со свистком. Мамин... - Знаешь, как говорят, что у человека внутри, то и снаружи?
- Не знаю, - признался Эгон, покосившись на часы. – Вообще, не понимаю, о чем ты.
- Сейчас объясню.
- Сядь, пожалуйста. Не мельтеши перед глазами.
Кристиан опустился на стул.
- И еще говорят: спасись сам, и другие вокруг тебя спасутся. Я сейчас не в религиозном контексте.
- Крис, давай ближе к делу, а? Завтра на работу. Хотел лечь сегодня пораньше.
Эгон демонстративно зевнул и снова бросил взгляд на часы, а потом в окно. Солнце уже опустилось за горизонт, и по светлому прямоугольнику неба в обрамлении яблоневых ветвей разлились бледно-кофейные сумерки.
- Есть теория, - продолжал Кристиан, ничуть не смутившись, - что мысли меняют реальность. То есть, если мы станем больше думать о хорошем, то и мир наш будет прекрасен. А если считать его ужасным местом, то вскоре и сами окажемся в кромешном ужасе.
Эгон пожал плечами.
- Занятно. Только это ведь ерунда. Сколько людей вокруг, и у каждого свои черти в голове. Если бы внешний мир подстраивался одновременно под всех, он стал бы похож даже не на лоскутное одеяло, а... – он на минуту задумался, подыскивая правильное слово, - ну, наверное, на конфетти. Да, точно. На россыпь конфетти. Или на гору мусора.
Да ведь и правда, усмехнулся он про себя. Если свалить все человеческие мысли в одну кучу – то гора мусора и получится. В ней могут затеряться и бриллианты, но только кто ж их там отыщет? Никто даже искать не будет. Мусор – он мусор и есть. Рыться в нем – только себя унижать.
- А ты уверен, что он не россыпь, - не сдавался Кристиан, - ну, пусть не конфетти, не люблю этот дурацкий бумажный салют, от него столько грязи... а, скажем, песчинок на берегу? Или он как множество озер? Ты только представь себе. В них во всех отражается одно и то же солнце. Но разная температура воды и ее минеральный состав. Есть озера пресные, есть соленые. В них живут разные рыбы, растут разные водоросли. И обитатели одного никак не могут попасть в другое.
«Но креветки же как-то попадают?» - подумал Эгон, вспомнив, совсем не кстати, дурацкую заметку.
- Это шизофрения, - возразил он. – Или поэзия. Большой разницы не вижу. Ты поэт или безумец, братец, и всегда был таким. Ладно, не суть. Что ты хотел проверить? И как?
- Дай мне свой телефон.
- Погоди, он в куртке.
Он со вздохом поднялся, вышел в прихожую и, порывшись в кармане ветровки, принес брату аппарат.
Кристиан быстро набрал что-то на экране.
- Вот, я установил тебе фильтр. Теперь ты сможешь читать только хорошие новости. А я сделаю себе наоборот – и буду читать плохие. Через какое-то время... скажем, через три месяца, мы встретимся и обсудим результаты.
- Какого результата ты ждешь, не понимаю, – поморщился Эгон. – И вообще, неприятно на это смотреть.
- На что?
- Красный шрифт режет глаз.
- Я не знаю, как скорректировать цветовую гамму, - растерялся Кристиан. – Тогда давай так. Ты будешь читать о всяких кражах, убийствах, авариях, терактах и прочих катастрофах... Если, конечно, не против. Ты, вроде, любишь детективы? А мне цвет букв не важен, - он быстро изменил что-то в настройках, и текст на экране сделался синим, - красный даже лучше, обожаю все яркое и нарядное... Посмотри, так нормально?
Эгон кивнул. Для него любые новости были подобны жужжанию мух. Немного раздражали, немного разнообразили скучную жизнь, немного отвлекали от дел. А хорошие или плохие – какая разница? Они – как свет чужих солнц, приходят из иных пространств, из других галактик. Они – всего лишь отблески того, что случилось не здесь и не с нами. Зато теперь Эгон мог три месяца не видеть этого зануду – своего братца – и не слушать его дурацких лекций не пойми о чем.
Целых три месяца! Это же прекрасно! Интересно, выдержит ли Кристиан столько? Наверное, да. Он парень упрямый, если вобьет себе в голову какую-нибудь ерунду – ее потом и лопатой оттуда не выбьешь.
Возвращаясь домой в поздних сумерках, почти ночью, он видел, как засыпает поселок. Чьи-то окна уже померкли, подернувшись мертвой чернотой. За другими – сквозь серебряную паутину тюля еще теплилась жизнь слабым огоньком ночника. За третьими – метались синие блики, очевидно, люди смотрели телевизор. В одном саду, украшенном разноцветными лампочками, праздновала компания подростков, а может быть, студентов, и сквозь плывущую над кустами сирени музыку пробивались смех, радостные возгласы, молодые, веселые голоса. Эгон замедлил шаг.
А ведь в чем-то Кристиан прав, размышлял он. Мир состоит из множества реальностей, которые как-то стыкуются между собой. Иногда стыкуются плохо. А бывает, они, как параллельные прямые в эвклидовом пространстве, не встречаются нигде и никогда. Сегодня ты сидишь с друзьями, болтаешь и пьешь пиво в блеске разноцветных огней. А кто-то идет по темной улице, с тяжким грузом на душе, и разве что искоса глянет в твою сторону, на твой освещенный сад – словно в телескоп на далекую звезду. Каким-то таинственным способом вы на мгновение соприкоснетесь – и ты, даже не видя этого человека, ощутишь его грусть. А на него прольется капля твоей радости. Но пройдет, возможно, совсем немного времени – и сменится кадр. И вот уже ты, одинокий и печальный, бредешь мимо чужих окон, за которыми кто-то веселится, пьет и танцует. Это не карма, не воздаяние. Судьба тасует наши карты, словно шулер – крапленую колоду.
Но ведь есть и некая единая реальность, возразил он сам себе. Есть ночь, которая обнимает нас всех, и которой безразлично, счастливы мы или нет, бродим в одиночестве или празднуем. И невозможно разбить ее, как зеркало, на осколки. Чтобы в каждом протекала чья-то отдельная жизнь. И эту луну, белую, как фаянсовая тарелка, не раздробить на множество лун.
Он решил играть честно, так, как обещал Кристиану. Пусть будет этот странный фильтр. Тем более, что Эгон понятия не имел, как его убрать. А через три месяца они с братом встретятся и вместе посмеются над провалившимся экспериментом, какова бы ни была его цель. Наверное, посмеются...
Кристиан, и в самом деле, оказался парнем настойчивым и не нарушал правила собственной игры. Он не звонил и не писал. В первые дни Эгон вздрагивал от каждого звукового сигнала мессенджера, ожидая привычного: «Отгадай, что я придумал! Забегай, очень жду!». Или чего-то подобного. Но на телефон приходила только реклама и прочий спам, а от брата известий не было. Вскоре Эгон почти забыл об их уговоре, да и самого Кристиана вспоминал все реже. Только иногда, особенно поздними вечерами, когда занавески на окне, надуваясь от слабого ветра, мерцали серебряными лунными искрами, у него возникало странное чувство, будто из жизни исчезло что-то важное. Нет, он не скучал. Его совсем не тянуло к брату. Но как будто сама ткань бытия, нарушенная неосторожным движением, понемногу расползалась, а в прореху заглядывало что-то чуждое, незнакомое, а то и враждебное.
И от плохих новостей не болела голова. Он только удивлялся нашествию странных тварей, кем-то и не понятно каким образом завезенных из других частей света. Сперва вслед за пресноводными креветками в Германии появились испанские слизни – огромные, сантиметров в двадцать в длину, похожие на коротких рыжих или черных змей, и тут же принялись уничтожать бережно взлелеянные бюргерами грядки и клумбы. В отличие от мелких доморощенных улиток, они сжирали растения целиком, прямо на корню, оставляя на их месте короткие зеленые пеньки. Эгон не выращивал в саду ничего особенного, только кусты смородины и газонную траву, которой слизни почему-то не причиняли вреда. Но незванные гости заползали в дом через открытую балконную дверь, забирались в кошачью миску, оставляли на полу блестящие сероватые следы. Обратно в сад они вернуться не могли и засыхали посреди комнаты отвратительными коричневыми кусками. Эгон чертыхался каждый раз, вытряхивая в помойное ведро остатки кошачьего корма, перемешанного со слизью.
Потом в новостях появилась заметка о плотоядных австралийских червях – ценопланах. На фото хищные твари выглядели омерзительно. Гладкие, скользкие, черные, с ярко-желтой полосой вдоль спины. Людей они, к счастью, не кусали, но уничтожали полезных дождевых червей, нарушая тем самым что-то в экологии. Не прошло и недели, как Эгон обнаружил такого червя на своем газоне и в припадке непонятной ярости, порубил его лопатой на мелкие куски.
Так прошло лето. Промелькнула осень – непривычно холодная, дождливая и какая-то злобная. Она остервенело швыряла в оконное стекло потоки воды, ломала кусты в саду, размыла дорожки, а улицы превратила в мутное грязевое месиво, присыпанное, как шоколадный пудинг корицей, мелкой оранжевой листвой. Такой же промозглой и слякотной выдалась зима, а ближе к ее концу разразилась эпидемия какого-то опасного китайского вируса. По всей стране ввели строгий карантин. Выходить из дома теперь разрешалось только на работу или по неотложным делам. У Эгона таких дел не было, а работал он удаленно, и, оказавшись вдруг отрезанным от всего мира, точно Робинзон на необитаемом острове, он как-то очень быстро одичал и опустился. Целыми днями он шатался по дому в застиранной пижаме, похудел на десять килограммов и пугался небритого незнакомца в зеркале. Он завидовал собственной кошке, ускользавшей на рассвете в сад и бродившей где-то до поздней ночи. Животным законы не писаны, в отличие от людей. Они, усатые и хвостатые, купаются в солнечном свете, пьют из талых ручьев и гоняются всласть за мышами-полевками, белками и кроликами. В то время как ты, несчастный, сидишь взаперти, словно зверь в клетке.
Теперь Эгон жадно проглатывал новости цвета индиго, ожидая то ли какого-то просвета, то ли, наоборот, признаков скорого конца. Но просвета не было, а четыре всадника Апокалипсиса уже, казалось, гарцевали по планете на своих чудовищных конях. Где-то люди миллионами гибли от голода, где-то от болезней, по всем материкам, кроме, разве что, Антарктиды, как пожары в сухом лесу, расползались войны, грозя охватить своим адским пламенем весь мир. Из космоса к Земле устремлялись смертоносные метеоры, астероиды, кометы, магнетары и Бог знает, что еще. Ядовито-синие буквы обжигали сетчатку и, крепко впечатываясь в мозг, мучили ночными кошмарами, бессонницей и нервной лихорадкой. Эгон совсем упал духом. Уж если мир хочет провалиться в преисподнюю, думал он иногда, то пусть сделает это поскорее. И желательно ночью. Заснуть – и проснуться в иной, лучшей реальности. Или вовсе не проснуться. Только бы не терпеть больше это безумие.
Из карантина Эгон выполз на свет, как из темной пещеры, растерянно моргая. И увидел, что половина домов в поселке покинута. Слепые окна, точно плотно сомкнутыми веками, закрыты жалюзями, в палисадниках разрослись ежевика и крапива. Нет, наверное, не половина, а треть... а может, и меньше... но все равно запустение бросалось в глаза. Он пробовал расспросить соседей, но те только пожимали плечами. Кто-то умер, другие разъехались, мало ли, куда делись люди. Время такое. Странное.
Время, как река, несет и мертвых, и живых. Первых – затягивает водоворотом на дно, перетирает в мелкую гальку и песок. Вторых – как щепки, влечет стремительным течением, швыряет и бьет о крутые берега.
Эгон обнаружил конверт в почтовом ящике утром, когда вышел за свежей булочкой в пекарню. Плотный, белый, со служебным штампом, Железным крестом Бундесвера и незнакомым отправителем из Кельна. Повестка пришла заказным письмом, и почтальон передал его под роспись соседке, пока самого Эгона не было дома.
Он вскрыл конверт прямо в прихожей, не снимая куртки, и быстро пробежал глазами текст. Его имя – Эгон Райхерт – напечатанное жирным шрифтом. Дата – двадцать пятое апреля. То есть, через две недели. Место – Мюнстер. Характер службы – уточняется по прибытии. Руки задрожали, и внезапно закружилась голова, как перед обмороком. Ему пришлось ухватиться за вешалку, чтобы не упасть.
Присев на ящик для обуви, Эгон два раза перечитал письмо, но так и не понял его до конца. Что это? Зачем? Мы ведь еще ни с кем не воюем? Или уже с кем-то воюем? На заднем плане бубнил не выключенный перед уходом в магазин телевизор, что-то про «резкое ухудшение ситуации в Восточной Европе». Ничего конкретного. Много слов, но мало смысла. И тишина между строк.
«Не бойся, тебя не бросят в мясорубку, - утешал себя Эгон, и почему-то сам себе не верил. – Это всего лишь учения. Сбор резервистов».
Он не стал завтракать – все равно сейчас кусок бы не полез в горло – а вместо этого снова вышел из дома и медленно побрел по улице, сам не зная куда. В голове – пустой и гулкой, как опрокинутое ведро – билась одна единственная мысль. Мир совсем испортился. Так, что дальше некуда. Обратился в синий поток плохих новостей в телефоне. Эгон впервые подумал, что из-за дурацкого фильтра, возможно, упускает что-то хорошее. Как если бы он смотрел вокруг сквозь темные очки, которые невозможно снять, и если в солнечный день они защищают глаза от яркого света, то в сумерки – погружают сознание в непроглядную ночь.
Да что, вообще, происходит? Он поднял глаза к небу. Даже солнце светило как-то не так. Словно сквозь грязное стекло. И весна слишком похожа на осень. Тусклая, печальная. Листья на деревьях только развернулись, а уже вянут и желтеют. И столько мусора под ногами. Какие-то бумажки, окурки, пакеты, обертки от мороженого. Когда это его односельчане успели превратиться в таких свиней?
«Игра затянулась, - подумал он с грустью. – Братец, настрой мою жизнь правильно. Не так, как сейчас. А так, как надо. Ведь ты можешь. Можешь, да?». Но странно... Они как будто забыли друг о друге. Эгон не виделся с братом, не три месяца, как они условились, а три года... Да нет. Какие три? Неужели? Пять лет – целых пять лет – промелькнули, как один день, в горячечном бреду, ухнули в бездонный, черный колодец. Да жив ли, вообще, Кристиан?
Охваченный внезапной паникой, Эгон выхватил из кармана смартфон и быстро набрал сообщение: «Привет, Крис, куда ты пропал?» Глупо, конечно, но ничего лучше не пришло ему в голову. Да и что тут напишешь – после пяти лет молчания? Сообщение почему-то не отправлялось.
«Ладно, - он невесело усмехнулся, - придется незванным явиться в гости. Если только хозяин дома. Вот сейчас и проверим».
Подгоняемый страхом, Эгон почти бежал. Но, видимо, слишком много времени прошло. Его внутренний навигатор сбился. Улицы, будто нарочно, причудливо изгибаясь, заворачивали не туда. Полтора часа он петлял по знакомому с детства поселку, пока, наконец, не заметил знакомые дома. Черную собаку, спящую на балконе. Ее гладкая шерсть так лоснилась на солнце, что, казалось, сама излучала свет. И мостовая сияла, словно отмытая стиральным порошком. Ни соринки, ни пятнышка. Над ней стелился нежный, чуть сладковатый аромат сирени. Да! Здесь пахло весной! Сверкнул россыпью алмазов в траве садовый прудик Кремеров. Такой кристально чистый, что какие там креветки, жуки или еще какая-нибудь нечисть! Если бы ангелы умели дышать под водой, они бы наверняка жили в этом пруду. Эгон остановился и потер глаза. То ли от блеска воды, то ли от внутреннего напряжения с его зрением что-то случилось. Нарядные стены, цветущие палисадники и сады, прозрачно-голубое небо в легких весенних облачках – все виделось ярким и в то же время каким-то солнечно-размытым, в радужных бликах и золотых дрожащих каплях, из-за которых он ничего не мог как следует разглядеть.
Вот и дом Кристиана с плетистой розой у входа – такой хрупкий и чуткий, как бабочка, уснувшая на цветке. Словно подросший за эти пять лет, устремленный ввысь, до боли в глазах белоснежный... И кажется, что вот-вот, потревоженный грубым жестом или словом, встрепенется и взлетит. Эгон хотел подойти к нему – и не мог. Стоял, словно вросший в землю, не в силах приблизиться ни на шаг, и беспомощно смотрел, как дом стеклянно истончается и тает, растворяясь в золотом тумане.

Семь лет назад я побывал в этом маленьком курортном городе на морском побережье. А может, и не в этом, не могу точно сказать. Все маленькие приморские городки похожи друг на друга, как орешки с одного куста. Парочка уютных пляжей с шезлонгами и зонтиками, и обязательно – вышкой спасателей. Один – дикий, живописный, но без вышки, и купаются там на свой страх и риск, а лежат на расстеленных полотенцах. Длинный променад, где по вечерам собираются торговцы всякой всячиной и расставляют вдоль всей пешеходной улицы лотки с дешевой бижутерией, ракушками, магнитиками на холодильник и прочими сувенирами. Вероятно, один или два парка – экзотических и цветущих. Бассейны, рестораны и много отелей – фешенебельных и попроще, дома местных жителей и домики на съем.
В общем, городок был самый обыкновенный, не хуже и не лучше других. Но одно мне запомнилось надолго – это представление уличного фокусника. Собственно, и уличные артисты в курортных местах не редкость. Но этот показывал нечто совершенно чудесное, такое, что я ни за что не поверил бы, если бы не увидел все собственными глазами. Молодой улыбчивый парень выступал в городском парке под цветущей южной акацией, а значит, стояла середина лета. Природа отдыхала от дневной жары. Крону высокого дерева с бело-розовыми, словно шелковыми цветами пронизывал желтый свет фонаря, стоящего чуть ли не вплотную к стволу. Вокруг фокусника собралась небольшая толпа отдыхающих, и чем дальше разворачивался удивительный спектакль, тем больше подходило людей.
Из мятой фетровой шляпы парень извлек сперва разноцветный платок и, взмахнув им в воздухе, показал его нам со всех сторон – тонкий, прозрачный, переливчато-золотой, как стрекозиное крыло. Потом швырнул его себе под ноги. И вот уже, словно вырастая из земли, поднялась красавица – в такой же переливчатой юбке, черноволосая и темноглазая, слегка похожая на цыганку. Улыбнулась белозубо – и встала рядом с парнем, обняв его за плечи гибкой рукой. А тот показал зрителям шляпу – пустая, конечно, обычный трюк всех в мире фокусников – и вытянул из нее атласный бело-голубой шарфик. Взмахнул, бросил – и с сухой гравийной дорожки легко вскочила девочка лет пяти в короткой синей юбочке и матроске. Прошла кругом, пританцовывая под веселую музыку, лившуюся из магнитофона, а тем временем артист достал из фетровой шляпы одну за другой сперва длинную собачку – вероятно, щенка таксы – а за ней и белоснежную персидскую кошку с небесными глазами.
И тут началась какая-то радостная суматоха. Малышка и щенок носились друг за другом, прыгая и хохоча, и кувыркались через голову, как настоящие циркачи. Точнее, хохотала девочка, а такса звонко – и чуточку визгливо – лаяла. Ее громкое «гав», как звон серебряного колокольчика, разносилось по притихшему в изумлении парку.
Но это все я видел уже на краю зрения, потому что смотрел только на девушку. Вся словно сотканная из света, цветов и волшебных южных звезд, она казалась райской птицей, каким-то чудом слетевшей с небес на грешную землю. Персидская кошка терлась у ее ног, энергично бодая их головой и слегка приподнимая при этом край шелковой разноцветной юбки. Как я завидовал глупому животному! В конце концов, красавица рассмеялась и, быстро переглянувшись с фокусником, взяла кошку на руки.
«Счастливые», - думал я, глядя на эту маленькую семью. Наверное, семью... Кем приходились друг другу эти люди я мог только догадываться.
Деньги лились в тот вечер золотой рекой – не только мелочь, но и довольно крупные купюры. И я тоже, вывернув карманы, отдал артистам все, что имел с собой – и этого казалось мало за созерцание истинной красоты. Впрочем, и само зрелище меня позабавило. Но и озадачило тоже.
Вы скажете, возможно, ну, и что, обыкновенный цирковой номер. Вот только дело происходило не в цирке с его хитро устроенной ареной, системой зеркал и призм, и всяческих механизмов. У фокусника за спиной были только дерево, фонарь и скамейка, а из реквизита – ничего, кроме старой фетровой шляпы. Я слышал, как зрители шептались, называя его «магом» и «волшебником».
Позже я спрашивал о нем в городе, но местные жители смогли мне сказать только, что парень с женой и дочкой гастролирует летом, в туристический сезон, вдоль всего побережья. Откуда он сам родом, никто не имел ни малейшего понятия. Звали его странной кличкой Мяу-мяу, наверное, из-за персидской кошки, а настоящего имени никто не знал.
«А жену как зовут? Эту восточную красавицу?» - интересовался я. Но люди пожимали плечами. «Мяу-мяу и его команда. Так мы их называем. Они необщительны. Ни с кем почти не разговаривают, ни женщина, ни ребенок. После представления сразу садятся в машину и уезжают. Все трое или, если хотите, пятеро, считая зверей. А до – их никто ни разу не видел. Мяу-мяу ходит по городу один».
Так я ничего от них и не добился, и постепенно история не то чтобы забылась, но померкла в памяти, отошла на второй план. И вот, спустя семь лет, я снова встретил его в том же самом парке. А может, и в другом. Южные парки похожи, как и курортные городки, не отличить, тем более – через годы, когда смутно вспоминаешь желтые фонари, посыпанные мелким гравием тропинки, свежий, пахнущий морем воздух и свет огромной серебряной луны, просеянный сквозь листву и цветы. Но был конец сезона, середина октября, и, вероятно, поэтому Мяу-мяу сидел один на узком парапете, а редкие отдыхающие шли мимо, не останавливаясь. Изредка кто-то задерживал на нем любопытный взгляд, усмехался или качал головой, и продолжал свой путь.
Я с трудом его узнал. Улыбчивый парень превратился в исхудавшего, сломленного жизнью человека. Даже виски его, кажется, поседели. Впрочем, возможно, их окрашивало бледное лунное сияние. И сам фокусник точно согнулся, съежился, спрятался в тень... Но фокусов он не показывал, а играл на дудочке, тихо, будто самому себе. И под едва слышную мелодию танцевала собачка. Но другая, не такса, а белый карликовый пуделек. Тут же, на парапете, лежала уже знакомая мне старая фетровая шляпа.
Собачка, кстати, танцевала хорошо. Поднималась на задние лапы, кружилась на месте, забавно подпрыгивала. Наверное, на дрессировку ушло много времени, если только пудель не был сообразительным от природы.
Я остановился и долго на них смотрел, сам не зная, чего жду. Ведь понимал – чуда не будет, и этот сгорбленный, погруженный в глубокую печаль мужчина не встрепенется, не вскочит молодо на ноги и не примется доставать из старой шляпы разноцветные платки, не встанут с земли красавица-цыганка и девочка в матроске... Хотя малышка, наверное, уже выросла. Сколько лет ей сейчас? Или волшебные девочки не растут?
Все эти мысли стремительно промелькнули в моей голове. Мяу-мяу со вздохом отложил дудочку и, похлопав ладонью по колену, подозвал пуделька. Проглотив положенное угощение, собачка растянулась под кустом и, кажется, задремала.
Мяу-мяу поднял на меня глаза.
- Вам понравилось?
- Очень, - ответил я искренне и протянул ему смятую купюру. – Просто чудеса дрессуры!
Он спрятал деньги в карман и покачал головой.
- Разве это чудеса.
- Да, - согласился я, присаживаясь рядом с ним на парапет. – Раньше было по-другому. Я смотрел ваше выступление семь лет назад. Это была настоящая магия!
Мяу-мяу грустно улыбнулся.
- Вы правы.
- И что же случилось с... чудесами?
Я не хотел делать ему больно, но, видимо, все-таки сделал. Потому что улыбка на его лице увяла, превратившись в болезненную гримасу.
- Айши и Таи больше нет.
- О, простите! Соболезную... – выдавил я из себя.
- Нет, они не умерли. Их просто нет... нигде, - Мяу-мяу беспомощно развел руками и почему-то покосился на лежащую рядом шляпу.
- Понимаю, - сказал я, хотя совсем ничего не понимал.
- Вы просто не знаете, - слегка замялся мой собеседник. – Я сейчас расскажу вам. Все, как есть, по порядку. Если хотите, конечно, и не слишком торопитесь. Лично мне спешить некуда.
Я почувствовал, что ему нужно выговориться, и приготовился слушать. Мяу-мяу вздохнул, и глядя куда-то в пространство, в темную мешанину кустов, начал рассказывать.
- Эту старую шляпу я получил от своего отца. Береги ее, сказал он мне. Она волшебная. Передается в нашей семье из поколения в поколение, а дал ее одному из наших предков настоящий колдун. Ты можешь извлечь из нее какое угодно чудо – все, чего только пожелает твоя душа. Она полна счастья, эта фетровая шляпа. Но помни, она не бездонна. Любое, даже самое полноводное озеро, можно вычерпать досуха и остаться с пустыми руками, - он снова тяжело вздохнул. – А я его не послушал.
Он горько усмехнулся и замолчал надолго, кусая губы. Я беспокойно пошевелился.
- Не послушали?
- Да, простите. Задумался. Тяжело вспоминать... Так вот, на другой же день я извлек из шляпы щенка Рони. Веселого, забавного, преданного. И вдоволь с ним наигрался. В хорошем смысле, разумеется. Я люблю животных и никогда их не обижаю. Вслед за ним – Принцессу. Я говорю о кошке... А уже потом свое самое большое чудо – Айшу. Вы ее, конечно, видели. Красавица, каких не бывает на Земле. А уж какая умная, нежная, любящая... Мы были безумно, невероятно счастливы! Я носил ее на руках, свою драгоценную... пылинки сдувал, как ни банально это звучит. И светился, наверное, ярче солнца, и она тоже – столько в нас тогда было радости, любви, желания жить! Через перу лет нам захотелось большего. И появилась Тая... Из той же, из волшебной шляпы.
Я невольно хмыкнул, и Мяу-мяу, вздрогнув, уставился на меня черными от изумления глазами.
- Что?
- Нет-нет, ничего.
- Я работал в то время на мебельном складе... – продолжал он. - Впрочем, это неважно. Но на жену и ребенка нужно много денег. А еще, мы хотели иметь свой дом. Хотя бы маленький – только для нас троих. И небольшой садик. Пара-тройка яблонь, какие-нибудь ягодные кусты... Свежие фрукты для дочки. Немного покоя и уюта для себя, - Мяу-мяу слегка улыбнулся, и его глаза снова прояснились. Как облака, плыли в них давние мечты. – Вот тогда мы и придумали тот фокус. Перед выступлением Айша и Тая, и с ними наши звери, прятались в волшебную шляпу. Не спрашивайте меня – как. Я не знаю. Это был их маленький секрет. Но в ней как будто появлялось этакое тонкое сияние, как серебряные паутинки в капельках росы... Не умею объяснить. Его никто и не замечал, кроме меня. Ведь зрители ожидали увидеть – а вернее, не увидеть – нечто материальное. А потом, во время представления, мои любимые как бы заново рождались... Да, представьте себе. Я снова и снова заставлял их переживать собственное рождение. И не спрашивал, а не больно ли это...
- Но они же сами... – попытался я возразить.
Мяу-мяу махнул рукой.
- Я же сказал, мы очень любили друг друга. Айша на все была готова ради меня. Мы стали разъезжать по разным городам. Выступали то там, то здесь, с одной и той же программой. Люди жадны до чудес... Я бросил работу. Денег хватало, и еще оставалось. Мы откладывали лишнее на счет, и мечтали, как накопим нужную сумму, даже присматривали домик, спорили о том, что посадим в саду, какие обои наклеим в гостиной, в детской... Но Айша все чаще жаловалась на усталость. И беспокоилась о том, что Тая не видит других детей, что ей не с кем играть. Мы загубим ребенка, все чаще говорила она. Я уговаривал свою любимую еще немного потерпеть... А потом все кончилось.
- Как? – спросил я с любопытством.
- Они, как обычно, спрятались перед выступлением – и больше не родились. Вы, наверное, помните, как я собирал деньги? Обходил зрителей со шляпой.
Я кивнул.
- Конечно.
- Но я никогда этого не делал, пока моя семья находилась в ней. Пожалуй, боялся... хотя и не отдавал себе в этом отчета. А в тот последний раз я расположился на скамейке. Шляпа с Айшей и Таей внутри лежала тут же, у моих ног. И какая-то сердобольная старушка, очевидно, приняла меня за нищего... бросила монетку. И – все. Сияние померкло. А чуда больше не случилось. И теперь... – он помотал головой, - я не знаю, где они... просто исчезли. Обратились в ничто. Наверное, и монетка тут ни при чем. Я просто вычерпал свое счастье до дна. А ведь отец меня предупреждал... Конечно, я мог бы заняться чем-то другим, возможно, чему-нибудь выучиться. Найти нормальную работу. Мне и так приходится подрабатывать то там, то тут – вы же видели, зрителей почти нет. Денег мало. Никому мы с Тоби не интересны... Но ведь это значило бы расстаться с последней надеждой... Что когда-нибудь...
Мяу-мяу замолчал и отвернулся от меня. Возможно, боролся со слезами. Я не видел его лица.
- А вы никогда не думали, - сказал я, сам не понимая зачем, - что они просто ушли? Без всякого колдовства. Айша взяла дочку, кошку и собаку, села на поезд – и уехала...
- Куда они могли уехать? – переспросил он с изумлением.
- Не знаю, - я махнул рукой. – Мир велик.
- Нет-нет, - заволновался Мяу-мяу. – Не могла она так со мной поступить!
- Ну, вам виднее.
Я не стал с ним спорить. Но, уходя, все-таки заглянул в старую фетровую шляпу. Не притаилось ли там и для меня какое-нибудь чудо. Но она, конечно, оказалась пуста.

Когда и от кого я получил фиолетовую зажигалку – уже не помню. Возможно, от дяди Фрица. Он то и дело пытался всучить мне маленькие ненужные подарки. Вероятно, хотел задобрить. Сейчас я бы сказал: подкупить. А может, мне дал ее кто-то из ребят в школе. Просто так, потому что жалко было выкинуть. Но она оказалась почти полной, и, когда я легонько крутанул пальцем колесико, из отверстия в прозрачном пластиковом цилиндре вырвался крошечный язычок пламени. Я смотрел на него, ощущая непривычную щекотку внутри. Он как будто подмигивал мне. Как будто что-то обещал.
Есть в огне некая магия. В его зыбкости и скрытой силе. Он отключает сознание, размывая его, как песок по речному руслу, дарит утешение, позволяет выплеснуть гнев, сжигает – пусть и не дотла – страх, заботу и печаль. Ничто так не манит к себе, не тревожит и одновременно не успокаивает душу как догорающий во мраке костер... Но чувство вины он не способен ни приглушить, ни сжечь. Не стоит даже пытаться выжечь больную совесть огнем. Только честная исповедь может принести хоть и не полное, но все-таки облегчение – искренняя, без рисовки и позы, и попыток оправдаться перед самим собой. Она, как отпущение грехов, как слезы и как молитва – восходит к небесам, а уж там, наверное, решают, кто заслуживает или не заслуживает прощения.
Моя исповедь – перед вами.
Ребенком я был стеснительным, робким, диковатым. Можно даже сказать – нелюдимым. Если оказывался в компании – а такое редко случалось, потому что приглашали меня неохотно – то обычно молчал и забивался в самый дальний и темный угол. Лишь бы не обращать на себя внимание. Таких детей, как правило, не любят сверстники. В школе их часто унижают, бьют и всячески третируют, то есть, по сути превращают в козлов отпущения. Меня не били, в основном, потому, что учился я хорошо и охотно помогал одноклассникам – объяснял непонятное, подсказывал на контрольных, давал списывать домашнее задание. Мои тетрадки разлетались, как осенние листья от сильного ветра, стоило мне переступить школьный порог. Впрочем, к уроку их исправно возвращали, переписав все, до последней буквы. Делал я это не по доброте душевной, но и не из страха. Меня не запугивали и ни к чему не принуждали. А просто казалось, что так надо, что это – естественный, кем-то там наверху утвержденный порядок вещей. Так что в классе я был изгоем, без друзей и товарищеской поддержки, но изгоем, которого берегли и старались не обижать.
И все-таки я чувствовал себя одиноким. Особенно на переменах, уныло подпирая стену школьного холла или – если никто из учителей не находился поблизости – сидя на подоконнике и глядя вниз на скучный дворик в обрамлении узких газонов. Я любил учиться, но паузы между уроками ненавидел всей душой. После школы ребята собирались группками и шли к кому-нибудь домой – тусоваться, или на речку, или в заброшенную часть поселка, где среди буйно разросшихся кустов и диких яблонь торчали старые сараи и нежилые дома. И только я слонялся по окрестностям, не зная, куда себя деть. Зимой темнеет рано, и я бродил по улицам до сумерек, до стылых звезд, ярких, как волчьи глаза, от одного взгляда на которые холод бежит по хребту. Была в этих ночных прогулках какая-то жуть, бесприютность и тоска. Я до сих пор вспоминаю их с содроганием. Свет за окнами – и темнота вокруг, и я прячу озябшие руки в карманы, морщась от летящего в лицо снега. Пару раз меня чуть не покусали бездомные собаки. А однажды я заснул на скамейке, в мороз, и, проснувшись, не мог понять, на каком я свете. Еще на этом или уже на том. Настолько все было странно, и тело не слушалось, окоченев, я его совсем не ощущал, а глаза как будто замазало белой краской.
Летом я уходил в поля или на речной берег, любовался закатом, и просто лежал на траве, наблюдая, как тускнеет золото по краям облаков и медленно гаснет над моей головой широкое розовато-лиловое небо, постепенно погружается в темную сумеречную синь. Идти домой не хотелось. Я никогда не знал, что ждало меня там – теплый обед, ласковые, хоть и слегка равнодушные вопросы, или придирки недовольной матери, гневные крики отца, а возможно, и побои. Отец вспыхивал, как стог сухой соломы из-за какой-нибудь крошки на столе или не оказавшейся под рукой солонки. Мама огрызалась в ответ. И начинался скандал, который быстро превращался в ураган, в бурю, в стихийное бедствие огромной разрушительной силы. Мои родители, как два вулкана, извергались то по очереди, то одновременно, а их злость, подобно раскаленной лаве, обрушивалась на мою голову, грозя утопить или сварить заживо, и оставляя на душе и теле болезненные ожоги.
Но больше, чем хаотичных родителей, я боялся вполне предсказуемого дядю Фрица, его похотливых рук и маслянистых глаз, его манеры зажимать меня у стенки в прихожей или в узком коридоре, или на темной, заключенной в тесную прямоугольную коробку лестнице с тяжелым люком наверху. Дядя нигде не работал и непонятно, чем занимался целый день, но в нашем доме вел себя по-хозяйски. Для меня до сих пор остается загадкой, почему мой отец его терпел. Вряд ли из жалости или братской любви. Ну, а маму никто не спрашивал. И ей, кажется, было все равно. Дядя Фриц сально шутил – и это ее развлекало. Он, вообще, слыл весельчаком. Мама не знала, конечно, о том, как по ночам он пробирался ко мне в комнату, благо та не запиралась, легко, как пушинку, отбрасывая прочь придвинутую к двери тумбочку, или трюмо, и все, чем я пытался от него забаррикадироваться. А если бы знала? Мог ли я пожаловаться? Ей или кому-нибудь еще? Наверное, да. Думаю, мне даже следовало так поступить. Но в то время я скорее откусил бы себе язык, чем сказал бы кому-то хотя бы слово.
Знаете, как это бывает, когда внутри бушует такое отчаяние, злость, боль, стыд – в общем, буря самых разнообразных чувств, что обязательно хочется что-то сделать. Все, что угодно. Швырнуть камень в чье-нибудь стекло. Сломать скамейку или толстую ветку дерева. Опрокинуть помойный бачок, раскидав мусор по всей улице. Хулиганство, скажете вы? Нет, бессильный протест. Это как крик в пустоту: «Эй, мир, заметь меня! Мне плохо, мне нужна помощь!» Однажды, именно в таком состоянии, я ускользнул через окно в сад. Оттуда – на улицу. Ночь была настолько глухая и темная, что даже в окнах не теплился свет и луна пряталась за тучи. Только бледное свечение над крышами указывало, что она где-то есть – зарылась в сырую черноту неба, как в перья вымокшей под проливным дождем птицы, и тлеет – смутно и бесполезно.
Дорога под ногами едва угадывалась. Я шел в нежилой квартал, мечтая, что разнесу там что-нибудь в щепки. Какой-нибудь ветхий сарайчик или собачью будку – давно уже никому не нужную. Раскатаю по бревнам поленницу. А потом забьюсь куда-нибудь под навес или пролезу в покинутый дом. Правда, они все закрыты на замки, но можно выбить окно. Какая разница? Хозяева все равно не объявятся, если не объявились до сих пор. Там, среди останков чьей-то жизни, я мог выспаться в безопасности. Или выть волком до утра. Или ломать и крушить все, что попадется под руку. Не знаю, что именно я собирался делать. Точно не воровать чужие вещи. Это почему-то казалось непорядочным, подлым... Как будто не подлым было все остальное.
Но, уже вступая на неровную, проросшую корнями и травой дорогу между заброшенными домами, я нащупал в кармане ту самую фиолетовую зажигалку. И в голове моей мелькнула пока еще не до конца осознанная, но очень притягательная мысль. Следуя за ней, как за путеводным огнем, я свернул на ближайший участок и с трудом продрался сквозь его колючую густую поросль. Кусты ежевики, ростом выше меня, тянули шипастые лапы, словно пытались задержать, не пустить незваного гостя в заветное сердце сада. Ничего, впрочем, особенного в том саду не было. Только старый сарай, незапертый, с дверью, болтавшейся на одной петле, и начиненный лопатами, граблями, тяпками и прочей ржавой утварью. А рядом с ним – куча срезанных веток ощетинилась иголками, как гигантский дохлый еж.
Сухие ежевичные стебли прекрасно горят почти в любую погоду. Достав из кармана зажигалку, я крутанул колесико и желтый лепесток огня вспорол темноту, словно крошечным перочинным ножиком. Я поднес его к ближайшей ветке... и уже через пару минут вся куча запылала, обратившись в огромный костер. Его раздувал не ветер – стояла безветренная майская ночь, такая тихая, что ни облачко в небе не шелохнется – а моя чистая ярость. Я смотрел на высокое пламя, а сердце колотилось и прыгало в груди, как посаженная в банку лягушка. И что-то в том огне сгорало дотла – что-то очень плохое и темное, уступая место ясности и покою.
Сарай так и не занялся от той кучи сухих веток, все-таки было слишком сыро. Мокрая, прохладная весна уже закончилась, но лето только вступало в свои права. А я стоял, размышляя, что, если стащить из отцовского гаража канистру с бензином и отлить немного в пустую бутылку, то в следующий раз можно устроить настоящий фейерверк. Можно такое устроить, что ангелам в небе покажется жарко. Огненное буйство сулило облегчение... И я предвкушал его как праздник, как изысканное и долгожданное удовольствие.
Конечно, я так и сделал. Добыл на следующий день бензин – это оказалось совсем не трудно – и вернулся в заброшенный квартал еще не раз и не два. Благо, гореть там было чему. Не знаю, по какой причине, но мои опасные шалости никто не замечал. Возможно, потому, что поселок наш маленький, тихий и мирный. Люди по ночам спят крепко. Да и нет ни у кого привычки беспокоиться о том, что происходит по ту сторону его собственного забора, за закрытыми дверями других домов или в чужих садах. Мой дом – моя крепость. А твой – твоя. И делай в ней, что хочешь, никто тебе не помешает, не поинтересуется, не сунет нос не в свое дело. Легкомыслие, скажете вы? Да, наверное. Хотя и не совсем это правильное слово. Прекрасно, когда мысли легки, как бабочки. Хуже, если душа холоднее камня и спит мертвым сном.
А лето, между тем, перевалило уже за середину. Жара набирала силу. Кончался июль, и дни, как раскаленные бусины, сверкали на палящем солнце, иссушая и поджаривая все вокруг. Ночами дышалось легче – но ненамного. Время школьных каникул, отпусков и лени... Именно в эти знойные дни в поселке появились двое городских.
Бледная темноволосая женщина с глазами голубыми, как у сиамской кошки, шла по улице и вела за руку такую же голубоглазую и темноволосую девочку. Обе в шелковых переливчато-серых блузках и легких светлых брюках, на которых уже оседала сельская пыль, и с дорожными сумками. Свою женщина несла на плече. А дочь везла за собой какой-то совсем уж малышовый розовый чемоданчик на колесиках. Хотя самой на вид было лет девять-десять – моя ровесница.
Застыв на обочине, я наблюдал на ними. Такой чудесной девочки я не видел, кажется, еще никогда! Ее как будто освещало другое солнце – более ласковое, более золотое, веселое и улыбчивое. И эта солнечная улыбка жила в каждой ее черточке, в каждом маленьком жесте, пропитывала ее всю, делая похожей на какую-нибудь юную актрису в роли инопланетянки. Или на саму инопланетянку, пришелицу из далекого и прекрасного мира, где все не так, как у нас, и все люди счастливы.
А у меня вдруг возникло странное чувство, что если я прямо сейчас не подойду к ней, не познакомлюсь, не поймаю в ладонь немного ее света – то упущу, наверное, главное в своей жизни. Очнувшись, я догнал этих двоих и предложил понести вещи. Девочка хихикнула, а женщина с улыбкой протянула мне сумку, которая оказалась не такой уж и тяжелой.
- Мы не надолго, - пояснила, улыбаясь. - Погостим две недели у тети Греты, а потом поедем к морю.
«Да, - подумал я тогда, - на той чудесной планете обязательно должно быть море. Обязательно теплое. Такое, что ляжешь на волну – и сразу растворишься в соленом воздухе, голубом блеске, в солнце и любви». А может, и не подумал. А только ощутил дуновение чего-то волшебного, яркого и неуловимого, как взмах стрекозиных крыльев.
Я проводил их до домика тетушки Греты. На приглашение войти внутрь ответил робким отказом, но пообещал заглянуть на следующий день. Скажу, забегая вперед, что не удержался и пришел в гости тем же вечером, и, о чудо, меня приняли как родного.
Я плохо знал старую даму. Она жила недалеко от заброшенного квартала, в маленькой, но уютной пристройке. А собственно дом – большой и неуклюжий, покрытый уродливой лепниной и нуждавшийся в капитальном ремонте – был захламлен строительным мусором и наглухо заперт. Его, как остов сухого дерева, густой стеной облепил вечно-зеленый плющ, словно поддерживая в нем иллюзию жизни. Хотя на самом деле этот дом-призрак был давно и безнадежно мертв. Он уже перешел, по сути, на ту, другую сторону поселка, на сторону покинутых зданий и одичавших садов – а пристройка, в которой обитала добрая старушка, пока оставалась на этой.
- У бабушки нет сил заниматься домом, - сказала мне Яна – так, оказалось, звали мою новую знакомую, городскую девочку. – Его построил мой прапрадед в прошлом веке. Такой он старый.
- Да ну? – удивился я.
Мы сидели в беседке на садовых стульях и пили холодный чай со льдом из высоких стаканов. Взрослые куда-то отошли, оставив нас одних, и я чувствовал себя, как Адам в раю, еще до грехопадения.
- Да, - она жалостливо сдвигала золотистые, как спелые колоски, брови. – Там уже ни водопровод не работает, ничего. Все трубы прогнили. И проводка в стенах. Его легче снести, чем отремонтировать. Но у бабушки на это нет денег. Да ей и не нужно много места.
Я кивал, едва слушая. Старый дом и его история меня не волновали. Мало ли в поселке таких умирающих строений?
Моя новая подружка держала на коленях альбом с фотографиями и показывала их мне. Это было куда интереснее – счастливая семья, каждое лицо в которой озарено любовью, руки переплетены, на губах у каждого - улыбка.
- Это папа, - говорила Яна, бережно переворачивая упругие картонные страницы и шелестя тонкой калькой. – Это тетя Мира с малышкой... Моей племяшкой. А это – Мики!
С глянцевого снимка весело скалился лохматый черный пуделек. Рядом на траве, обнимая его одной рукой и зарывшись пальцами в кудрявую собачью шерсть, сидела безымянная Янина племянница, пухлая малявка лет четырех в ярко-розовом платьице.
- Он чей? – спросил я осторожно.
- Мой. Мамин. Папин.
- С кем он остался? Почему вы не взяли его с собой?
Яна погрустнела.
- У бабушки Греты аллергия на животных. Я, правда, очень скучаю без Мики. Но он остался с папой. Так что это ничего! Все равно папу он считает главным хозяином.
- Мы не будем скучать, - пообещал я своей новой знакомой. – Здесь столько всего... интересного. Хочешь, завтра пойдем на речку?
Она заулыбалась, блеснув тонкими проволочками брекетов на мелких, как у зверька, зубах.
- Очень хочу! Только у мамы спрошу.
Так началась наша короткая дружба. О том, что она продлится недолго, мы оба, конечно, знали, но не думали об этом. Да и кто задумывается о таких вещах, когда лето в разгаре, каникулы, солнце палит, как сумасшедшее, и кажется, весь мир принадлежит нам двоим?
На следующий день мы, счастливые и разморенные жарой, валялись на травянистом пляже, среди ромашек и клевера, пили холодную колу из бумажных стаканчиков и болтали обо всем на свете. О школе, о фильмах и книгах, о собаках, о местных чудаках... Но о своей семье я не говорил, нет, обходил эту тему молчанием, как обносят высоким забором топкое место.
И мне было так легко с ней, с этой темноволосой девочкой, как ни с кем другим до нее, и как, наверное, уже никогда не будет после. В ее глазах не отражалось небо – они сами были небом, нездешним и прекрасным, с легкими, сказочными облаками, с искорками солнца, золотыми, как отблески на воде. Сверкала река волшебными огнями, так ярко, что смотреть на нее удавалось только через прищур. В траве, вокруг нас, стрекотали кузнечики. И под нами, и в прозрачно-зеленых ветвях березы над головой – тоже что-то стрекотало, и пело, и заливалось хрустальными трелями. День казался бесконечным. И жизнь – бесконечной. И детство, и лето... И те две недели сельского отдыха в гостях у бабушки – для Яны. А для меня – встреча с самым светлым человеком в моем маленьком мире.
Про детскую любовь принято говорить, как о чем-то несерьезном. Как будто это игра во взрослые чувства – и ничего больше. Но это не так. В детстве чувства острее, а душа ранима. Она еще не успела нарастить защитный панцирь, и сжимается, как мягкотелое животное, от каждого укола. И болит, и кровоточит она по-настоящему.
Беззаботные дни, полные игр, купания, прогулок по лесу и долгих, задушевных бесед проносились стремительно. Я едва успевал смотреть им вслед и лишь мечтал, что, возможно, родители моей подруги потеряют работу в городе. И, не зная, куда податься, они всей семьей переедут в наш поселок, отремонтируют старый дом бабушки Греты и поселятся в нем – все вместе: Яна, ее папа и мама, и смешная кудрявая собачка. Я понимал, что такого, скорее всего, никогда не будет, но кто может знать? Судьба иногда преподносит людям странные подарки. В другой раз я думал, что рано или поздно вырасту, окончу школу и, уехав в город, отыщу там свою подружку. У меня даже в мыслях язык не поворачивался сказать – бывшую. Дружба – она навсегда, и, как любовь, никогда не проходит. Мы встретимся через годы, очень обрадуемся друг другу и тогда... Что случится тогда, я представлял себе туманно. И все-таки понимал, чего именно хотел. Заблуждаются те, кто считает, что дети никогда не фантазируют на взрослые темы.
В наш последний вечер мы сидели в беседке, в саду бабушки Греты, и Яна сказала:
- Алекс, ты ведь придешь утром? Проводишь нас?
И вдруг поцеловала меня в щеку, слегка коснувшись ее губами. Мы оба смутились.
- Конечно, приду.
Я знал, что вещи уложены, маленький розовый чемоданчик на колесиках и большая дорожная сумка стоят, собранные, на веранде. И куплены билеты на поезд. Нам с Яной осталось быть вместе совсем не долго.
В ту ночь я впервые за последние две недели положил в карман фиолетовую зажигалку и отправился в заброшенный квартал. Мне хотелось сжечь его дотла, все эти домики и сараи, и дикие яблони, вместе с небом и звездами, и белым серпиком месяца, похожим на заставку Дримворкс. Зачем, спросите вы. Не знаю. Я и сам не понимал, отчего так трудно дышать, и почему руки сами собой сжимаются в кулаки. Наверное, потому, что Яна уезжала. И потому, что я ненавидел дядю Фрица. И тосковал по чему-то недостижимому... По любви, нормальной семье, человеческому теплу. Какая разница. Можно бесконечно объяснять, зачем я это сотворил. Все равно ничего уже не изменишь, как ни объясняй, как ни оправдывайся.
Ночь выдалась знойной, а в предыдущий месяц не выпало ни капли дождя. Огонь разгорелся, жадно, с громким и каким-то отчаянным треском пожирая сухое дерево, и перекинулся на жилые дома. Он полыхал, и никак не мог насытиться, до самого утра, а потом еще половину дня, пока пожарным не удалось, наконец, обуздать его дикую силу. В результате выгорела половина поселка. Наш дом, правда, уцелел. Но многие семьи остались без крыши над головой, а погибли в том огромном пожаре только три человека – Яна, ее мама и бабушка Грета.
Конечно, поджигателя искали, но так и не нашли. На меня никто не подумал, да и кому пришло бы в голову подозревать в столь страшном преступлении десятилетнего мальчишку? Если бы только была надежда отыграть назад и спасти Яну... Чтобы она с мамой просто уехала на следующее утро, как и собиралась, на море, а потом – в свой далекий город. Пусть даже навсегда. Я сам бы пошел в полицию и во всем признался. Лишь бы она осталась жива. Но мертвых не воскресить, увы. И все, что я мог сделать, это клясться самому себе больше никогда, никогда, никогда не играть с огнем.
Нет, вру. Сперва я хотел сжечь дядю Фрица. Нет ничего проще, думал я, чем пробраться ночью к нему в комнату и бросить горящую щепку в его постель. А потом поднять тревогу, разбудить маму и папу. Сказать, что почувствовал запах дыма. Родители спасутся, и дом уцелеет. Но с дядей будет покончено. Ведь это он во всем виноват, говорил я себе.
Признавать свою вину нелегко. Гораздо проще списать все на судьбу, на ошибку, на несчастный случай, на злую волю кого-то другого. Вот только вина, вовремя не узнанная и не признанная, рано или поздно превращается в настоящее чудовище. К счастью, я отказался от мести. Пусть каждый отвечает за свои собственные поступки, как сможет, и как с него спросит когда-нибудь высший суд. А мне – и без того кругом виноватому – никто не давал права судить. И я выбросил фиолетовую зажигалку.

У соседей опять праздновали. Мигали разноцветные лампочки в темной листве деревьев. Оплетенная диким виноградом беседка сочилась ярким – как будто солнечным – светом и веселыми голосами. В ночном воздухе плыла музыка. Какая-то красивая восточная мелодия. Хрупкими серебряными нотами она вплеталась в тихий разговор двух влюбленных, сидевших на лавочке в саду у Сониных родителей.
- Как это, не можешь думать о будущем? – недоумевал Марек. – Да что с тобой сегодня такое? Что случилось?
- Ничего.
Соня нервно стискивала на коленях свои тонкие пальцы и говорила, не поднимая глаз. Почти ей на голову свисала с балкона цветущая герань, но девушка не отстранялась. Заслоняя лицо, спутанная охапка стеблей и листьев скрывала ее волнение, а сильный травянисто-эфирный запах помогал сдерживать слезы.
- Я думал, ты...
- Марек, - произнесла Соня растерянно, - Прости... Это совсем не то...
- Ты не больна? – внезапная догадка заставила его отшатнуться.
Но тут же в голове закрутились мысли: врачи, хорошие клиники, он не пожалеет никаких денег, хоть их и не много... а может быть, ошибочный диагноз? Да если и не ошибочный, ведь можно побороться? В наши дни – и рак не приговор. Или что это может быть за страшный недуг? Вот она, сидит рядом, такая осязаемая, нежная девушка, с которой он мечтал связать свою судьбу. Неужели в этом любимом и прекрасном теле, словно червоточец в весеннем дереве, завелась смертельная болезнь?
- Нет-нет, - быстро сказала Соня. – Я здорова. Мой ангел очень стар и скоро умрет.
- Какой еще ангел?
Марек ничего не понимал.
И она рассказала.
- Знаешь... Это, наверное, странно. Это что-то вроде нашего семейного предания. Или назови как хочешь. Но я родилась шестимесячной, очень маленькой. Не могла сама дышать. Лежала в кювезе, вся опутанная трубками и проводами. Врачи сказали маме, что я, скорее всего, умру, - Соня вздохнула. – А если и нет, то вряд ли вырасту нормальной. Понимаешь?
- Нет, - Марек тряхнул головой.
- Мама очень переживала, плакала, не переставая. И все равно надеялась. А потом одна медсестра подарила ей маленького котенка. Сказала, это ангел для вашей дочки. Он будет хранить ее жизнь.
- Так и сказала? – нахмурился Марек.
- Да, - просто ответила Соня. – И я выжила. А котик... мама назвала его Франц... он, и в самом деле, меня хранил. Когда я болела, не вылезал из моей постели. И всегда ложился на больное место. Защищал меня от собак. Однажды разогнал целую стаю! И ты бы его видел – огромный рыжий шар, шерсть на загривке торчком, когти выпустил, шипит, воет... Настоящее чудовище. Они, псы эти, поджали хвосты и разбежались. Большие дикие собаки испугались кота! В другой раз я уронила на себя тяжелую китайскую вазу. Знаешь, такая, напольная, фарфоровая. Но у нас она почему-то стояла на комоде. Она бы меня точно убила, эта ваза, или покалечила. Но Франц бросился ко мне, прямо-таки сбил с ног, и мы оба отлетели – в другую сторону. Только осколками нас немного осыпало. Вот, у меня до сих пор шрам на щеке.
Марек осторожно коснулся тоненькой полоски на ее коже.
- Да разве это шрам!
- Могло быть гораздо хуже, - вздохнула Соня. – Если бы не Франц... Он, как нянька, за мной всюду ходил. Даже мое первое слово было не «мама» и не «папа», а «мяу»!
Марек рассмеялся.
- Но кошки не говорят «мяу». Это звукоподражательное...
- Знаю, знаю. Но только представь себе. Франц меня вырастил. Он мне и отец, и мать, - говорила она сбивчиво, горячась. – Нет, конечно, маму и папу я тоже люблю... Очень... Но Франц...
- Ну, хорошо, - улыбнулся Марек. – Мне уже не терпится познакомиться с этим героем. Надеюсь, мы понравимся друг другу. Но, я не понимаю, чего ты боишься?
Соня откинула герань от лица, так резко, что чуть не выдернула ее с корнем.
- Он хранил мою жизнь – с самого начала. И она закончится с его смертью. Францу сейчас девятнадцать лет. Кошки дольше не живут. Год или два ему осталось, не больше. А значит, и мне тоже.
Марек помолчал.
- И ты веришь в эти глупости? – спросил, наконец.
- Да, звучит нелепо. Но, знаешь, верю. И дело не в семейном предании. Не только в нем. Между нами – между мной и Францем – всегда была какая-то мистическая связь. Когда я заболела воспалением легких – он чуть не задохнулся. А когда Франц однажды сломал лапу – я вдруг начала хромать. У нас и боль, и радость – все было на двоих. Мы, наверное, родились в один день. И в один день уйдем.
«Ну, это уже полная чепуха!» - хотел воскликнуть Марек, но осекся и молча обнял Соню, и, прижав к себе, заглянул в глаза.
- Сколько бы лет ни осталось – они все наши, - сказал он тихо. – И потом... Может, ангелы живут дольше, чем обычные кошки?
- Да... – девушка кивнула, улыбаясь сквозь слезы. – Может быть.
- Пойдем в дом? – предложил Марек. – У меня от этой герани уже голова разболелась.
Все так же, обнявшись, они поднялись на крыльцо. Из открывшейся двери брызнул теплый свет и вышел – юной хозяйке навстречу – большой рыжий кот. Задрав трубой пушистый хвост, он потерся о Сонины ноги и сурово взглянул на ее спутника, словно вопрошая:
- А ты кто такой? Ты не обидишь мою любимую девочку, правда? Только попробуй ее обидеть! Будешь иметь дело со мной!
Он даже когти выпустил, словно играя, но, по напряженно выгнутой кошачьей спине и чутко стоящим ушам Марек понял – хвостатый ангел не шутит.
Парень выдержал взгляд ярко-зеленых, как ягоды крыжовника, глаз кота и чуть заметно кивнул. Мол, не беспокойся, Франц. Все будет хорошо.
Тревога слепа, а у любви зоркие глаза. Прав оказался Марек, и рыжий Франц прожил в их доме не год-два, а целых восемь с половиной лет. До такой глубокой старости обычно не дотягивают коты. Он даже успел понянчить хозяйского сына, как верный пес, следуя за ним повсюду и оберегая от любой опасности. Он учил крошку-Эрика ползать. Ловил для него ящериц, кротов и землероек (несчастных зверьков Соня со вздохом вынимала из кошачьих зубов и, чуть живых, выпускала подальше, в кусты). Катал его машинки, легонько толкая лапой. Приносил ему мячики. Спал в детской кроватке, прижимаясь к голове мальчика меховым бочком. Уходить из дома, оставляя малыша на попечении кота, вообще-то, не принято, но, это же Франц... Его странная душевная связь с хозяйкой не ослабла, нет, но он, словно добрый ангел, простер невидимые крылья над всей семьей. И беды обходили стороной уютный маленький дом под черепичной крышей.
Все хорошее когда-нибудь кончается. Поздней осенью, когда темные, голые деревья в саду мокли под холодным дождем, рыжий кот простудился и занемог. Он лежал на коврике у батареи и тяжело дышал, провожая мутным взглядом своих дорогих людей, и как будто не узнавал их. Врачи разводили руками – старость, организм изношен. Ничего сделать нельзя.
Соня в тот год ждала второго ребенка, девочку, и радовалась, предвкушая счастливую возню с малышкой, покупала крохотные розовые ползунки и костюмчики, шапочки и кофточки, украшала новую детскую комнату. Болезнь Франца словно окатила ее ледяным душем. Соня побледнела, погрустнела и замкнулась в себе. С каким-то отчаянным упорством она ухаживала за котом, давала лекарства, поила его из шприца, готовила какие-то особые вкусные паштеты, которые, впрочем, отправлялись позже в мусорное ведро почти нетронутыми. Понимая, о чем она думает, Марек старался как-то расшевелить жену, утешить... но та лишь пожимала плечами и отворачивалась, равнодушная ко всему и всем, кроме умирающего кота и растущей внутри нее самой жизни. Только раз, устав от беспокойных расспросов мужа, Соня прошептала:
- Я каждый день молю Бога, чтобы она успела родиться.
Марек хотел ответить мягко, но неожиданно для самого себя разозлился – не на любимую, а на ее страх.
- Конечно, успеет! И проживет долгую, счастливую жизнь. И мы с тобой тоже.
Соня опустила глаза. Ее губы слегка шевельнулись.
- Что? – наседал на нее Марек. – Да или нет?
- Не знаю, - прошептала она.
- Да что ты вбила себе в голову? Что за ерунду? Даже твоя мама сказала, что это ерунда, дурацкие предрассудки. Я говорил с ней вчера.
Соня молчала.
- Милая, мне очень жалко Франца. Я успел к нему привязаться. Но его время, наверное, пришло. Он и так долгожитель среди котов, хоть в книгу рекордов Гиннесса его записывай. Но мы-то тут при чем? Мы молоды и здоровы. У нас растет сын, а скоро будет еще и дочь. Пожалуйста, перестань себя доводить. Лучше придумаем для малышки имя, а? Может, назовем ее в честь твоей бабушки?
Но Соня молчала и до крови кусала губы.
Вечером у нее начались схватки, а к утру на свет появилась долгожданная Кристина, миниатюрная и очень красивая, с тонкими бровями и легкими, как золотой пушок, жидкими волосиками на затылке. И всякий, кто ее увидел, непременно сказал бы, что она – копия своей покойной прабабушки. В тот же миг, как новорожденная девочка огласила палату приветственным криком, сердце верного Франца пропустило один удар... и еще один...
К возвращению дочери из больницы родители Сони украсили крыльцо розовыми и белыми воздушными шарами. Наполненные гелием, шарики толпились над лестницей, натягивали веревки, словно желая оторваться от перил и улететь высоко в небо. Да и день выдался неожиданно светлый и солнечный, какой-то неуместно весенний, как будто сама природа праздновала вместе с людьми появление нового человека. Но лица близких выглядели смущенными и печальными. Соня вышла из машины с белым свертком в руках. За ней – такой же смущенный – последовал Марек.
- Где Эрик? – спросила она.
Мама виновато улыбнулась.
- В детском садике. Очень ждет сестренку.
- Что такое? – Сонин взгляд заметался от матери к отцу, потом – к мужу. – Почему вы так смотрите? Франц! Что с Францем?
- Он ушел... – сказал отец. - Ушел из дома.
- Как ушел? – растерялась Соня. - Куда ушел? Он же не вставал? – и с внезапной надеждой. – Ему стало лучше?
- Его уже пять дней никто не видел.
Соня пошатнулась. Провела ладонью по лицу, словно стряхивая с глаз свой самый страшный кошмар.
- Подержи, - попросила она мужа и, передав ему ребенка, побежала вокруг дома, выкликая имя кота.
- Франц! Франц! - остановилась, задрав голову... и вдруг по ее лицу раплылась счастливая улыбка. – Вот же он! Франц!!! Фра-а-а-анц! Зачем ты туда забрался, дурачок? Спускайся скорее, иди сюда, я здесь! – замахала она руками.
Крохотная фигурка кота на крыше – на самом коньке – не шелохнулась, не изменила позы, не повернула головы.
- Франц?
Сонины плечи опустились. Она долго смотрела, прищурившись, уже не улыбаясь, а когда повернулась к близким, на щеках ее блестели мокрые дорожки от слез.
- Марек? Это ты сделал?
- Что? – прищурился он из-под руки.
Солнце било в глаза. Но и сквозь яркий свет ему удалось разглядеть, что кот на крыше – не что иное, как глиняная декоративная фигурка, обожженная под цвет черепицы. Странно, но она и в самом деле походила на сидящего Франца. Неудивительно, что Соня обозналась.
- Папа? Мама?
Но и родители изумленно пожимали плечами.
- Марек! – снова накинулась она на мужа. – Зачем? Зачем, скажи! Кого ты хотел обмануть?
- Это не я! – защищался тот. - Клянусь тебе, я сам его впервые вижу! Ей Богу!
Она плакала, горько и безутешно, как несчастный, брошенный всеми ребенок, в один момент лишившийся самого дорогого – любви, защиты, дружеского и материнского тепла. Потом, неуверенно оглянувшись на своих родных, покачала головой, взяла из рук мужа сладко сопящую дочку и пошла в дом.

Они и сейчас любят гулять по вечерам – Марек и Соня – взявшись за руки и скользя взглядами по верхушкам деревьев. Брести мечтательно и неторопливо, доходя до перекрестка и опять возвращаясь, взад и вперед по длинной-длинной улице. Особенно ясными летними вечерами, когда огненный солнечный диск медленно опускается за пушистую от мелких розоватых облачков линию горизонта. Рыжее небо. Рыжая черепица на крыше отливает червонным золотом. А на ней рыжий кот словно изготовился к прыжку. Вот сейчас он изловчится и покатит солнце, как большой мяч, куда-нибудь за дальний лес.
- Смотри, он как живой, - говорит Соня. – Он и есть живой, только по-другому.
Марек молча и сильно стискивает ее руку.
- Знаешь, - грустно усмехается Соня, - я ведь думала, что вы, как в том рассказе про последний листок, поставили на крышу глиняную фигурку. Чтобы успокоить меня. Заставить жить. Ты клялся и божился, но, может быть, папа? Я была и вне себя от горя, и зла на вас, и растрогана одновременно. А потом я поняла... что вы тут ни при чем. Что Франц – настоящий. Он выбрал себе это тело взамен старого, чтобы оставаться с нами. И он будет хранить нас до самого конца, и наших детей, а может, и наших внуков.
Марек молчит, улыбается и задумчиво кивает. Он знает, ангелы не умирают, как не умирает любовь. Даже если они – всего лишь коты.
Солнце садится. И тогда кажется, что Франц сидит очень высоко, там, где далекие ночные светила парят в темноте серебряными каплями и прозрачный серпик луны тает, как леденец в чае, растворяясь в сером ночном тумане.
А еще говорят – но это не точно – что когда весь поселок погружается в глубокий сон, глиняный кот Франц одним упругим прыжком отрывается от крыши и резвится среди звезд, подбрасывает их и ловит, и гоняет по небу, как гонял по дому разноцветные мячики – когда-то давно, в иной своей жизни.

Однажды, спускаясь по Фридрихгассе от автобусной остановки к ботаническому саду, я заметил красивую женщину в окне. Одетая в ярко-голубое платье, с голубой лентой в светлых волосах. И почему-то казалось, что такого же цвета ее глаза. Хотя окно находилось на третьем этаже, а я еще не подошел достаточно близко, и лица было не разглядеть. Но мне чудились аристократически бледные, и даже чуть впалые щеки, тонкий, словно фарфоровый нос и мягкие губы – не уродливые, накачанные силиконом, а пухлые и невинные, как у ребенка. Она немного напоминала одну мою старую знакомую, только совсем юную, тонкую по-девичьи, легкую, как весенний ветерок. Нет, не думать, приказал я себе, забыть и не вспоминать. Не называть ее имени – как всуе не поминают черта. Это не та, другая, просто похожа. А потом приблизился и, всмотревшись как следует, понял, что не прекрасная девушка сидит задумчиво, опершись локтем на подоконник, а ростовая кукла, манекен с гладкой маской вместо лица и пустым взглядом невидящих глаз.
«Сгинь», - прошептал я беспомощно и сплюнул себе под ноги. Надо же так ошибиться! Но она, конечно, не сгинула, а продолжала все так же торчать в оконном проеме, не двигаясь, не дыша и не меняя позы. А слева и справа от нее, сверху и снизу, во всех окнах, за каждой занавеской – притаились ей подобные. Стекловолоконные, деревянные, каучуковые, фарфоровые – бездушные и холодные. Я не мог на них смотреть и побрел дальше, низко опустив голову. Безлюдная улица хрустела ослепительной белизной. Тротуары, словно свежевыстиранные и накрахмаленные бинты, размотались бесконечными рулонами и тянулись через весь город. От них веяло морозом и одиночеством. Я возвращался домой – в единственное в мире теплое и надежное место. И в то же время, чудилось мне, с каждым шагом удалялся от него.
Не помню точно, когда все это началось, но думаю, что полтора года назад, в самый разгар лета. Я имею в виду дурацкую моду на заоконных манекенов. Поначалу я не обращал на них внимания. Куклы и куклы. Мало ли чем глупцы украшают свои квартиры. Когда-то на подоконники ставили цветы или зажигали светильники. Лампочки и свечи согревали сердца путников, а живые огоньки гераней радовали глаз. Теперь отовсюду таращились застывшие фигуры. Они сидели или стояли, поднимали в приветствии руки или держали в них мягкие игрушки, веера, раскрытые книги, щеголяли в зной мехами, капюшонами, разноцветными шарфиками или выставляли напоказ бледную пластиковую наготу.
Асфальт дышал раскаленным гудроном, плавился и блестел, как черная вода. Над ним, словно прозрачный пар, поднималось дрожащее марево. Утомленные жарой, люди сидели по домам. Машины – и те попрятались в душные гаражи. В один из таких июльских дней я и встретил Таю.
Я участвовал в литературных чтениях. Декламировал свои стихи со сцены нашего маленького клуба. Народу собралось, наверное, человек десять, и большинство сгрудились на галерке. Я даже не понял, зачем эти люди пришли, потому что выступающих они не слушали, да и, пожалуй, не видели. А она сидела в первом ряду – очень красивая блондинка в чем-то шелковом, серебристо-голубом, наверное, как и все мы, взмокшая от пота. Но об этом как-то не думалось, наоборот, в складках ее струящейся блузки взгляд отдыхал, словно погружаясь в прохладную воду. «Вот это дама!», отметил я мельком. Назвать ее просто симпатичной женщиной у меня не повернулся бы язык. А впрочем, мне было не до нее. Я волновался. Строчки разбегались и распрыгивались, как вспугнутые кузнечики. Я жалел, что не взял с собой листка со стихами. И пусть всем безразлично, никто бы и не заметил пропущенных слов или сбитого ритма – я не хотел заикаться и краснеть, стоя на сцене. А кроме того смутно ощущал, что это не просто выступление, что еще немного – и случится чудо. Знаете, бывает такое предчувствие... Как будто в небесах что-то сдвинулось и открылось крохотное окошко.
Она вздрогнула, когда я представился. А может, я вообразил это себе уже после – когда все стало ясно и все было кончено. Одно помню точно – ее глаза словно вцепились в меня и не отпускали до самого последнего слова. Она ловила каждую мою интонацию, как меломаны ловят, должно быть, каждую ноту любимой мелодии. А после чтений подошла ко мне.
- Здравствуй, Алекс, - сказала она, запросто, точно старому приятелю, привстав на цыпочки и заглянув прямо в душу. И добавила со счастливой улыбкой. – Я всегда знала, что в душе ты – поэт.
Странное начало знакомства, не правда ли? Я стоял на ступенях клуба, подставив лицо заходящему солнцу и жмурясь на его зыбкую огненную корону. В голове еще звучали свои и чужие стихи, мысли скакали и до дурноты хотелось пить. Так что она застала меня врасплох.
- А вы... ты... – пробормотал я, потирая ладонями пылающие щеки.
- Это же я – Тая! – засмеялась она.
- Тая? – повторил я оторопело.
- Ну да!
Удивительное имя, подумал я. Как будто тает на языке. И в то же время есть в нем что-то дерзкое. А может, и не в имени вовсе, а в осанке, во взгляде, в повороте головы. В том, как Тая со мной заговорила? Не люблю церемонии, но даже для меня обратиться к незнакомому человеку на «ты» – чересчур странно. И все же мне понравилась ее открытость и сердечность, и та легкость, с которой шикарная белокурая красавица стирала границы между нами.
Помню, когда-то давно, наверное, еще в пору незрелой юности, отец дал мне мудрый совет. Всегда слушай, с чем человек к тебе подходит. Вникай и запоминай. После может быть много патоки, тумана, сказок, блуждания по кривым дорожкам, обмана и самообмана. Но самая первая фраза – это почти всегда правда. Но я не слушал. Я видел только восхищение в ярких серо-голубых глазах и сахарную прядь, пронизанную солнцем, распавшуюся на отдельные волоски – и каждый сверкал, будто нить накаливания. Тая была словно вся окутана светом и радостью. Так сияет небо погожим майским днем. Я не мог отвести от нее взгляда, очарованный и польщенный ее искренним восторгом, настолько, что и сам внутри потихоньку начинал светиться. Неловкость моего выступления забылась. Я почувствовал себя если не гениальным, то во всяком случае, очень талантливым. А главное – понятым и принятым.
- Пойдем куда-нибудь? – предложила Тая и взяла меня за руку.
Мы медленно побрели по раскаленной улице, беседуя о моих стихах. Я и не догадывался прежде, что в них можно отыскать столько смысла. Писал, что Бог на душу положит, то есть, что попало. И даже не всегда в рифму. Но слушая Таю, я верил, что стихи приходят с небес. Как дождь, как ветер, как солнечный свет... Все, что посылает нам природа, исполнено глубочайшей истины, думалось мне. Огнедышащий закат лил нам под ноги прозрачную кровь, отчего тротуар казался мокрым и скользким.
- Давай уедем куда-нибудь, - предложила она, когда мы оба сидели за столиком в маленьком летнем кафе. Тая – с бокалом апельсинового сока. А я – со стаканом минералки. Мы заказали и сэндвичи, но есть не хотелось. – Туда, где нет этих адских закатов. Каждый – как предвестник страшной беды.
Она поежилась.
- Знамение? – переспросил я рассеянно. – Да ладно тебе. Вечер, как вечер. Это из-за жары солнце такое красное. Вот увидишь, все будет хорошо.
Мне хотелось снова поговорить о стихах, и я старался побыстрее заболтать ее страхи.
- Ненавижу это место, - сказала Тая. – Здесь всегда или слишком жарко, или слишком холодно. Этот город не приспособлен для жизни. Он, как огромный дракон, пожирает наши души.
В странном закатном свете ее волосы казались оранжево-алыми, а голубая блуза, напротив, пожухла, как осенний лист, стала невзрачной и серой. Бледное лицо раскраснелось.
- Кто из нас двоих поэт? – усмехнулся я. И, желая перевести разговор на другую тему, спросил. – Как ты думаешь, почему на чтения пришло так мало народу?
- Мало? – она тревожно огляделась. – А где ты видишь людей, Алекс? Или ты еще не понял?
- Что я должен понять?
- Что здесь давно уже никого нет.
- Куда же все подевались? – спросил я, скорее в шутку, чем серьезно.
Но улицы и в самом деле оставались пустынны. Никто, кроме нас, не сидел за столиками в кафе. Никто не проходил мимо. Только слабый горячий ветер мел по мостовой красноватую пыль, окурки и мелкие бумажки, и далеко, в чьем-то дворе, хрипло лаяла собака.
Тая пожала плечами.
- Разъехались. Умерли. Впали в летаргический сон. Я не знаю! Давай и мы с тобой уедем – пока еще живы!
Что ж, наверное, именно в эту минуту я почувствовал, что готов уехать с ней хоть на край света. Не раздумывая, налегке, оставив прошлое позади. То была, пожалуй, не любовь – скорее, предвосхищение любви, хрупкое и нежное, как цветочный бутон. Чувство, еще не набравшее силу. Но обещание этой силы уже струилось по жилам, сверкало в каждом глотке воды, в брызгах солнца на ресницах Таи.
Мне часто снится один и тот же сон. Я прихожу на вокзал и сажусь в первый попавшийся поезд. И еду, вернее, собираюсь доехать до станции «Счастье». Но ее никак не объявляют. Поезд несется сквозь поля и лес, и незнакомые, чужие города. И кончается день, за окнами вагона темнеет, и, как звезды в ночи, в сплошной черноте загораются огни. Потом и они гаснут... Я просыпаюсь, разочарованный, и понимаю, что такой станции просто нет на свете. Нет ни поселка, ни города с похожим названием. Ни даже крошечной деревеньки или одинокой фермы. А если и есть, то там не останавливаются поезда.
Настойчивое желание новой подруги куда-нибудь уехать пробудило во мне нечто тайное, какую-то едва осознанную тоску из моего сна. И даже подумалось, что, может быть, если отправиться в путь вдвоем, поезд не проскочит мимо станции? Да, я почти поверил, что счастье возможно. Опасная иллюзия.
- В этих манекенах есть что-то зловещее, да? – сказала она в другой раз.
Это случилось три недели спустя после нашей встречи в литературном клубе. Мы только что провели вместе восхитительный день, а вслед за ним – восхитительную ночь, полную тепла и ласки, и новых, потрясающих откровений. А утром, позавтракав с моей любимой вдвоем, я пошел провожать ее домой. Нам обоим нужно было на работу, но, отправляясь ко мне накануне, Тая забыла захватить с собой какие-то документы.
- В манекенах? – переспросил я озадаченно. – А что в них такого?
- Ты ходишь как будто с закрытыми глазами и ничего не видишь, - сказала Тая и тихо вздохнула. – Посмотри вокруг, Алекс. Наш город, как осиротевший дом, полный детских игрушек. А играть в них некому.
- Как же некому? А мы? – улыбнулся я, пытаясь перевести все в шутку.
Я был счастлив и не замечал ни дурацких кукол в окнах, ни жары, ни удушливой пыли, ни мусора под ногами. Но Тая смотрела серьезно и строго.
- Не смешно, Алекс. Ты просто не понимаешь.
- Чего я не понимаю?
- Ничего.
Может, она и хотела в тот раз что-то объяснить, но мы оба торопились. И разговор прервался. Еще одна дверь закрылась перед нами. Совсем крошечная дверка, за которой, возможно, и не находилось ничего важного. Но недомолвок становилось все больше. Оборванного, недосказанного, серым дымком повисшего в воздухе между нами.
- Обними меня, - жарко шептала Тая мне в ухо, когда мы оба лежали, тесно прижавшись друг к другу на моем узком диванчике под простым байковым одеялом. – Вот так, крепче... Еще крепче. Я так когда-то об этом мечтала...
- Я так много раз представляла себе нашу встречу, - говорила она, невесомыми пальцами касаясь моей щеки. – Из года в год... В мельчайших подробностях. Я столько раз тебя встретила, что, кажется, мы и не расставались никогда.
О чем это она, думал я лениво, погружаясь в благостный сон. Мы знакомы без году неделя. Вероятно, Тая следила за моими публикациями в сети. И представляла себе – меня, мой образ, склеенный из метафор и рифм, из лирики, философской поэзии и пейзажных зарисовок. Из страданий и радости. Надо же... А я и не знал. Это странное чувство, когда кто-то ходит за тобой, как тень, считывает твои мысли, болеет твоей болью, плачет твоими слезами. Нет, я вовсе не самоуверенный графоман и цену своим стихам знаю. Они не плохи, но не так уж и хороши. Не настолько, чтобы сразу влюбиться. Но ведь бывает и так, что между двумя душами натягиваются невидимые струны, тонкие и чувствительные, как паутинки. Каждое новое слово, каждая строка заставляет их содрогаться и трепетать. И рождается музыка. Ее слышат лишь двое, те, что связаны и сонастроены. А порой – только один, а другой – и ведать не ведает, что кому-то он свет в окошке, разве что во сне ловит замирающие отголоски чьего-то соло. Это небесная гармония. Мелодия любви.
Воспоминания плывут, как листья по реке. Их не остановить, не сгрести к берегу, не выловить из воды сачком. А если утонут, я знаю – станет только хуже. Они лягут на дно, и это будет уже навсегда. Вся твоя жизнь прокатится над ними, темнея с каждым годом, теряя прозрачность и свет. Нет, пусть лучше уплывут, пусть их унесет вода.
Осень укутала мир серыми тучами, а зима подсластила хрустким морозом, забелила, как сахарной пудрой, мелким, колючим снегом. Самый убогий домишко, еще неделю назад сырой и темный, превратился в хрустальный дворец. Обросший ледяными сталактитами город выглядел сказочно, и мы с Таей гуляли по нему до темноты, до золотых фонарей. Нас не смущало, что улицы пусты.
Кажется, не далее, чем в прошлом году, с ледяной горки у моего дома катались малыши – неуклюжие в своих меховых шубках, похожие на пушистых зверят. Их озябшие мамы прятали подбородки в теплые шарфы и лисьи воротники. А сейчас? На горке, нетронутый, лежит снег. Тротуары никто не посыпает ни песком, ни солью, потому что некому скользить и падать. И только мы с Таей идем и скользим, и хватаемся друг за друга, чтобы не упасть. Зима для нас двоих.
Судьба тонкой иглой вышивает на ткани бытия причудливые узоры. Один неверный стежок – и кто-то произнес неверное слово, кто-то не встретил кого-то, прошел мимо, посмотрел в другую сторону. Наша любовь, как яркая летняя бабочка, не пережила холодов. Оставалось два дня до рождества. Мы купили на базаре маленькую елочку, одну на двоих, и понесли ее ко мне домой - наряжать. Погода с утра стояла какая-то мутная, с линялого неба, не переставая, сеялась мелкая белая крупа, таяла на щеках и на шее, забиралась в рукава и под воротник. И таким же мутным было у меня настроение. Не знаю почему. Обычно я с нетерпением ждал зимних праздников. Сама природа в это время, казалось, наполнялась волшебством. Фонари светили мягче, и снег шел крупными, пушистыми хлопьями, похожими на бабочек, и ветер стихал – разве что пустит белую змейку по дороге или шевельнет обледенелую ветку. И та прозвенит робко, как хрустальный колокольчик. Я наслаждался этими чудесными днями, а еще больше – вечерами, морем разноцветных огней, перемигиванием елок в окнах и мерцанием рождественских гирлянд. Но только не в том году.
Меня мучила непонятная тревога. Возможно, виной тому были слова Таи. Я нес елочку на плече, упакованную в сетку, словно плененную красавицу, связанную по рукам и ногам.
- Подвесишь ее к потолку? – со смехом поинтересовалась Тая.
- Как это? – не понял я. – Зачем?
- Ну, как же... Как делали твои родители. В детстве. Ну, помнишь, ты мне рассказывал?
- Нет, - ответил я честно, - не помню. А для чего подвешивать елку к потолку?
- Ну, чтобы кошка не достала.
- Кошка?
- Это шутка, Алекс! Расслабься! – улыбнулась Тая и пихнула меня локтем в бок.
Но я видел, что она не шутит. Мы, до той минуты прекрасно понимавшие друг друга, как будто заговорили вдруг на разных языках. У меня не очень хорошая память. И от жизни в родительском доме в голове остались лишь какие-то обрывки разговоров, картинки, отдельные эпизоды. Одно я знал наверняка – у нас никогда не было домашних животных. А подвешенная к потолку елка – это, вообще, какой-то сюр.
«Она сочинила меня, - билась в сознании глупая мысль. – Придумала мне прошлое, характер, привычки... Даже кошку!» И вроде бы, ничего особенного, мы все сочиняем друг друга, так или иначе. Но я любил Таю, а для любимого человека так хочется быть настоящим. Самим собой. А не выдумкой, не фантазией, не книжным героем.
К вечеру странный разговор почти забылся. Мы наряжали елку большими синими шарами – и каждый отражал наши тусклые, искаженные лица. Я заметил, что Тая смотрится в них с отвращением.
- Как меняются люди, - произнесла она задумчиво, цепляя на ветку очередной шар.
- Что ты говоришь? – удивился я.
- Ты был совсем другим, веселым, шебутным... Обожал розыгрыши, вечеринки, все яркое и блестящее. А на елку вешал, что попало. Разноцветные игрушки, лампочки, гирлянды, мишуру, серебряный дождик... И чем больше – тем лучше. Чтобы все светилось, переливалось и сверкало... А сейчас – эти скучные шары.
- Да что с тобой сегодня такое? – нахмурился я. – Чем ты не довольна? Не понимаю. Нарядить елку одинаковыми шарами – стильно. А мишура – это безвкусица. Мне такое никогда не нравилось.
«Ну что мы спорим из-за ерунды, - мелькнуло в голове. – Портим друг другу праздник. Глупо-то как. Ну какая в самом деле разница, чем украсить елку?»
Тая виновато пожала плечами.
- Да Бог с ними, с шариками. Не в них дело. Это просто деталь, мелкий штрих. Но... ты только не обижайся, милый... иногда мне кажется, что ты не тот Алекс.
- Что значит – не тот? – спросил я растерянно.
Она подняла голову и посмотрела на меня – совсем иначе. Не как раньше. Внимательно и... как-то отчужденно, что ли, словно на незнакомца.
- Ты и внешне изменился. Конечно, почти двадцать лет прошло. Все меняются с возрастом. И я тоже. Но в тебе как будто вообще ничего не осталось от того мальчишки, с которым я дружила когда-то. От моей первой и единственной любви... – Тая отвела глаза, скользнула взглядом по злополучной елке и снова заговорила. – Когда мы впервые встретились после долгой разлуки, в тот день, в клубе, у меня и сомнений не возникло. Я просто очень обрадовалась. Ты ведь тогда как в воздухе растворился. Я думала, уехал из города. Или какая-то беда случилась. Чего я только не передумала. А тут – стоишь, живой, и читаешь стихи. Я еще вижу не очень хорошо, но очки не люблю носить. К чему эти стекла на глазах, когда зряче одно лишь сердце! И мое сердце потянулось к тебе, узнало. А все остальное уже не имело значения. Я была счастлива! Так счастлива, как, наверное, никогда в жизни. Но, - прошептала она, - чем дольше мы вместе, тем чаще у меня возникает очень странное чувство... Нет, прости, прости... это я себя накручиваю!
Моя рука застыла в воздухе. Я глубоко вздохнул и положил синий шар в коробку.
- Погоди, Тая... а разве мы с тобой дружили? Когда это было? – спросил я самое глупое, что только можно было спросить.
Ведь и сам понимал, что никогда. Ее зрачки расширились, так, что поглотили всю радужку.
- Мы учились в одной школе, Алекс, - сказала она совсем тихо, - в гимназии, у старой водокачки. И жили по соседству. Я в левом крыле, а ты – в правом, и ходили друг к другу в гости через балкон. Ты забыл, да?
Я покачал головой.
- В детстве я жил за границей. Мой отец в то время работал в консульстве, в Норвегии. Там я и ходил в школу. А сюда приехал после ее окончания. Ты меня с кем-то спутала, Тая. С моим тезкой, очевидно.
Она отшатнулась. Отступила на шаг.
- Ты! – не сказала – выплюнула.
Никогда не забуду ее взгляд. Тая смотрела на меня, как на лжеца. Как будто это я обманывал ее, притворяясь кем-то из прошлого, а не она напридумывала вокруг моего имени Бог знает каких историй.
У меня внутри было пусто.
- Очнись! – произнес я резко. – Мне-то откуда знать, кем ты меня считала?
Тая вздрогнула.
- Да, прости. Ты прав... Алекс, мне надо подумать... – говорила она, пятясь к двери. – Я не могу сейчас... Мне надо побыть одной.
«Остановись, - хотелось мне крикнуть. – Скажи, что это было, но прошло. Скажи, что ты меня любишь. Меня! А не того, другого. Не эхо своих детских снов».
Тая наощупь, как слепая, ухватилась за дверную ручку, рванула ее на себя – и выбежала вон. Я не бросился за ней – в этом уже не было никакого смысла – а медленно и тщательно развесил на елке оставшиеся шары. Отряхнул ладони от налипшей хвои, убрал в шкаф пустые коробки, и только потом, накинув пальто, вышел на улицу.
Тускло горели фонари сквозь летящий снег. Подсвеченные желтым крупные морозные хлопья напоминали осенние листья, и снегопад казался листопадом. Я медленно брел по белой дороге, оставляя за собой зыбкую цепочку следов, которая, спустя пару минут, исчезала. И думал, что, может быть, Тая еще здесь – притаилась за снегом, за полумраком, стоит тихо, как цапля в тростниках, не двигаясь и едва смея дышать. Но сколько я ни вглядывался в туманное мелькание – дальше, чем на пару шагов ничего не мог рассмотреть.
«Кто сделал это со мной? - спросил я себя. - Кто превратил меня в призрак чужого прошлого? Ведь я живой, настоящий. У меня в груди не кусок льда, а теплое человеческое сердце. Оно хочет любить. Но вокруг совсем никого нет».
Я шел, не разбирая пути, сворачивая в незнакомые переулки, петляя, как заяц в зимнем лесу. Я, наверное, давно уже заблудился, а впереди все маячила тень Таи, и никак не получалось ее догнать. Я не чувствовал ни рук, ни ног. Мороз леденил щеки, жесткой снежной ладонью разглаживал лицо, превращая его в застывшую маску. Внутри усиливался холод – и снаружи усиливался холод. Вот тогда я, наконец и понял, почему в окнах так много манекенов, а на улицах так мало людей.

Она как будто чувствовала что-то, не хотела меня отпускать. Цеплялась за рукав, как упрямая камнеломка хватается за скалы, противясь жестокому ветру. С трогательной настойчивостью заглядывала в глаза.
Все сущее хочет жить. Дышать воздухом. Протягивать к солнцу листья, ветки или ладони. И мы ни о чем другом не мечтали, ничего иного не просили у судьбы. Просто жить и быть вместе. Я, моя жена Мириам и малышка Тая.
Но и ветер, и солнце – что они такое? Дары небес... Разве не так? Но я помню, как мама учила меня в детстве, что любой дар – от щедрости Господней. Дары бывают разные, не только добрые, но и злые. И если одни мы станем принимать с благодарностью, а другие – отвергать, кем сами мы будем в глазах Всевышнего? Достойными его милости детьми? Или неразумными чужаками, не имеющими права обитать на прекрасной Земле?
- Ну что ты, - утешал я Мириам. - Это же ерунда... это просто ветер. Не чума, не кислотный дождь, не огонь с неба.
- Тогда мы пойдем с тобой!
- Кто, ты? – я опешил. – А если с нами что-нибудь случится? Тая не сможет одна! Она совсем еще крошка!
- Я сказала – мы, - отрезала Мириам. – Мы обе. Я привяжу малышку к себе полотенцами – крепко-крепко. Если нас унесет – то всех троих. Я не хочу с тобой разлучаться, - всхлипнула она. – Не могу. Мне страшно. Я сойду с ума в одиночестве!
- Не сойдешь, - я нежно погладил ее по волосам. – У тебя есть Тая.
А за окном оглушительно выло и визжало, словно там, на просторе, собралось никак не меньше тысячи лис – голодных, испуганных, возбужденных. Стены содрогались от резких ударов. Но я знал, что наш дом выстоит. Он построен на совесть.
Мы пережили бы этот сезон ветров, если бы не поломка на микро-ГЭС, питавшей энергией весь наш крошечный поселок. Да что там, поселок, одно название. Шесть плоских, вросших в каменистый грунт строений, и каждое - неприступная крепость, убежище стойких. В каждом – глубокий погреб, заполненный провизией, стены, толщиной в метр, и люди, сросшиеся сердцами. Под крышами домов – любовь и уют, а снаружи беснуется стихия.
- Ну как мы без электричества, ну, сама подумай, - ласково убеждал я жену. – Будем сидеть в темноте и грызть сухую крупу? Ну ладно, мы бы как-нибудь обошлись. А Тая? Она и так слабенькая... Ей надо хорошо питаться. Мыться в горячей воде. Ты же не хочешь простудить малышку?
- У нас есть консервы, - нерешительно сказала Мириам. – А воду можно согреть на свечах.
- Ты шутишь?
Она опустила руки.
- Но почему ты?
- А кто? – я пожал плечами. – Кто пойдет вместо меня? Одна из пяти древних старух? Два глубоких старика, которые и на ногах-то еле стоят? Женщина на сносях? Малые детишки? Может быть, доктор? Но он один у нас. Починить электростанцию – ничего сложного. Там, наверное, что-то попало в турбину. Или подшипник надо заменить... Я смогу. И любой сможет... если нет ветра. А доктор у нас один.
Жена стояла, бледная, глядя мимо меня в затянутый паутиной угол, где копошилось что-то темное – дурные предчувствия, страхи, я не знаю, что. Испуганная Тая завернулась в ее подол и повисла в нем матерчатой куколкой. Обычно мы смеялись над ее проделками, но сейчас было не до смеха.
- Почему мы живем здесь? – спросила Мириам беспомощно. – Что это за место такое, проклятое?
Я только покачал головой, не зная, что сказать. Дерево не спрашивает, почему оно растет на горе. Пока в корнях есть сила, а ствол крепок – оно будет тянуться к солнцу.
Я привязал к себе сумку с инструментами, несколько раз обмотав скрученную жгутом простынь вокруг тела, надел защитные очки и осторожно приоткрыл дверь. В щель как лезвие бритвы втиснулся воздух и полоснул Мириам по щеке. Она отшатнулась.
- Отойди! – крикнул я и, задержав дыхание, точно глубоководный ныряльщик, бросился вон из дома.
Ветер железным кулаком ударил мне в лицо и, подхватив под руки, поволок прочь, но я успел ухватиться за поручень. Удобный, шероховатый, он сам лег в ладонь и словно прикипел к ней. Поручни тянулись вдоль тропинок – от каждой входной двери к реке, текущей по дну оврага, и к домику доктора – самому большому в поселке, широкому, похожему на огромный черный пень. Он одновременно служил и больницей.
Ветер мотал меня, как тряпку. Тянул с такой силой, что хрустели суставы. Я так и ощущал себя – тряпкой, висящей на перилах. Все вокруг летело, мелькало, неслось куда-то вдаль. Пыль, сухие стебли, листья, обломки веток. Мелкие камешки свистели, как пули. Бешено вращаясь и подпрыгивая на лету, катились мимо шары перекати-поля. Встреча с ними обычно неприятна, но не смертельна. Они легкие. В худшем случае могут исколоть руки и лицо. И все же я посматривал в их сторону с тревогой. Они казались чем-то зловещим, эти почти невесомые колючие шары, чуждым и, возможно, разумным, а не просто останками сухих растений.
Очень медленно, сползая по перилам, я начал продвигаться вперед и вниз, к реке. «Это не настоящий мир, - мелькнула страшная мысль. – Это какая-то безумная симуляция. Или кошмарный сон». А может, сном было мое крохотное счастье рядом с любимой женой и дочкой Таей? А на самом деле я всегда жил на ветру – в стремительном потоке времени и событий? Да и есть ли, осталось ли в этом мире что-то твердое, не ускользающее, надежное? Что-то, кроме безжалостной силы, рвущей стальной поручень из рук?
Я уже спускался в овраг, когда нечто мягкое толкнуло меня в висок. Не камень, нет... Возможно, мышиное тельце? Маленькая птичка? Но свет на мгновение померк. Я разжал пальцы и съехал по склону к реке. По каменистому дну бежал пронизанный тускло-золотыми нитями поток, мутный от песчаной взвеси. От него веяло холодом и покоем. Пока я освобождал лопасти турбины – в них застряла очень большая рыба – на меня накатило... не знаю, как это назвать. Не оцепенение, не беспамятство... Это была и не дрема... а как будто странная задумчивость.
Мысли живут в глубоком колодце. Я упал на дно и увидел себя мальчишкой, сидящим в кафе у большого окна, а мимо по тротуару шла девушка, похожая то ли на повзрослевшую Таю, то ли на юную Мириам. Каблучки ее босоножек стучали по асфальту, а за плечами болтались две короткие золотые косички. Все безнадежнее проваливаясь в сон на яву, я смотрел на нее глазами того паренька, желая лишь одного – вскочить с места и бежать вслед уходящей мечте. Я стал им, этим мальчиком, и побежал по блестевшей от солнца улице, влившись, как в пустой кувшин, в чужое тело. Я прожил его жизнь. Женился на Мириам, правда, звали ее иначе, но, наверное, таковы правила игры – ненастоящие имена для фальшивого мира. Я почти забыл, кто я на самом деле. Пока руки делали свою работу, чинили микро-ГЭС, разум болтался так далеко, что и представить себе невозможно, где-то в другой галактике. Там, где ветер игрив, как щенок, и совсем не опасен. Где вода притворяется то дождем, то снегом, то разливается весенними лужами. Где деревья выше людей, а листва, желтея, превращается в свет – но холодный и твердый, шепчущий под ногами. Где солнце – золотая лодка, плывущая в небесах, а правит ей грустный одинокий кормчий, призванный надзирать над этим странным миром.
Нашу дочь жена назвала Лерой. Я хотел возразить, сказать, что она – Тая, но промолчал. А потом судьба разбросала нас по разным концам большой страны. Мы расстались, но не потому, что разлюбили. Просто хотели разного. Я зачем-то искал сокровища в недрах Земли. Она – читала по облакам. Мы не звонили друг другу, не писали ни письма, ни смс-ки, но золотая ниточка тянулась от сердца к сердцу, и по ней приходили послания – самые дорогие.
Лера выросла без меня и упорхнула за границу. Я так и не увидел больше свою дочь. А когда вернулся – моя любимая женщина умирала. Я держал ее влажное запястье – в котором, будто слабый огонек под стеклянным плафоном, то бился, то угасал пульс – и плакал, и звал ее по имени – ее настоящим именем. Мириам, говорил я. Мириам... Мириам... И в то же время ощущал – где-то на краю сознания – что на самом деле нахожусь в другом месте, и что над головой у меня ревет и беснуется ветер, ломая деревья, пучками срывая и унося прочь траву с камней, обгладывая скалы и опустошая все вокруг.
Когда я очнулся, прямо над оврагом висело мутное красное солнце, дымное, словно тонущее в рыжей пыли. Оно неудержимо клонилось к горизонту, а значит, я провел у реки целый день. Наверное, жена не знает, что и думать. Я выбрался из оврага и осторожно пустился в обратный путь – а душа словно разделилась надвое. И часть ее – все еще блуждала в неведомом краю, растерянная, печальная, заплутавшая среди миражей. А другая устремлялась домой, к теплой еде и постели, к ласке любимых рук и детскому смеху.
Я медленно, ощупывая ногами тропинку, продвигался по равнине – и еще издали увидел их. Две словно прилипшие к перилам тонкие фигурки посреди летящих, роящихся, закрученных в тугой смерч облаков пыли. Одна – совсем крошечная, в круглой шапочке. Другая – как согнутое ветром дерево, гибкая, но точно надломленная ожиданием, страхом, отчаянием.
- Зачем? – вскрикнул я испуганно, зная, что ветер унесет мои слова.
Но каким-то чудом они услышали, и ломкая тень рванулась ко мне, на мгновение выпустив спасительный поручень из рук. Бешеный вихрь подхватил ее – а за ней и маленькую – и обе, превратившись в шары перекати-поля, умчались вдаль.
Так я остался один. И нет, я не сошел с ума. Не знаю, что меня поддерживало. Может, сознание того, что безумцу в безумном мире выжить еще труднее? Погасить искру разума гораздо легче, чем снова ее разжечь. Я держался из последних сил, хотя порой и хотелось выть, как степной койот. Пару раз я едва не открыл дверь и не шагнул в объятия ветра. Пусть унесет меня к моим любимым. Но я знал, что стихия коварна и зла и расшвыривает людей по разным мирам. Разлучает, а не соединяет.
А может, я очень хотел дождаться весны, увидеть пчел над равниной, зелень и чистое небо. Вдохнуть полной грудью его хрустальную синь, так, чтобы голова закружилась.
Сезон ветров окончился, и солнце плеснуло яркими красками на камни и на склоны оврага. Цикломены, незабудки, маки, гвоздики, ромашки... словно из волшебной корзинки высыпались и, рассеявшись по равнине, покрыли ее искристым ковром. Земля сверкала, цвела, благоухала и переливалась всеми оттенками радуги. Я бродил по щиколотку в траве, дышал небом, солнечным светом и летучей пыльцой. И верил, что где бы ни были мои любимые – Мириам и Тая – они смотрят сейчас на то же солнце, на такие же или другие цветы... И, возможно, мы когда-нибудь встретимся – в этой или какой-то другой придуманной нами жизни.

- У каждого человека есть своя половинка. И очень важно ее найти, хотя бы перед смертью, - поучал меня один приятель, какой-то там экстрасенс.
Во всяком случае, он сам считал себя таковым. И даже принимал пациентов, правда, за небольшие деньги. Больше из любви к искусству, чем ради выгоды.
- Половинка? – переспросил я глупо. – Хм... А перед смертью-то зачем? Ладно там жениться, детей родить и вырастить. Состариться вместе. Не спорю – умереть в кругу семьи приятнее. Или хотя бы рядом с любимым человеком. Но все равно. На тот свет каждый отправляется в одиночестве и с пустыми руками. Что я, не прав?
Мы вдвоем стояли на балконе его квартиры и курили в хмурое осеннее небо. Под нами расстилался город, умытый дождем, серый и скучный, в основном двух- или трехэтажный: мокрые черепичные крыши, убогие огородики, с которых владельцы давно собрали урожай. Черные, распаханные грядки и торчащие кое-где желтоватые стебли топинамбура.
- Нет, - сказал он спокойно, - не прав. Ты просто не знаешь. Если умереть одновременно со своей половинкой и при этом держать ее за руку – то души воспарят и сольются в одну, и вместе покинут круг сансары.
Я изумленно уставился на него.
- Да откуда ты, вообще, это взял? Такого нет ни в одной религии.
- Знаю, - кивнул приятель. – Они не совершенны, как и мы сами. В смысле, наши религии. Посуди сам. Будь это иначе, все люди Земли знали бы истину и верили бы одинаково. Но это же не так. Сколько разных верований. Сколько из-за этого вражды, - он печально усмехнулся. – А ведь на самом деле все просто. Есть Бог и есть человечество. Все прочее – наши домыслы.
- Допустим, - сказал я осторожно. – А что насчет половинок? Зачем двоим соединяться в одного? И кто получится? Гермафродит, что ли?
- Не важно, - чуть раздраженно возразил приятель. – Просто человек. Как абсолют, как идея... Свободная от земных страданий душа. Главное, остановить эту дурную карусель бесконечных смертей и рождений... Жена, дети... – он потянулся и, легонько постучав о перила, стряхнул пепел вниз. Проследил за ним взглядом. – Это все майя. Вся наша жизнь как виртуал, компьютерная бродилка. Пока играешь – кажется интересно и важно. Хорошо, конечно, прожить жизнь бок о бок с любимым человеком. Это большая удача. Но гораздо важнее – с кем ты встретишь смерть.
- Как встретишь смерть, так ее и проведешь, - съязвил я.
- Представь себе. С кем встретишь смерть – с тем проведешь вечность, - сказал он серьезно и добавил. - Это знание мне открылось во сне.
А, подумал я, сон. Хорошо, что не наяву. Иначе я счел бы своего приятеля сумасшедшим. Так уж получилось, что не верю я ни в какие откровения. Во всяком случае – нам, обычным людям. Где-то там, далеко, есть и были, наверное, всякие провидцы, блаженные и пророки. Но мы с приятелем, а так же наши соседи, коллеги, родственники и знакомые – уж точно не из того теста. Ну, а присниться может все, что угодно. Любая мистическая чушь.
- Ладно, - вздохнул я, не скрою, с облегчением, - и что с того?
- А то, друг, что ищи ее. И верь – она где-то есть. Да ты и сам поймешь, когда перед смертью вдруг захочется увидеть какого-нибудь человека. Так захочется, что прямо – невмоготу. Вот тогда знай – это она и есть, твоя самая настоящая половинка. Такая тяга возникнет, что прямо невтерпеж. Интуиция, друг, вот как это называется. Если бы только люди доверяли своим чувствам, - вздохнул он.
- И что там, за пределами круга, - полюбопытствовал я, - этой твоей сансары?
- Поживем – увидим, правда? Если очень повезет.
Несколько дней этот нелепый разговор не выходил у меня из головы. А потом я про него забыл.
Однажды вечером я сидел дома один. За окнами, в серых зимних сумерках, медленно и невесомо падал снег – пушистыми хлопьями, словно где-то там, в вышине, отцветали белым пухом небесные тополя. Настроение было какое-то мутное. Хотелось дочитать книгу, чтобы узнать, наконец, что за чертовщина происходила в этих странных «Заплутавших соснах». Но я никак не мог сосредоточиться и раз за разом пробегал глазами одну и ту же страницу, не понимая смысла написанного. В голове крутились мысли – одна глупее другой, настоящий ментальный сор. Я зачем-то вспоминал, как накануне соседка бегала по двору в тапочках, оставляя на снегу цепочку темных следов, и звала кота. Она искала его, заглядывала в подвал, потом пошла, спрашивая о беглом питомце, по квартирам. Но в мою дверь не позвонила. Интересно, почему? А не все ли равно, отвечал я сам себе. Оно мне, вообще, надо? Безусловно – нет. И тем не менее, что там в итоге получилось с этим котом? Нашла или не нашла? Я мог бы, конечно, постучаться к ней, просто так, по-соседски, и все выяснить. Но дело в том, что эту женщину я почти не знал. Так, здоровались при встрече, и то – лишь столкнувшись на лестничной площадке лицом к лицу. Одинокая дама средних лет, полноватая – не безобразно толстая, а что называется в теле. Некрасивая – ну, это на мой вкус. Старше меня лет на десять. У нас не было и не могло быть ничего общего.
А тут это дурацкое воспоминание засело в мозгу, как заноза. Не болит, но чешется. Сварить, что ли, кофе? Или послушать музыку, чтобы хоть как-то отвлечься? Я встал и деревянным шагом вышел из квартиры.
Соседка открыла не сразу. Вероятно, одевалась. На ней был вельветовый домашний костюм. А может, она принимала душ. Неудобно, когда тебя застают врасплох, тем более какой-то совершенно посторонний человек. Даже если он – твой сосед. Я взглянул в ее почему-то красное, распаренное лицо, и онемел от смущения. На часы-то я забыл посмотреть, а ведь, наверное, уже очень поздно.
- Вы что-то хотели? – спросила она.
- У вас не будет зажигалки? – выдавил я из себя первое, что пришло в голову. – Ну, или чего-нибудь такого?
Соседка ушла и вернулась с коробком спичек.
- Вот, пожалуйста.
Я машинально взял коробок и продолжал стоять на пороге, сам не зная, чего хочу. Мы молча смотрели друг на друга.
- Может быть, чаю? – предложила она, не решаясь, видимо, захлопнуть дверь перед моим носом.
- С удовольствием.
На кухне у нее стоял «холостяцкий» столик – маленький, придвинутый к батарее, и за него мы втиснулись, стараясь не касаться друг друга коленями. Соседка включила электрочайник, достала из буфета чашки и вазочку с печеньем. Казалось бы, у такой пышной дамы должно быть дома полно выпечки, а не только сухие крекеры, подумал я. Но она ведь не ждала гостей. И, вообще, кто я такой, чтобы судить чужую жизнь? Не зная, о чем говорить, я спросил про кота.
- Не нашелся, - покачала она головой. – Да и не мой это был кот. Просто приходил пару раз, просил еду. Я кормила. А потом исчез.
Будь я любителем кошек, я бы поддержал разговор. Но мне эти грациозные, дикие создания представлялись кем-то вроде инопланетян – такими же загадочными и опасными. Я их немного жалел, немного боялся... уважал за независимый нрав... Так что, просто пожав плечами, я принялся грызть печенье. Кстати, очень вкусное, рассыпчатое, с легкой ноткой корицы – оно буквально таяло во рту.
Я видел, что соседке тоже неловко. Что она не понимает, зачем я пришел, и ждет от меня какой-нибудь просьбы, известия или чего-то подобного. Она думает, мне есть, что сказать, но я не решаюсь. В общем, ситуации глупее трудно себе представить.
Я уже подумывал, не рассказать ли ей про моего приятеля-экстрасенса и его теорию о душах-половинках? Разумеется, преподнести ее надо, как веселую байку, как дурацкий анекдот. А вдруг соседка испугается? Что если она поверит – и воспримет мой странный визит, как предвестник скорой смерти? А что если это так и есть?
Я вовсе не собирался умирать. Мне нет еще и тридцати, у меня столько планов и надежд – так неужели им не суждено сбыться из-за чьей-то идиотской выдумки? К черту эзотерику, выругался я про себя, загробный мир, сансару, безумные сны. Весь этот тяжелый морок, от которого хочется отряхнуться, как от грязи.
- Ну, я пойду, наверное, - сказал я хозяйке. – Спасибо за чай.
- Да? – спросила она растерянно и взглянула на меня.
На мгновение – всего лишь на одно единственное мгновение, короткое, как удар сердца – мне почудилась в ее глазах какая-то невысказанная грусть и затаенная красота. И вдруг сделалось странно-уютно – на чужой кухне, у пустого стола, рядом с почти незнакомой женщиной. Но это длилось не больше минуты. Я вспомнил, что даже не знаю ее имени. Соседка и соседка. Вроде и живем несколько лет на одном этаже. И фамилия ее написана на звонке. Но досуг ли мне читать таблички на звонках?
Я уже начал подниматься из-за стола, и в этот миг за окном завыла сирена. Громко – как труба архангела в день Страшного суда. Мы оба испуганно вздрогнули и, едва ли понимая, что делаем, взялись за руки.

Слезы закончились еще до дня похорон – не столько выплаканные, сколько затвердевшие внутри – и, стоя над могилой любимой бабушки, Яна ладонью вытирала сухие глаза. Перед кем притворялась? Перед собой? Перед Богом? Так его не обманешь... А больше никто упрекнуть ее в жестокосердии не мог. Проводить старушку в последний путь Яна пришла одна. Не было у них на свете никого, кроме друг друга.
Впрочем, «любимая бабушка» – это не совсем верно сказано. Разве одна рука любит другую? Они по сути – единое целое. Так и Яна. Казалось, их с бабушкой души и судьбы переплелись так тесно, что не расплетешь, не разрубишь. Точно два дерева – старое и молодое – сцепились корнями и ветками, питают друг друга и одновременно душат, сжимают тесно, не дают вздохнуть. И старое – конечно, сильнее. Тверже стоит, крепче давит, и в его жестких объятиях юный побег растет криво, кое-как, уродливо изгибается, изо всех сил стараясь глотнуть солнца.
Бабушка вырастила рано осиротевшую Яну, заменила ей и мать, и отца. Властная и строгая вдова превратила кроткую девочку в свою тень. «Если бы ты не была послушной, - говорила она позже, - я бы отдала тебя в детский дом, - и вздыхала притворно. – Я не в том возрасте – терпеть всякое безобразие». А «безобразием» считалось что угодно. Бегать, громко смеяться, петь, приглашать домой друзей, одной гулять в парке, бросать одежду на кровать, оставить в раковине немытую тарелку, задавать пустые вопросы, лениться, включать в квартире музыку, краситься, употреблять молодежные словечки... да много чего еще. Бабушка решала, с кем внучке дружить, во что одеваться, что читать, чем интересоваться, о чем думать.
И ладно бы только в детстве. Но чем сильнее вытягивался росток, тем удушливее становились древесные объятия. За взрослеющей девицей нужен глаз да глаз, приговаривала бабушка. А может, она просто до колик душевных боялась старости и одиночества? Так или иначе, но своего она добилась. Две робкие внучкины попытки устроить личную жизнь закончились ничем. И Яна махнула на себя рукой, закрыла глаза – и так, вслепую, дрейфовала по течению, из юности в старость, из вчерашней девчонки-старшеклассницы превратившись в бабушкину подружку. Сразу после работы она бежала домой, хлопотала по хозяйству, прибирала квартиру – старушка была помешана на чистоте – готовила, читала вслух, смотрела за компанию тупые сериалы. Годы проходили в тусклой суете. А потом бабушка умерла.
Яна вернулась домой, и знакомые запахи, как верно ждущие собаки, бросились ей навстречу. В квартире пахло лекарствами, ванилью, хлоркой, старостью... Но в воздухе витало еще что-то, какое-то ощущение, даже не обонятельное, а совсем эфемерное, тонкое, едва уловимое. Точно зловещая черная дыра на месте сгоревшей звезды, в комнатах разрасталась пустота. Как жить в мире без бабушки Яна не знала. Не умела. Никто ее не научил.
Она сидела за кухонным столом, листая старый фотоальбом, увесистый, в толстом кожаном переплете. Жаль, надпись на обложке почти стерлась. «На память...» От кого? Кому? Больше и не узнать. Сколько Яна себя помнила, альбом стоял в гостиной в застекленной полке, и ей – тогда еще маленькой девочке – очень хотелось его посмотреть. Но бабушка не разрешала. А после и не хотелось уже... Он сделался таким же скучным и ненужным, как покрытый кружевной салфеткой телевизор, или диванный столик с неизменным букетиком засушенных цветов в керамической вазе, или тумбочка для видеокассет. И только теперь, когда бабушки не стало, Яна решилась бросить взгляд на ее жизнь. На ту ее недоступную часть, что, как айсберг водой, скрыта была плотной толщей времени.
От конца альбома к началу, с каждой фотографией – бабушка молодела. Разглаживались глубокие морщины на лбу, темнели, завиваясь мягкими локонами, волосы, в глазах разгорался озорной огонек. Одновременно – выцветали краски, до черно-белой, а потом и до желто-коричневой гаммы. Истончалась бумага, обламываясь по краям. Она казалась обгоревшей и от прикосновения рассыпалась. Годы оставили на ней уродливые пятна. На этих последних, поврежденных временем снимках стояли или сидели с серьезными лицами какие-то другие, незнакомые Яне люди.
Кое-где, на черно-белых фото, появлялся дедушка – смуглый и немного похожий на цыгана. Яна знала его по большому – и единственному – портрету в бабушкиной спальне. Острые, выпирающие скулы, темные глаза и длинные, свисающие к уголкам рта усы. Взгляд колючий, недобрый, от которого мурашки бегут по спине. Напряженная поза... Неужели бабушка его любила? Впрочем, по фото трудно судить человека.
Яна уже собиралась закрыть альбом, когда ей в руки выпала фотография. Глянцевая, цветная, как будто современная, но... На ней совсем юная бабушка стояла в обнимку с голубоглазым парнем. Оба смеялись, счастливые, беззаботные, как дети. Им на волосы с туманно размытой березы на заднем плане падали желтые осенние листья, сверкали, будто солнечные блики, вечно парящие, навсегда зависшие в прозрачном до голубизны воздухе. «Что это такое? И где снято?» - задумалась Яна. Похоже, в каком-то лесу или парке. Может быть, даже в ближайшем отсюда. Чуть помедлив, она встала и подошла к окну. Стоял необычный для октября погожий день. Плоские крыши домов блестели на солнце. А дальше, за автобусной остановкой, рыжая громада лесопарка тянулась до самого горизонта. Прозвучит странно, однако Яна никогда там не была. А как приятно, наверное, пройтись по шелестящим дорожкам, подышать осенью, посидеть на скамеечке с книжкой на коленях. Но бабушка и слышать не хотела о том, чтобы отпустить туда внучку, а на ее просьбы пойти погулять вместе всегда отвечала отказом. «Нечего там делать! В этом парке – сплошное хулиганье, - шипела она, и в глазах ее, в самой их глубине, плескались зловещие тени. – Ко мне однажды такой пристал – еле убежала!»
Этих слов оказалось достаточно, чтобы Яна обходила парк десятой дорогой. Уж если к бабушке там пристают хулиганы, то что же это за место такое? Содом и Гоморра, не иначе! С другой стороны, сколько ей было лет тогда, возможно, не больше, чем Яне сейчас. Девчонка, молодая, неопытная... и что там произошло, одному Богу известно. Может, и ничего ужасного.
Но, как бы то ни было, а бабушки больше нет. Запрещать, пугать и сокрушаться теперь некому, и Яна может идти куда угодно. Давний страх развеялся, как вчерашний сон. Сквозь растерянность и горе стыдливо пробивались какие-то новые ростки. Словно тяжелое пальто сбросила с плеч, и стало легко, распрямилась спина, летящей сделалась походка – и пустота уже не казалась такой гнетущей. Яна торопливо оделась и вышла из дома.
Осеннее солнце светило ярко, но, как и бывает обычно в октябре, почти не грело. Яна запахнула куртку и погрузила озябший подбородок в кусачий вязаный шарф. Солнце-обманка, точно золотой поплавок, купалось в небе, то погружаясь в лохматые тучи, то выныривая в хрустальную синь.
По парковым дорожкам слонялись пенсионеры и бодро вышагивали какие-то туристы в кроссовках и с палками для ходьбы. Родители выгуливали детей, а собачники – собак. Пахло влажной землей, грибами и прелыми листьями. Возле детской площадки маячил закрытый киоск мороженщика. При одном лишь взгляде на него Яне вдруг до дрожи захотелось сладкого. «Мороженое – нельзя, - шепнул ей в ухо язвительный бабушкин голос. – От него толстеют! Кому ты нужна будешь, жирная уродина?»
«Себе! – мысленно возразила Яна. – Хоть тощая, хоть жирная, хоть какая!»
От собственной дерзости захватило дух. Но бабушка все равно не могла ей ответить. А людям в парке и подавно не было до нее никакого дела. Поглощенные собой, друг другом, своими детьми и собаками, они и не смотрели на худенькую темноволосую девушку в черной нейлоновой куртке и нелепых ботинках.
«Я молодая, мне нет еще и тридцати, а одета, как старуха», - подумала Яна смущенно.
Пусть! Осень не насмехалась и не осуждала. Стелила ей под ноги драгоценный ковер, точно какой-нибудь королеве.
Сглотнув слюну, Яна пошла дальше по усыпанной палой листвой аллее – в ту часть парка, где не было отдыхающих. Там царила особая листопадная тишина, чуткая к каждому шороху, пронизанная шелестом невидимых паутинок, отзвуками птичьих голосов и легкими касаниями ветра. Опустившись на скамейку, Яна закрыла глаза и погрузилась в сладкую полудрему, в сон наяву. Сквозь ресницы сочилось осеннее солнце.
- Привет! – отчетливо произнес совсем рядом энергичный мужской голос. – Будешь мороженое? А то купил, а есть передумал.
«Где купил? – захотелось спросить Яне. – Киоск же закрыт!»
«Да и кто ты, вообще, такой? – чуть не сорвалось у нее с языка. – Мы что, друг друга знаем?»
Но, подняв глаза, Яна онемела. Она, вообще, забыла, что собиралась сказать. Потому что перед ней стоял, улыбаясь, высокий голубоглазый парень с бабушкиного фото и протягивал ей сладкий рожок.
- Спасибо, - сказала она и взяла мороженое.
Приятный холод окутал нёбо, а вкус... такое, наверное, едят в раю. Из чего только оно сделано? Уж точно не из молока, сахара и сливок. Из нектара полевых цветов? Из тумана над озером? Из медовой росы? Или из всего этого вместе?
- Пойдем, погуляем? – предложил парень, и Яна послушно поднялась со скамейки.
Он не спросил, как ее зовут, и не представился сам.
Двое медленно брели – рука в руке – по хрустящей аллее. «Я еле убежала! - визгливо кричал Яне в уши бабушкин голос. – Беги!»
«Отстань, бабуль, - отмахнулась Яна. – Не хочу я никуда убегать. Я только-только ощутила вкус жизни. Мне нравится это приключение. И тебе нравилось. Я же видела – ты сияла, как майский день! Так что было не так? Чего ты испугалась?»
Она и не заметила, как парк неуловимо изменился. Исчезли лавочки. По обеим сторонам дороги возвышались странные, нездешние деревья. Воздух – и тот, казалось, загустел, стал желтоватым и вязким, как лимонное желе. Или как фон на старой фотографии. А затем путь им преградила черная река.
Вода, темная, как безлунная ночь, текла бесшумно и быстро, закручиваясь у берегов в чернильные воронки. Так, что даже смотреть в нее было жутко. Казалось, упадешь взглядом – и больше не вынырнешь, унесет на дно. У Яны закружилась голова. В черной реке звездами сверкали палые листья. И билась о деревянный причал тупоносая весельная лодка.
- Покатаемся? – спросил парень.
- Ты что, Харон? – онемевшими губами едва выговорила Яна.
Парень усмехнулся.
- Разве эта река похожа на Стикс?
- Вообще-то, да.
Он уже стоял в лодке и протягивал ей руку.
- Смелее!
Зажмурившись, Яна шагнула вперед – к нему, и покорно опустилась на низкую скамью.
- Это не Стикс, - сказал парень. – Ты ошибаешься. А я не Харон. Это осенняя река. Слышала про такую?
Яна пожала плечами. Лодка вздрогнула под ней и вдруг понеслась, легкая, как щепка, подхваченная стремительным течением. Замелькали светлые и темные стволы. Облака и ветки над головой пустились вскачь.
- Нравится? – улыбнулся не-Харон.
Яна кивнула.
- Все как будто в сказке.
- Мы и есть в сказке.
- Куда мы плывем?
Парень улыбнулся еще шире.
- Осенняя река может принести нас в любую точку вселенной. Куда ты хочешь?
Какие у него все-таки удивительные глаза, точно в полусне подумала Яна, ласкают, обволакивают... Их синева, как полуденное небо, такая горячая, что душу прожигает насквозь.
- А на... Марс можем попасть?
- Почему нет? – рассмеявшись, не-Харон поднял весло.
- Но не такой... не безжизненный... – торопливо поправилась она. - А как в рассказах Брэдбери. Загадочный и цветущий. Марс, где живут смуглые и золотоглазые люди.
- Как скажете, мадемуазель!
Посреди черного, как гудрон, потока он уже разворачивал лодку, направляя ее в узкий правый рукав.
- Нет, нет! – спохватилась Яна. – Не надо на Марс. Давай поплывем туда, где все счастливы и любимы. И где каждый живет, как хочет, а не как нравится другим.
- Отличный выбор! – воскликнул не-Харон и налег на весла.
Желто-оранжевые листья кружились, как лепестки огненных цветов, влекомые попутным ветром, летели за лодкой. Яна словно очутилась в странном закатном раю. И в этом грустном пожаре сгорало дотла ее прошлое.

Вот и осень, думал я, щурясь в окно на серую полоску асфальта, словно пятнами солнца усеянную желтыми листьями городских лип. Но солнца не было и в помине, а только мутная, невеселая хмарь. То ли тучи, то ли густой туман, то ли дым в небе. Грустный, дымный сентябрь пах мокрой листвой, жженым углем и какой-то химией, завывал холодным ветром, швыряя в стекло мелкие капли дождя, и наводил смертельную тоску.
Очередь двигалась медленно. Сгрудившиеся в холле люди стояли и сидели, и по одному ныряли в кабинет, иногда с пустыми руками, иногда согнувшись под целой кипой бумаг – и уж с таким-то грузом, казалось мне, эти бедолаги наверняка пойдут ко дну. Но и они, спустя вечность, выныривали обратно. По их усталым лицам я ни о чем не мог догадаться. Они получили помощь или остались ни с чем? И для чего приходили?
Наконец, и меня пригласили войти. Чиновник записал мои имя и фамилию и попросил заполнить короткую анкету.
- Вы хотите получить разрешение на сбор грибов, правильно? – Я кивнул. – Какова цель сбора?
- Продовольственная.
Он поднял на меня изумленный взгляд.
- Вы что, голодаете?
- Нет! – испугался я. - Вовсе нет!
Ну как объяснить этому скучному человеку, что за грибами я ходил еще со своей бабушкой, в то время, когда дневной свет был ярче, а трава зеленее. То есть, в детстве. И как солнце румянило бабушкину щеку, и мир вокруг стоял тихий и золотой, и под ногами шуршало листопадное золото. А небо надо головой, прозрачное, словно отмытое до скрипа стекло, обнимало хрупкие березовые верхушки. Желтое на голубом, такое яркое, что слезились глаза... И бабушкины волосы блестели, точно серебряные паутинки. А как нравилось мне, топая по осеннему лесу, раскидывать сапожками палую листву и находить под ней крепкие боровики и оранжевые подосиновики! И перочинным ножом под корень срезать маленькие, будто кнопочки, молодые опята! Как вкусны они были жареные, да с лучком и сметанкой!
Наверное, чиновники умеют читать мысли. Вот и этот каким-то образом понял, что у меня на уме, и хитро улыбнулся.
- Ладно, так и напишем. Цель – сентиментальная.
Я пожал плечами.
- Завтра обещают хорошую погоду. Редкость в наши дни.
- Ага... Много вас, сентиментальных дураков, - пробормотал чиновник.
- Что? - вскинулся я.
- Ничего, вам показалось. Ладно, пойдем дальше... – острием карандаша он неторопливо скользил сверху вниз по опроснику, что-то дописывал, что-то вычеркивал. - У вас есть семья? Дети? Братья и сестры? Родители?
- Нет у меня семьи.
- Дедушки, бабушки?
- Бабушка умерла.
- Ну хоть кто-нибудь есть, кто вас любит?
- К чему такие вопросы?
Чиновник вздохнул и, лениво откинувшись в кресле, сдвинул измаранный листок на край стола.
- Правила техники безопасности, к вашему сведению, пишутся кровью. Выдавая вам разрешение, я должен убедиться, что вы благополучно вернетесь из леса домой. Или, скажем так, что у вас есть хоть какой-то шанс оттуда вернуться.
Я закусил губу, но не выдержал и рассмеялся. В самом деле, ситуация все больше напоминала театр абсурда.
- Да я знаю лес как собственную квартиру! Все детство только в нем и гулял. Что я там не видел, в этом лесу?
- Многое изменилось с тех пор, - ответил он уклончиво. – Мир изменился. И лес... Мы тоже стали другими. Поход за грибами сейчас – рискованное занятие.
- А что с ними случилось, - спросил я, снова с тоской вспомнив бабушкины боровички, - с грибами? Впитали какие-то яды? Или радиацию? Мутировали в хищных гномов?
- Нет, как раз с ними все в порядке, - усмехнулся чиновник. – Грибы по-прежнему съедобны и не кусаются. Но лес... Понимаете... – теперь он говорил раздумчиво, как будто осторожно подбирая слова. - С ним тоже на первый взгляд все хорошо. Но если попадете в черную зону, а в нее попадают почти все...
- Что за черная зона? – удивился я.
- Ельник.
Я нахмурился.
- И что там? Мины с прошлой войны?
- Насколько я знаю, - заметил чиновник, - никаких мин там нет. А впрочем, черная зона – это терра инкогнита. И что там находится, никому не ведомо. Могу только сказать, чего там нет. Света. В черной зоне темно, а вывести оттуда способна только золотая ниточка любви... Только ее можно протянуть сквозь темноту. А иначе так и будете бродить во мраке до скончания века. Не знаю, что случилось с теми, кто не вышел. Но думаю, им не позавидуешь, - он рассеянно посмотрел в окно, потом скользнул взглядом по лежащему на столе опроснику и снова уставился на меня. Глаза у него были серые и пустые, как осенние лужи. - Ну так что, вспомнили, кто вас из леса выведет? Мертвая бабушка не в счет. С того света протянуть нить невозможно.
Я махнул рукой. Что за дичайший бред? Ясно, что в хвойном лесу темновато. Но я не собирался бродить до ночи. Наберу грибов, подышу лесным воздухом – и назад.
- У меня есть родная тетя, - солгал я.
- Хорошо, - кивнул чиновник и быстрым росчерком подписал бумагу.
Из кабинета я вышел погрустневший. Не то чтобы этому чудаку удалось меня напугать, но все-таки червячок сомнения уже проник в голову и точил, точил... Не больно, но неприятно, как вгрызшийся в дерево короед. Меня никто не любил. Все родные и близкие умерли или сгинули на проклятой войне. Ни друзей, ни тем более подруг у меня не было. Я хмурый и некрасивый, и женщинам никогда не нравился. Соседи – и те провожали меня недобрыми взглядами, уж не знаю почему. Я не сделал им ничего плохого. Хорошего, впрочем, тоже. Даже на работе я не общался ни с кем, кроме компьютера. Так что, какие уж тут ниточки любви. Откуда?
И нет, не подумайте, это не нытье и не жалость к себе. К одиночеству я привык. Конечно, хотелось иногда душевного тепла. Кого-нибудь обнять во сне. Положить кому-то голову на плечо. Да хотя бы просто коснуться руки, переплести пальцы, заглянуть в глаза, увидеть в них восхищение или сочувствие, нежность, заботу. Что ж... Человек способен вынести и гораздо худшее. Главное, не падать духом, говорил я себе. Ведь я-то жив. Мне повезло больше, чем очень, очень многим. И за это нужно быть благодарным – Богу, случаю, своей судьбе. Я терзал в кармане листок с разрешением, не зная, как поступить. И стоит ли рисковать жизнью из-за такой ерунды, как поход за грибами.
Но следующее утро выдалось таким ясным, теплым, что влага на асфальте быстро высыхала, обращаясь в беловатый пар. А упавшие в лужи рассветные лучи сверкали россыпями драгоценных камней. И страхи мои развеялись, как туман над полями в жаркий и солнечный летний день. Я надел резиновые сапоги, ветровку обвязал вокруг пояса, повесил на плечо корзинку и, ни в чем больше не сомневаясь, отправился в ближайший лес.
Он почти не изменился за те годы, когда действовал запрет на посещение. Разве что стал чуть гуще, отрастил колючий подлесок и затянул мхом и без того узкие тропинки грибников. Я слышал, что зверья в нем почти не осталось. Грибов тоже не было видно. Но мокрые желтые листья налипали на сапоги, мох под ногами влажно пружинил, пахло землей, сыростью и еще чем-то особым, лесным, знакомым с детства. Я словно вернулся на двадцать пять лет назад, когда дышалось легче, а высокие деревья казались стенами храма, и достаточно было коснуться какого-нибудь березового ствола, чтобы ощутить исходящую от него живую силу. Мне даже почудилось, что где-то здесь по-прежнему витает дух моей покойной бабушки или хотя бы какая-то его часть. То, что не распадается и не уходит с земли, а остается в старых вещах, в пожелтевших фотографиях и заброшенных домах, в любимых пейзажах. Ощущение легкой грусти, пожатие невидимой руки. Не знаю, как еще объяснить. Я вдохнул ее полной грудью – эту странную ауру – и выпрямился. И вдруг боковым зрением заметил крохотные шляпки, почти не отличимые по цвету от палой листвы. Солнечно-желтые маслята, размером чуть больше гвоздиков, словно выстроились в цепочку, уводящую вглубь леса. Опустившись на корточки, я принялся их срезать и бережно укладывать в корзину. Очень скоро мои пальцы сделались скользкими от грибного сока и от слизи маленьких шляпок, перепачканными в земле и хвое. Колени ломило – я так и переползал на корточках от одного скопления желтых пятнышек к другому, все дальше уходя в заросли орешника, в хвойный подлесок, в молодой еловый лес. В глазах рябило, а время как будто остановилось.
В какой-то момент мне показалось, что грибы светятся. И только тогда я поднял голову и увидел, что темнота сгустилась. Нет, это была не ночь и даже не сумерки. В вышине, где полоскались на ветру острые верхушки деревьев, по-прежнему сверкал голубой кусочек неба. И только под пологом леса, там, где я стоял, царила тьма тьмущая. Каждая еловая ветка, густо опушенная жесткой черной хвоей, словно изогнутый странный фонарь, светила вниз непроглядным мраком. Я не видел собственных ног, впрочем, и рук тоже, как и всего остального. Так вот ты какая, черная зона!
«Спокойно, - сказал я себе. – Возвращаюсь по своим следам». И, развернувшись, осторожно двинулся назад. «Ничего страшного, - уговаривал я сам себя, дрожащей ладонью отирая со лба холодный пот. – Надо только не отклоняться от прямой линии. Ну не мог я далеко уйти!»
Все знают, как легко потерять направление в темноте. Особенно в лесу, где надо обходить деревья и кусты и перешагивать через коряги. К тому же делать все это приходится вслепую. Так со мной и случилось. Не стану говорить, сколько раз я впечатывался лбом в древесный ствол. Как падал и поднимался. Но я упрямо шел, ступая наугад по чему-то мягкому – понятия не имею по чему именно. Под ногами было черным-черно. А страшный ельник все не кончался, и паника захлестывала разум, как океанская волна. В общем, не знаю, как долго я брел и куда, но под конец, весь исколотый, исцарапанный, исхлестанный ветками, я уронил корзину на землю, а сам бросился рядом и – даже не расплакался, а завыл, как волк. На какой-то момент я, действительно, ощутил себя им – диким хищником, отбившимся от стаи. И, как ни странно, это помогло. Последний раз всхлипнув, я взял себя в руки. Встал и, отряхнувшись наощупь от налипшей на одежду хвои, вгляделся в темноту.
В кромешном мраке, почти сплошном, как глухая черная стена, я увидел – их. Две блестящие золотые ниточки парили в воздухе, тоненькие, как паутинки, и такие же легкие, почти невесомые. Они тянулись хоть и в одну сторону – но не параллельно, а расходясь под небольшим углом.
Конечно, я знал, что меня никто не любит. Но вот же они – колышутся от моего дыхания, блестят прямо перед моим лицом, настоящие, летучие, живые. Животворящий свет, золотое чудо, сотканное в волшебные нити любви. А может, обман, мираж посреди душевной пустыни? Я не стал долго раздумывать и сомневаться – тем более, что выбора у меня не было – и пошел за одной из них.
Я видел ее, продираясь в темноте через колючий кустарник. И когда под лесные кроны ворвался солнечный свет. Она словно протянулась сквозь мое сердце и разгорелась ярче. Сверкающая паутинка вывела меня из леса и провела через поселок, прямо к подъезду моего дома, вернее, к небольшой асфальтовой площадке перед ним. Там бездомная кошка Белла, тощая, по-осеннему грязная и облезлая, играла с березовым листом. И в то же время она словно катала в лапах золотой клубок, от которого тянулась моя путеводная нить. Я глазам своим не поверил. Что хорошего я сделал этой несчастной, разве что кормил время от времени? Иногда гладил, в то время как другие пинали? Один раз купил ей игрушку – маленького шерстяного мышонка, набитого какой-то пахучей травой, то ли мятой, то ли валерианой?
- Боже мой, Белла, - охваченный раскаянием (как часто мы проходим мимо любящих, вместо того, чтобы заглянуть им в глаза!), я подхватил кошку на руки. Неожиданно теплая и мягкая, она прильнула к моему плечу и тихонько замурчала – довольная. Нет, счастливая! – Пойдем.... Скорее пойдем домой! Господи, киса, так ты меня любишь?
Вот и вся история. За зиму кошка отъелась и распушилась, отрастила длинный и густой белоснежный мех. И пусть за окнами бесновался, сотрясая стекла, ледяной ветер, в ее янтарных глазах щедро и жарко плескалось солнце. С Беллой мой дом стал не таким холодным и пустым. И только один вопрос не дает мне покоя. Кто ждал меня на конце другой паутинки? А не пойти ли мне снова в лес, когда наступит весна?

Пожалуй, мое детство было счастливым. Счастливое детство — такой затертый штамп, что, как только произносят одно, сразу приходит на ум другое. И это правильно. Дети — удивительные существа, умеющие радоваться каждой мелочи, будь то стеклянный шарик с искоркой солнца внутри, самолетик, сложенный из тетрадного листа, или бумажный змей, который тянет за нитку, рвется из рук, так и норовя утащить за собой в небо.

Лет до пяти я жил с мамой и с отцом в маленьком поселке недалеко от Саарбрюккена. Отец чуть свет уходил на работу. Возвращался поздно вечером, когда за окнами сгущался мрак, а фонари у подъезда окутывались облачками ночной мошкары. Бросал мне хмуро: «Алекс, ты еще не спишь? А ну, марш в постель!», – и проходил на кухню, гремел тарелками, вполголоса переговаривался с мамой. Потом запирался в ванной, а я лежал в кроватке, щурясь на тусклый абажур ночника, и засыпал под шум льющейся воды.

- Алекс, где мы сегодня будем гулять? – каждое утро спрашивала мама. Мы часто бродили по окрестностям. Выбор был невелик: пойти можно или в лес, тянувшийся от края жилого массива до университетского городка, или на детскую площадку, покачаться на качелях и поиграть в песочнице, или на пруд с теплой, глинисто-желтой водой, в которой водились плавунцы и мальки рыб, а в начале лета — головастики. Я играл на берегу, пытался ловить живность стеклянной банкой, а мама стояла рядом или сидела на скамеечке, погруженная в свои мысли.

Иногда мы садились в автобус и ехали в Саарбрюккен, на какой-нибудь праздник, с лотереей и каруселями, в торговый центр, на блошиный рынок или еще куда-нибудь. Машины у нас не было, вернее, была, но только у отца.

А пойдем-ка в оранжерею, – предложила мама как-то раз. – В ботанический сад. Хочешь?
— Это что? О-ран-же-ре-я… – я катал во рту незнакомое слово, точно леденец. Оно таяло на языке сочным запахом апельсинов, растекалось ароматным фруктовым желе. От его терпкой цитрусовой сладости щипало в носу и в горле.
— Ну, это такой стеклянный дом, – объяснила мама, – в котором много всяких растений. Пальмы, кактусы, лимоны, кокосы, бананы. Ты знаешь, на чем растут бананы?
— На пальмах! – радостно выпалил я.
— А вот и неправильно, – мама улыбнулась и грустно погладила меня по волосам. Она всегда улыбалась так, как будто была со мной и не со мной в то же время. – Они растут на траве. На высокой траве.
«Ух, ты!», – удивился я про себя.

В автобусе мама держала меня за руку и рассказывала:
— А еще там есть такая мимоза, до которой если дотронешься, то она пугается и заворачивает листик в трубочку. Представляешь? И пруд с черепашками.
Мы вышли из автобуса и двинулись по университетскому городку, между высокими бетонно-стеклянными корпусами. Солнечные лучи пекли макушку, затекали за воротник, яркими бусинами дрожали на ресницах. Я расстегнул куртку.

— Алекс, застегнись, простудишься, – предупредила мама. – Вот вырастешь и пойдешь сюда учиться. Тебе здесь нравится?

Мне нравилось.
Университетский ботанический сад чернел развороченными клумбами, пестрел желтыми звездочками первоцветов, белыми колокольчиками подснежников, полянками голубых и фиолетовых крокусов. Возле затянутого листьями кувшинок озерца возились мужчины в комбинезонах, длинными крючковатыми палками вытаскивали на берег клочки буро-зеленой тины. Одно дерево, раскидистое, наклонившееся к дороге, цвело бледно-розовым, на других только набухали бутоны и почки. Рядом с каждой травинкой или кустиком торчала из земли маленькая табличка. Мама объяснила, что на них написаны названия растений.

Мы пересекли влажный после утреннего дождя газон и остановились перед длинным стеклянным зданием. «Оранжерея!», – подумал я с восторгом. Но обрадовался рано, дверь оказалась запертой.

Мама смущенно покачала головой.
— Извини, малыш, сегодня ничего не получится. В пятницу у них выходной, а я и не знала. Давай просто погуляем, посмотрим цветы, – и, видя мое разочарование, добавила. – Мы сюда обязательно приедем, в другой раз. Хочешь, на следующей неделе? И тогда я тебе все покажу: и бананы, и кактусы, и черепашек…

Ночью мне снились бананы на грядках, похожие на длинные кривые огурцы, крокусы на газоне и таинственный грот, кишащий юркими зелеными черепашками.

Мы и в самом деле приехали туда еще раз, правда, не через несколько дней, а месяца два спустя. За это время я успел нафантазировать столько, что хватило бы не на один домик с растениями, а на целую Страну Чудес. Представлял себе, как буду ходить под высокими тропическими деревьями, рвать апельсины, финики, хурму, и кокосы прямо с веток — где и как растут эти плоды, я тоже, увы, не знал, – как стану гладить нежные листики пугливой мимозы… Пусть она не боится меня, я добрый и совсем не страшный. В моей вымышленной оранжерее было прохладно, играла тихая музыка и пели жар-птицы. Над цветами порхали огромные прозрачные стрекозы, похожие на радиоуправляемые игрушечные вертолетики. Только бесшумные. Бабочек я в детстве не любил, думал, что они кусаются, а за легким искристым полетом стрекоз мог наблюдать часами.

Июнь в том году выдался жарким. Горячий воздух, пропахший копотью, пылью и асфальтом, обволакивал, душил все живое. То и дело взрывался грозами. Пока мы с мамой ехали на автобусе, знойное небо в считанные минуты потемнело, подул сильный ветер и в стекла забарабанили острые капли, которые тут же закрутились в тугие, хлещущие наотмашь жгуты.

– Не успели до дождя, – вздохнула мама. – Не везет нам с тобой.
Мы выскочили из автобуса, угодив прямо в лужу, и бросились бегом к ближайшему университетскому корпусу. Укрылись под навесным балконом. Я дрожал на ветру в мокрых шортах и футболке. В перепачканных грязью сандалиях хлюпала вода.
Дождь кончился так же внезапно, как и собрался. Сквозь черные, точно сажа, тучи пробилось солнце, и небо пересекла широкая изогнутая полоса радуги, разрезав его на две части — светлую и темную. От высыхающего асфальта повалил густой пар.

— Пойдем, – я нетерпеливо потянул маму за брюки, – пойдем в оранжерею!
Она нерешительно взглянула на меня.
— Маленький, но ты весь промок. Простудишься ведь.
— Мне тепло, – храбро заявил я. Действительно, гроза прошла, и опять становилось жарко.
— Нет, давай в другой раз… Сейчас поедем домой, переоденемся, а после обеда… нет, после обеда будет поздно… завтра приедем сюда опять. Хорошо? Эй, ну ты что, расстроился? – она присела рядом со мной на корточки, смеясь, заглянула в лицо. – Не грусти, малыш. Завтра… обещаю.

Завтра нужно было сходить в магазин, послезавтра мама повела меня в парикмахерскую — давно не стригся, оброс, как пудель. Послепослезавтра у мамы разболелся зуб, и пришлось ехать в Саарбрюккен к зубному врачу… Послепослепосле… да не помню уже.

Оранжерея моих фантазий все больше походила на картинку из тоненькой брошюрки, какие раздают прохожим на улицах Свидетели Иеговы. То есть, тогда я еще не знал, что их зовут Свидетелями Иеговы, но саму картинку запомнил очень хорошо. Мир, утопающий в зелени и цветах, смеющиеся люди в ярких одеждах и всякие животные: олени, зайцы, тигры, медведи, слоны. Волк лежит рядом с ягненком, маленькая девочка гладит льва, запустив пальцы в длинную шелковистую гриву. Одним словом, идиллия. В моей оранжерее тропинки переливались самоцветами, а между лианами и пальмами бродили полосатые носороги, синие тигры и золотые львы. Стоило мне положить в рот два пальца и свистнуть — а свистеть я умел громко — как ко мне тут же сбегались звери, ласково, словно котята, терлись рогатыми и косматыми головами о мои ноги. Слетались с деревьев и садились на плечи разноцветные волнистые попугайчики.

Я терпеливо ждал обещанного мамой «завтра», время от времени напоминая о том, как хорошо бы погулять в ботаническом саду и сходить… и тут я робко заглядывал ей в глаза… в о-ран-же-ре-ю. Но «завтра» никак не наступало, у мамы находились все новые и новые дела. Потом отец потерял работу. Теперь он все дни проводил дома, то сидел у компьютера, то у телевизора, то пытался что-то мастерить или чинить. Подтекающий кран, хромую табуретку, балконную дверь. Постоянно придирался к нам с мамой, одергивал, упрекал неожиданно горько и зло. Требовал подать-принести то одно, то другое. Раздражался, когда приносили не то, что надо. Вечерами я засыпал уже не под плеск воды в душе, а под долетавшие из кухни сердитые голоса.

Мама погрустнела, стала еще более задумчивой и отстраненной. В магазин все чаще ездила одна, а со мной выходила разве что на детскую площадку.

В ботаническом саду мы все-таки побывали, вместе с отцом. Стояла глубокая осень, облетали березы, и весь газон был усеян маленькими золотыми пятнышками. Воображая, что это монетки, я собирал их, влажные и холодные, вытирал о штаны и прятал в карман.
Мы побродили вокруг озера, постояли перед закрытой дверью оранжереи.
Говорил тебе, что после первого октября не работает, – проворчал отец. – Надо было меня тащить в такую погоду.

Белое осеннее небо сыпало противной моросью. Мама пожала плечами:
— Ребенок просил…

А потом отец все-таки нашел работу, но не в Саарбрюккене, а в Триере. Мы переехали. Маме удалось выхлопотать мне место в детском саду. Затем школа, первый класс, огромный, в половину моего роста, кулек с игрушками и сладостями… Жизнь катилась своим чередом, точно окованный жестью паровоз по рельсам, вперед, к горизонту, до которого все равно не добраться, но очень хочется увидеть его вблизи. Мне продолжала сниться саарбрюккенская университетская оранжерея, недостижимая и прекрасная, как тот горизонт. Там были устланные цветочными лепестками дорожки, фонтаны из яшмы и хрусталя. Там горели десятки искусственных солнц, освещая самый темный уголок моего сердца. Прибежище от ночных и дневных кошмаров. Мой персональный рай.

Только раз я, как бы невзначай, поинтересовался: «Ма, помнишь, оранжерея… там, где мы раньше жили? Ну, в Саарбрюккене… Может, сгоняем на выходных?». Мама в ответ посмотрела на меня так, как будто я предложил: «А не слетать ли нам завтра на Марс?», и больше я не спрашивал…

С тех пор прошло много лет. Я все еще живу в Триере. Один. Я знаю, что от Триера до Саарбрюккена не так уж и далеко, что можно сесть на поезд или в автомобиль и доехать до университетского ботанического сада. Но я знаю так же, что никогда этого не сделаю, и вовсе не из боязни снова оказаться перед закрытой дверью оранжереи. Совсем не трудно найти в Желтых страницах телефон и узнать часы работы.

Вот только… что я там увижу? Пару вялых лиан, плешивых кактусов и пожухлых мимоз? Ну, даже если не вялых, не пожухлых и не плешивых. Все равно. Ни сказочных фонтанов, ни добрых львов, ни доверчивых попугайчиков, ни самоцветов, ни сладкоголосых жар-птиц. Ничего из того, что изо дня в день я противопоставлял угрюмому равнодушию мира.

Не нужны мне саарбрюккенские кактусы. Пусть в оранжерее моего детства все останется, как есть.

Не каждый может похвастаться счастливым детством, и я, увы, не из числа этих баловней судьбы. Я терпеть не мог свой родной дом. В нем жили холодные люди, замкнутые сами на себе. Да и весь он – с кафельными звонкими полами и белыми стенами (нарядный цвет, говорила мама, но мне он не грел душу), с каким-то нетворческим беспорядком в похожих друг на друга комнатах вызывал желание уехать куда-нибудь на край света. Окружен он был участком – наполовину забетонированным, наполовину засыпанным галькой, на котором любая зелень – кроме двух чахлых кустов смородины у самого забора – безжалостно истреблялась. Зачем? Не знаю... Я любил эти травинки, растущие сквозь камни.
Но особенно пугал меня подвал – даже в разгар лета настолько промозглый, что лишь чудом не плесневел, с одним крошечным, решетчатым окошком под самым потолком, а так же зачехленными трубами, толстыми жгутами проводов и пустым плафоном вместо лампочки на потолке. То есть, «пугал», наверное, неправильное слово. Точнее, он наводил на меня смертельную тоску, почти на грани клаустрофобии. Казалось, не существовало на свете места более отвратительного, безрадостного, темного. Разве что какая-нибудь средневековая тюрьма. К счастью, спускаться в него мне приходилось редко. Иногда отец просил принести что-нибудь из инструментов, например, отвертку или пассатижи. В подвале находилась его мастерская. А еще мама держала под стеллажами ящик с картошкой и время от времени посылала меня за ней, пока проникшая в подземное царство крыса не обкусала все корнеплоды. После этого ящик перекочевал на кухню, а дверь в подвал пару недель держали открытой, чтобы туда могла свободно ходить кошка. Предполагалось, что она изловит коварного грызуна и, вообще, наведет в папиной мастерской порядок. Понятно, что крысы отвертки не едят, но и выгребать из всех углов крысиный помет никому не хотелось. А меньше всего – мне.
В общем, повторюсь – я ненавидел спускаться в подвал, но лишь до того дня, когда в этих мрачных стенах мне открылось чудо. Это произошло незадолго до случая с крысой. Присев на корточки перед стеллажами и подсвечивая себе карманным фонариком, я выбирал из ящика крупные картофелины и складывал их в кастрюлю. Не помню, о чем я думал в тот момент, вероятно, торопился поскорее выполнить неприятное поручение и подняться в жилую часть дома. И вдруг мое внимание привлек шорох. Поставив на пол кастрюлю, я осмотрелся. Мыши? Хорек? Куница? Я водил по кругу лучом фонаря и недоумевал, кто мог забраться в подвал. Но все выглядело привычно. На противоположной от стеллажей стене висели на гвоздях пилы, ножницы, какие-то щетки и шланг для полива, хотя поливать на нашем участке было почти нечего. В торце виднелась запертая дверь, неприметная и грубо сработанная, как и все вокруг. Я бы даже сказал: «вечно запертая», потому что никогда не видел ее открытой и понятия не имел, куда она ведет. Я рассеянно скользнул по ней взглядом... и остолбенел. Из всегда темной замочной скважины струился белый свет, яркий и словно хрустальный, и призрачным облаком рассеивался в полумраке.
Ну, и что, спросите вы. Наверное, это дверь на улицу. Черный ход, забытый за ненадобностью. А вот и нет, отвечу я, потому что дело было вечером, солнце уже зашло, и на дворе сгустились синеватые летние сумерки. Еще не ночь, а ее прохладное предвкушение. Может быть, от чего-то так странно отражается луна, размышлял я, скажем, от воды в бочке, или папа забыл на площадке у дома какой-нибудь инструмент? Или у соседей горит повернутая в нашу сторону лампа? Окончательно забыв про картошку, я осторожно подергал дверную ручку и приник глазом к замочной скважине.
В тот самый первый раз я ничего толком не разобрал. Ослепительный свет, бьющий в зрачок, разноцветные пятна, движение... За дверью что-то происходило. И еще – за ней как будто ощущался простор, свежесть, не душная пыль поселковой улицы, не подвальная затхлость, а словно дыхание леса или чистота родника. Мне даже послышались птичьи голоса и почудился аромат каких-то странных, нездешних цветов.
Изумленный, я отпрянул и несколько минут бестолково топтался на месте, обдумывая, что же произошло. Ну, то есть, обдумывал – это не совсем точно сказано. На самом деле в голове была какая-то каша, зато сердце билось радостно и сильно. Оно, словно птица в клетке, почуяло свободу – и встрепенулось, готовое вырваться из плена и устремиться в неведомое. Выждав немного, я опять приник к замочной скважине, и на этот раз увидел – блеск воды, такой яркий, что я на мгновение зажмурился, но тут же снова восторженно распахнул глаза. Маленькие, сверкающие волны, гонимые ветром, и большой куст – вернее, два куста фиолетовых и желтых ирисов. Они росли прямо в озере, рядом с берегом, бархатным от невысокой травы. Картинка, вначале нечеткая, понемногу прояснялась. Из разноцветного тумана выступили деревья – березы, от солнца почти златовласые, ива, раскинувшая над водой зеленый шатер – а над ней, обнимая весь этот удивительный мир, пламенел синий шатер неба – старые сосны, застывшие вдоль тропы, и наполовину затонувший ствол, черный и почти мертвый, но от него тянулись вверх две тонкие молодые веточки. На одной из них сидела крупная синяя стрекоза. Не знаю, что это было за место. Обычный, в общем-то, пейзаж, если бы не свет, какой-то неземной, сладкий... я как будто ощущал на языке его вкус... И бездонность – озерная и небесная... В тот момент мне показалось, что именно так – и никак иначе – должен выглядеть рай. И до дрожи захотелось туда! В отчаянии я изо всех сил потянул за ручку, потом налег плечом на дверь... но нет, она оставалась неприступной.
Я тщательно обследовал все стеллажи в поиках ключа и в конце концов решил спросить у родителей. Но осторожно, не выдавая моей тайны. Разумеется, они понятия не имели ни о какой подвальной двери. И она их совершенно не интересовала. «Что еще за ключ? Тебе заняться нечем?» - равнодушно бросил мне отец, и я поспешил прочь, пока он не придумал мне какое-нибудь дурацкое занятие. А мама только покачала головой, что означало: «И в кого ты у меня уродился, такой болван?». А может, она меня просто не слышала, погруженная в свои мысли. Бабушка вяло отмахнулась. «Там кладовка какая-то. Давно заперта, ключ еще предыдущим владельцем потерян. Этот дом, знаешь ли, не всегда был наш. Мы его купили. Да зачем тебе?» - «Интересно, бабуль», - не отставал я. Но бабушка пожала плечами и отвернулась от меня, как от пустого места.
Надо ли говорить, что с того дня я проводил в подвале каждую свободную минуту. Странный мир раскрывался передо мной все полнее, теряя туманную неопределенность. Я читал его, словно книгу, с головой уходя в сюжет, пока и сам, казалось, не сделался его частью. Я полюбил маленькое лесное озеро с водой серебряной, как ртуть. Впрочем, мысль о ядовитом металле даже не приходила в голову, так радостно все цвело, пело и порхало вокруг. К лесному озеру приходила фея в зеленых туфельках. Она спускалась по тропинке, рыжей от палых сосновых иголок, и гуляла у воды. Почему я обратил внимание именно на туфельки? А не на платье, тонкое, как стрекозиное крыло, и воздушное, словно сотканное не из шелка, а из просеянных сквозь листву солнечных лучей? Не на светлые кукольные локоны? Не на нежное лицо в золотой россыпи веснушек? Чем больше я на нее смотрел, тем прекраснее она мне казалась, эта маленькая лесная фея, удивительно похожая на мою одноклассницу Лину, девочку, в которую я был тайно влюблен. Да что там. По ней – тайно или явно - страдали все мальчики нашего класса, и оттого, наверное, она высоко задирала нос. Правда, Лина не выглядела такой беззащитной и хрупкой, как лесная фея, скорее – наоборот. Своими нагловатыми шутками она даже учителей заставляла смущаться и краснеть. А самых смелых из нас легко обращала в бегство. Но, может быть, наедине с собой девчонки становятся другими? Может быть, думал я, их дерзость и насмешливость – это, как иголки у ежа, защита от чужих взглядов и злых слов?
А зеленые туфельки не пачкались и не пылились, к их сияющей коже не липли ни бурые листья, ни сухая хвоя, и блестели они ярче изумруда. Я сразу понял, что они волшебные. В них маленькая фея не шла, а мягко ступала по воздуху, на высоте примерно десяти сантиметров над землей. В них она подпрыгивала и, ловко, по-кошачьи, цепляясь за ветки деревьев, раскачивалась так сильно, что у меня в ушах свистел ветер. Прямо в платье и туфельках фея ныряла в озеро и в буквальном смысле выходила сухой из воды. Не дрожащая, облепленная мокрой тканью и с волосами-сосульками, а все такая же солнечная и легкая, летящая над берегом, как цветочный лепесток.
Как я вам уже говорил, души моих родных были наглухо забетонированы. А кто и когда это с ними сделал, я мог лишь гадать. Таким же неприветливым и хмурым рос я сам. В школе со мной никто не дружил, а мишенью для травли я не стал только потому, что часто помогал одноклассникам с уроками. Не то чтобы я делал это с радостью, но подсказать решение сложной задачи или дать списать домашнее задание было для меня проще, чем отказать. Свет, пролившийся из замочной скважины, что-то изменил во мне. Он, как бальзам из целебных трав, утолял боль и врачевал самые глубокие раны. И вот я уже смеюсь вместе с ребятами, непринужденно болтаю, а не забиваюсь в перерывах между уроками куда-нибудь в дальний угол, не глотаю от робости слова, не заикаюсь и не прячу глаза.
Прошло месяца два, прежде чем я осмелился подойти к Лине. Наверное, и она почувствовала во мне эту перемену. Мы поговорили... один раз, второй... а на третий я пригласил ее в кино. Я словно очутился внутри прекрасного сна и, счастливый, сам как будто ходил по воздуху. Нет, серьезно. Я с ранних лет привык по вечерам протирать тряпочкой или начищать щеткой свою обувь. Так вот, в ту неделю, когда я гулял с Линой, на мои кроссовки не оседало ни песчинки. Накрапывал на улице дождь, или клубилась сухая пыль – они оставались как новенькие. Но я не удивлялся. Что за дело мне было до каких-то башмаков, если рядом со мной шла самая красивая девочка школы! Я совсем потерял голову – вместе с ее содержимым, иначе и не объяснить то, что однажды, опьяненный любовью, я обещал своей подружке чудо.
Да, я рассказал Лине про чудо в моем подвале. Вернее, намекнул, мол, приходи – и сама увидишь кое-что необыкновенное. Я тебе покажу такое, что глаза на лоб полезут. И говорил так убедительно, что она заинтересовалась. Для порядка, конечно, хмыкнула: «Знаю я, Марк, ваши чудеса». Но согласилась посмотреть. Мы выбрали день, когда мои мама с бабушкой уехали в город на какой-то концерт. Куда делся папа, я не знал. Он никогда не говорил куда идет – не только мне, но даже маме. Но дом оказался пуст и полностью в моем распоряжении.
Я с удовольствием играл роль хозяина. Налил гостье кофе, достал из буфета конфеты и печенье... Лина с любопытством озиралась.
- Ничего так живете... Классно... Ну, показывай, Марк, что хотел показать.
С громко бьющимся сердцем – клянусь, я едва удерживал его в груди, так отчаянно оно колотилось – я встал из-за стола и поманил Лину к лестнице в подвал.
- Сюда... Осторожнее, тут темно. Не оступись. Погоди, я посвечу на ступени.
Мы спустились, и я выключил фонарик. Глаза медленно привыкали к полумраку.
- Ну, и? – произнесла она нетерпеливо.
Мы стояли рядом, так что я ощущал на своем лице дыхание Лины. Ее глаза блестели. На какое-то мгновение меня посетила безумная мысль, что вот сейчас, в темноте, перед закрытой дверью, я могу ее поцеловать. И что она сама этого хочет. Я тряхнул головой, и наваждение прошло.
- Ты ничего не видишь?
- Что я должна увидеть?
- Эта дверь... – начал я и запнулся.
- Войдем?
- Она заперта. А ключ потерян.
- И что дальше? – спросила она с вызывом.
А на меня неожиданно нахлынул страх, сильный, как физическая боль. А что если Лина ничего не увидит? Ведь ни папа, ни мама, ни бабушка даже не подозревали о моем секрете. Сколько раз они проходили мимо этой двери? А сколько раз я ходил мимо нее, но не замечал чуда в замочной скважине. Мой взгляд, не привычный к сиянию любви, скользил мимо, не способный удержать ни крупицы света, ни лучика. Уж не говоря о том, чтобы рассмотреть что-то большее. Раскрыть книгу – не значит ее прочесть, на это нужно время. Как долго я впитывал в себя тайное знание, прежде чем разглядел волшебный мир во всех деталях? А как быть с теми, кто не умеет читать?
А вдруг и моя подруга из таких – равнодушных и бескрылых, испугался я. Вдруг она и меня заразит своим неверием – и мир в замочной скважине погаснет навсегда? Это было бы ужасно...
Увы, никаких иных чудес в нашем подвале не имелось. А Лина ждала. И я принялся рассказывать – долго и путано – о крысе, погрызшей нашу картошку. Я пытался сделать эту историю хоть сколько-то интересной и описывал зверюгу размером с медвежонка и с челюстями, как у бульдога. Девочки не любят крыс, и Лина морщилась.
- Ладно... Ну а чудо-то где? – поторопила она меня.
Я осекся и, не зная, что еще придумать, начал врать что-то уж совсем несусветное. Про какую-то белку, которая тоже забралась в подвал и устроила там гнездо. Вон, под потолком, у окна. Я и в самом деле показал его, только не беличье, а осиное, свитое из грубой серой бумаги. В общем, вел себя как распоследний дурак. Так что, в конце концов, Лина смерила меня презрительным взглядом – и ушла.
А на следующий день о моем промахе узнала вся школа. Не знаю, какие подробности присочинила моя бывшая подруга, но надо мной потешались чуть ли не до конца учебного года. Как будто ни у кого не было никаких других поводов посмеяться. И рисовали обидные карикатуры. Я с крысой на поводке. Я и белка, свесившая длинный хвост с моего плеча. Мы трое – и ящик с картошкой. Моя любовь обратилась в боль и ненависть, и на несколько лет мы с Линой стали врагами.
И оставались ими... пока на выпускной бал она не пришла – очень красивая – в длинном русалочьем платье и в зеленых туфельках. Почему? Не знаю. Случаются в жизни странные совпадения. Нет, я так и не подошел к ней. А она не смотрела в мою сторону. Но я таращился на нее во все глаза, придирчиво следя за движениями ее ног. Касаются ли ее подошвы танцевального пола? Оседает ли пыль на зеленых туфельках? Нет, не оседала... И словно что-то в моей душе дрогнуло и встало на свое место. Моя обида растаяла, как облако золотых песчинок, поднятых каблучками маленькой лесной феи. Едва ли я смог бы выразить это состояние словами, только чувствовал – теперь все в порядке.
Вот такая история со мной приключилась в школьные годы. А сейчас... Я уже много лет живу вдали от родительского дома. Но знаете что? Настоящему волшебству никакие расстояния не помеха. И то чудо из темного подвала я бережно заключил в свое сердце. Теперь оно всегда со мной, стоит только закрыть глаза. Я до сих пор люблю желтые и фиолетовые ирисы. И Лину вспоминаю, и даже иногда с ней беседую. Не с ней самой, а с ее образом, хранящимся в моей памяти. Там, в бездонном колодце прошлого мы давно уже помирились, и я ей все рассказал. И про свет в замочной скважине, и про свои страхи, и про фею в зеленых туфельках. Мы попросили друг у друга прощения – ведь это порой бывает так важно, услышать «прости» от когда-то любимого человека. А впрочем, любовь не стареет, в отличие от тела. Я не знаю, что сделало время с моей подружкой. Оно ведь не щадит никого. И не только время. Мы сами не щадим ни себя, ни близких. Но в моем сердце Лина по-прежнему юная. «Хватит смотреть в замочную скважину, - говорит она мне. – От любой двери должен быть ключ. Ищи его, Марк, и верь – он где-то есть. Ищи».

Самый большой страх

В маленький поселок на краю леса, затерянный среди живописных, странных ландшафтов, я попал случайно. Что ж, самые интересные встречи нередко именно так и происходят. Я сошел с поезда на захолустной станции, собираясь попасть в Д., но ошибся дорогой. А потом, когда утомился идти пешком, какой-то фермер меня подвез – оказалось, не туда. Что ж, в подобных ошибках мне всегда виделась рука судьбы.
- Где мы? – спросил я своего попутчика.
Он произнес название, которое я не расслышал, но решил уточнить позже. А пока – с любопытством огляделся. Добротные, красивые дома, перед каждым – небольшой палисадник, пестрый от летних цветов. Плющ или дикий виноград вьются по перилам и лезут на стены. Хищные, густые плети, лохматые от молодых ростков, въедаются в штукатурку, норовят затянуть окна и доползают до самых крыш, превращая домики в бархатные зеленые игрушки.
К нам, между тем, подошли и другие селяне.
- Есть у вас в поселке что-нибудь интересное? – обратился я к ним. – Такое, что стоит послушать или посмотреть?
- А вам для чего? – удивился фермер, подвезший меня. – Вы турист, что ли? В наших краях глазеть не на что. Чай не Ницца. У вас к нам дело какое? Или что вы хотели?
Ну как объяснить этим простым людям, что никаких дел у меня нет, ни к ним, ни вообще? В Д. я тоже ехал не по делу, а лишь потому, что прошел слух о ручном барсуке, живущем у одного из селян. На такое чудо я, конечно, не мог не взглянуть. А попутно собирался исследовать округу. Что ж, порядок действий можно было и поменять. За пару часов – максимум за сутки, барсук не сдохнет и небо не упадет на землю.
- Я хожу по деревням, - признался я, - и собираю легенды, сказки, удивительные случаи.
- Странное занятие, - хмыкнул мой собеседник.
- Каждый зарабатывает на хлеб, как умеет.
- И что, за это платят? – не поверил он. – За всякие байки?
- Да, и неплохо. Одну книжку я уже продал. Теперь пишу вторую.
Мне почудилось, или во взглядах обступивших меня людей появилось что-то вроде уважения и одновременно безмолвный вопрос? «Это что же, – говорили их распахнутые в изумлении глаза, - а парень-то, оказывается писатель? Настоящий? Известный или как?»
- У нас есть страшный лес, - сказала верткая загорелая девчушка, совсем юная, почти подросток, - и озеро. А в озере живут черепахи. И две белые цапли. Когда они летят друг за другом и сверкают на солнце – это так красиво!
- А еще у нас самая высокая в округе пожарная каланча, - подхватил стоящий рядом с ней паренек, такой же чумазый и загорелый. – И старинная водокачка. Хотите взглянуть? Тут, недалеко. Вон, видите?
Я прищурился из-под ладони. Действительно, две высокие, красноватые на солнце башни маячили вдали, похожие на два острых зуба-резца. Кирпичные, вероятно. А может, и нет. Но смотреть на яркий свет было больно.
- Может, потом, - качнул я головой. – А далеко ли отсюда до Д.?
- До темноты дойдете, - поскучнел фермер. – Точно не хотите задержаться? Писатель все-таки. Расскажете всем, как мы живем. Так, если пораскинуть мозгами, - он задумчиво поскреб затылок пятерней, отчего короткие черные волосы встали дыбом, - то рассказать есть о чем. Вот, у Альфреда Шмитта в хозяйстве семь коров! А ему самому уже девяносто восемь! Ведь интересно? Мне кажется – да. Семь коров – и в таком возрасте! Скоро уже будем столетний юбилей справлять.
- Ну...
Я колебался.
- А еще, кстати, по соседству от Шмитта, живет человек, не знающий страха. Эгон Райн его зовут. Он вдовец, один растит маленькую дочь. С ним что-то такое случилось в страшном лесу. И с тех пор он ничего не боится.
- Точно, точно, - закивали остальные.
- Как это? – спросил я, внезапно заинтригованный.
- А так! Когда у соседа горел коровник, он вывел оттуда всех коров. А под конец еще и собачку вынес. А то сгорели бы. Как никак – живые души. И какой убыток! На него сверху горящие балки падали, всюду огонь, дым клубами, черно, как в аду. А Эгону хоть бы что! А прошлой зимой мальца спас, того, что провалился в пруд. Как ангел прошел по воде. Нет, какой-то ледок там, конечно, был, - поправился фермер, заметив мое изумление, - но совсем тонкий. И кошку бы не выдержал. Но человек, он ведь, если без страха – легче птицы становится.
Что ж, с таким смельчаком я хотел побеседовать.
- А где его дом?
- Там... там... – замахали руками селяне. – Прямо идите, не заблудитесь. Дом с деревянным крыльцом, пионовый куст у входа. Это у самого леса.
И я пошел.
Пионы в палисаднике пылали бездымным костром, таким ярко-алым, что при взгляде на него глазам становилось жарко. Эгон Райн спустился с крыльца, приветствуя меня, как старого знакомого. Я представлял его почему-то стариком, энергичным, жилистым и мудрым старцем, сполна хлебнувшим житейских невзгод и через горький опыт достигшим если не просветления, то по крайней мере гармонии с собой и с миром. Но он оказался почти моим ровесником, разве что немного старше. Ясноглазый, с теплой улыбкой, а сложения, скорее, щуплого и ниже меня на полголовы.
- Вы хотели что-то узнать обо мне? – переспросил он без удивления, когда я представился и, немного смущаясь, поведал о цели своего визита. – Только я обычный человек. Ничего особенного. Но проходите, Александр, будьте моим гостем.
Мы устроились на открытой веранде со стороны сада. Хозяин принес два стакана, блюдо с нарезанными яблоками и графин холодного зеленого чая. «Хорошо в жару», - улыбнулся слегка. Мы тянули ледяной напиток маленькими глотками, молчали и смотрели, как в саду стайка красногрудых птичек щебечет в густой яблоневой кроне. В воздухе витали сладковатые, чуть хмельные летние запахи: меда, цветов, высушенной зноем травы. Солнце, понемногу наливаясь оранжевым цветом, уже клонилось к горизонту.
- Односельчане назвали вас бесстрашным, - заговорил я, наконец. – Это правда?
Эгон кивнул.
- Правда. Это не заслуга... а просто... так получилось. Я могу рассказать, если хотите.
- Конечно, хочу! – воскликнул я, вероятно, чуть громче, чем следовало. Стайка румяных птичек вспорхнула с яблони и, покружив над садом, опустилась на другое дерево – огромную вишню, всю осыпанную красными ягодами.
Должно быть, я выглядел в этот момент восторженным ребенком, потому что Эгон рассмеялся. Потом сразу же сделался серьезным и начал рассказывать.
Его историю я привожу по памяти. Не было у меня в тот момент с собой ни ручки, ни блокнота. Да и странно это, согласитесь, смотреть человеку в глаза и одновременно за ним записывать.
- Вы, наверное, видели, Александр, прямо за последним домом нашего поселка начинается лес. У нас его называют Страшным. Так прямо и говорят: Страшный лес. И не потому, что он так ужасен сам по себе. Обычный, смешанный, диковатый, но не дремучий. За много лет, а может, и веков, люди протоптали в нем тропинки. Но их до странности мало. Узкие, едва различимые во мху и траве. Они обрываются так же внезапно, как возникли. А дальше иногда сплошные дебри. Так что приходится поворачивать назад и кружить на одном месте. Или ломиться сквозь кусты и ельник, а вернувшись домой, замазывать йодом царапины. В общем, лес как лес. А Страшным его называют потому, что в нем обитает самый главный человеческий страх. Чудовище, от одного вида которого люди сходят с ума, еще раньше, чем бывают съедены заживо.
- Нет ничего страшнее, чем потерять близких, - перебил я его.
Эгон тяжело вздохнул.
- Нет. Это очень больно. Очень. Настолько, что и не передать. Но вы, наверное, и сами знаете. И все-таки человеку остаются простые радости. Солнечный свет. Лето, цветы, дети. Добрая память. Остается он сам – у себя. Способный любить, дружить, видеть красоту вокруг. А самый большой страх – это страх смерти, особенно мучительной. Все мы знаем, что когда-нибудь умрем. Но надеемся, что это случится не скоро. И нас просто выключат, как лампочку – одним щелчком. Или мы уснем и проснемся в ином, лучшем мире. Но умереть – прямо сейчас, крича от дикой боли? Раздираемый на куски острыми зубами чудовища? Когда ты еще жив, но уже обречен, корчишься в крови и ужасе и умоляешь о смерти? Такого не пожелаешь и врагу. Вернее, пожелаешь, если уж очень на него зол – мучительной смерти.
- Ладно, согласен, - кивнул я. Мне не хотелось спорить. – Но откуда в лесу чудовища?
- Не знаю, - пожал плечами Эгон. – И никто этого не знает. Говорят, в Страшном лесу находится портал в другое измерение. Оттуда и проникает к нам всякая хтонь. А может, она рождается здесь, на земле. Не важно. Люди все равно ходили туда. В прошлом бывали времена тяжелые, голодные. Лес нас кормил. И сейчас в какой-то мере кормит. Хоть у каждого и есть свое хозяйство. А некоторые работают в городе. И тем не менее... Ягоды, грибы, мелкая дичь, если кто-то – охотник. Все это – большое подспорье. А чтобы отпугнуть чудовище, люди испокон веков брали с собой желтые масляные лампы. Понятия не имею почему, но это помогало.
- Каких только ни бывает суеверий, - сказал я осторожно.
Эгон покачал головой.
- Нет, это не суверие. Желтая масляная лампа в руках – как нафталин против моли. Всегда имей ее при себе – и нечисть обойдет тебя стороной. И я, сколько себя помню, собирал в Страшном лесу грибы. В одной руке – лукошко, в другой – лампа. Массивный чугунный фонарь с золотистым огоньком внутри... Мешает, но без нее нельзя. Живым из леса не уйдешь. Она до сих пор валяется у меня на чердаке. Пылится без дела... Сейчас-то я уже не беру ее с собой. После того случая.
- А можно взглянуть на лампу? - попросил я, не справившись с любопытством.
Эгон усмехнулся.
- Зачем? А впрочем, как вам угодно... Но сперва расскажу дальше. Это случилось пять... нет, шесть лет тому назад. Я собирал опята на дальней поляне. Там их много вырастает к осени, растут, как трава, на пнях и мертвых деревьях, да и прямо на земле. Я срезал их ножом и клал в корзину. И так меня разморило – от ярких осенних красок, от солнца и влажных лесных запахов, что я задремал прямо на мху, положив голову на поваленный ствол. И спал, пока не наступили сумерки. Еще не ночь, но солнце уже спряталось за горизонт, и мерцало прощальными бликами на верхушках деревьев. А внизу сгустились тени. И масло в лампе выгорело. Что делать? Идти через ночной лес – удовольствие небольшое. Легко сбиться с пути, поломать себе ноги, споткнувшись о корягу, а то и встретиться с волком или кабаном. А идти через Страшный лес с погасшей лампой – и вовсе самоубийству подобно. Только ничего другого мне не оставалось. Никогда не забуду, как я молился – отчаянно, без слов – пробираясь сквозь темные заросли. Тропинка исчезла. Я уже давно свернул с нее – да и не видно уже было ничего под ногами. Лишь тускло поблескивал мох в капельках ночной росы. И желтые листья сияли на нем солнечными пятнами. Глухая тишина объяла лес. Мертвая, жуткая... Я шел и слышал свои шаги. В какой-то момент мне почудилось, что они двойные. Мой шаг, а через пару секунд – чужой, мелкий, вкрадчивый. Я остановился – и чужак замер за моей спиной. Обернулся – и очутился с ним лицом к лицу. Со своим ночным кошмаром. С самым страшным на свете лесным чудовищем. Как описать его, чтобы вы себе представили? Огромное, лохматое, черное, как грозовая туча, оно словно явилось в наш мир прямиком из преисподней. Его красные глаза полыхали адским пламенем и дикой злобой. С длинных клыков текла пенистая слюна. Я застыл, парализованный ужасом. Сердце колотилось так, что, казалось, того и гляди разорвется, лопнет, как наполненный водой воздушный шарик. Наверное, такая участь и постигла моих несчастных предшественников. Тех немногих, кто по какой-то глупой случайности попал в лес без желтой масляной лампы в руках. Они умерли от страха, а после волки и лисы обглодали до костей их тела. И нет никакой заслуги в том, что мое бедное сердце оказалось крепче. Я стоял перед чудищем, как кролик перед удавом, обливаясь потом, хотя в лесу уже становилось по-настоящему холодно, и не в силах отвести взгляд от багровых, пылающих глаз. Растянутое на целую кошмарную вечность мгновение... Глаза в глаза... И под моим взором они медленно стеклянели, гасли, становились безжизненными. А потом из-за елок выглянула круглая белая луна, и в ее свете я увидел, что черный мех дьявольской твари изъеден молью. Один из клыков – обломан. Адский огонь в глазах – всего лишь отражение слабого сумеречного света в красных стекляшках. А само чудовище – ни что иное, как чучело, насаженное на палку. И держит его в трясущихся лапках крохотная лесная козявка. То ли маленькая обезьянка, то ли еще кто-то. Может, и пришла она в наш мир с «той стороны», а может, и нет. Но испугаться ее мог разве что зайчонок. А еще я заметил, что сама она дрожит от страха передо мной, большим и ужасным человеком. Таким я ей, наверное, казался.
- И что вы сделали? – спросил я, облизнув пересохшие губы.
- Сделал? Да ничего. Плюнул, развернулся и пошел себе дальше. Вернулся домой и закинул масляную лампу на чердак. Там она и осталась.
- И с тех пор... – робко подсказал я, потому что Эгон замолчал.
- Да, с тех пор, - улыбнулся он, - меня ничем не напугать. Я посмотрел в глаза самому большому страху и увидел его изнанку – совсем не страшную, жалкую, поддельную. И что-то во мне из-за этого умерло, а что-то, наоборот, расправило крылья и воспарило. Вот и вся история. Нет в ней ничего удивительного.
Ну да, как же... Я хотел возразить, что ничего удивительнее в жизни не слышал. Но словно очнулся – и с тревогой заметил, что уже стемнело. Темно-синее небо обметало звездами, как тифозной сыпью. А в саду проснулась цикада и завела свою трескучую песню. Попросить, что ли, у хозяина желтую масляную лампу, чтобы не заблудиться на обратном пути? А заодно распугать всех чудищ, будь то в человеческом или в зверином обличии, какие только ни водятся в этих краях. Впрочем, возвращаться через лес я в любом случае не собирался.
- Но ведь бывают и настоящие чудовища, - произнес я тихо, думая о тех, кто крадется во мраке. – Я хочу сказать, что зло существует.
- Конечно, - согласился Эгон. – Но оно трусливо. Всегда. Оно может выглядеть жутко. Но внутри у него, под мехом, клыками и рогами, под всей этой зловещей бутафорией, все равно скрывается трясущаяся от ужаса козявка. Нет, я понимаю, что вы имеете в виду, - он заглянул мне в глаза. – Можно и козявку раскормить до размеров слона. Так, что она станет опасной. Только не забывайте – она питается нашими страхами.
- Не забуду, - отозвался я, и голос мой дрогнул.
Я с детства боялся темноты.

Звездная мама

Где бы я ни находился, дома или на веранде, пью ли я чай тихим вечером на открытом балконе или ужинаю в беседке – я всегда зажигаю свет. Каждое дерево в моем саду оплетено гирляндой разноцветных лампочек и полыхает, как рождественская елка. С каждой балки свисает какой-нибудь фонарик. Белые, как полуденное солнце, желтоватые и теплые, как рассвет, оранжевые, синие, зеленые, эти праздничные огни делают мою жизнь похожей на сказку. Легкой, радостной и безопасной. Там, где светло – нет страха.
У Эгона в саду искусственного света почти не было. Только из приоткрытого окна струилось тусклое серебряное сияние, вероятно, ребенок спал при включенном ночнике. И бледный серпик месяца болтался в темном небе, как яблоневый лепесток в чернилах. От новорожденной луны толку мало. Зато тем ярче сверкали звезды, и чем темнее становилось на земле – тем сильнее они разгорались. Их свет лился с небес, как вода – холодная и чистая. У меня даже возникло необъяснимое желание – шагнуть в сад и, подставив под нее ладони, умыть лицо, руки, а может, и помыть голову. Очиститься от дорожной пыли и от чего-то еще – глубже проникшего, от копоти и грязи, скопившихся в душе. Разумеется, я не сделал ничего такого. А, еще раз тревожно оглядевшись, спросил хозяина, есть ли в их поселке гостиница. Ну, или хостел, на худой конец угол, который сдает какая-нибудь старушка.
- Зачем? – изумился Эгон.
- Мне надо в Д., – пояснил я, и добавил, маскируя свой испуг жалкой улыбкой. – Но я боюсь идти в темноте. У вас тут плоховато с освещением. Один фонарь на целую улицу. А на проселочной дороге и вовсе темень такая, что недолго и оступиться, и ноги переломать. И, вообще, мало ли что.
- Что? – строго переспросил он. – Александр, не валяйте дурака. Вы – мой гость. Неужели я куда-то отпущу гостя посреди ночи? Не нужна вам никакая гостиница. Переночуете у меня. Вон какой дом просторный. Места много, и, - вздохнул с потаенной грустью, – нет в нем хозяйки. Только я и дочка.
Я вспомнил, как фермер назвал его вдовцом.
- А что, ваша жена... – ляпнул я, не подумав, и запнулся. Неловко лезть к человеку в душу, особенно туда, где больно. – Извините. Это, конечно, не мое дело.
- Она умерла, - сказал Эгон просто. – Заболела как раз в тот год, когда родилась Аля, он и стал ее последним годом. Непростая у моей Сары была хворь... Хотите – расскажу. Но только если вы не очень устали. Час поздний. Это я привык сидеть до полуночи. А то могу приготовить вам комнату... Завтра договорим.
- Нет-нет, - сказал я быстро и потер глаза. – Ничуть не устал.
На самом деле меня уже клонило в сон. Веки тяжелели и слипались, отчего стоящее прямо над садовой дорожкой созвездие Большой Медведицы мигало и рассыпалось цветными искрами, и вновь собиралось в большой серебряный ковш. Но я знал, вера в то, что прерванный разговор можно закончить позже – иллюзия. Наступит новый день – волшебство развеется, и вчерашние задушевные собеседники почувствуют себя чужими друг другу. А мне очень хотелось послушать историю про таинственную хворь.
- Когда мы только хотели пожениться, - начал Эгон, сцепив пальцы в замок, - все родные меня отговаривали. Мол, она порченная, хоть и не виноватая. Я знал, что Сара носит под сердцем чужого ребенка. Но мне было все равно. Я любил ее. Помню, как много она плакала в первые дни. Как сгорала от ненависти к тому, кто притаился у нее во чреве. И к его отцу, разумеется, тоже. Не могу, рыдала, забыть эту грязь, мерзость... его объятия и похотливые укусы... Не могу смириться, что теперь оно – во мне. Я говорил, оставь, вырастим, приму как своего. Но она все-таки извела плод. Потом лечилась какое-то время – хотела ребенка. И я хотел. Когда понятно стало, что у нас будет Аля, мы оба чуть с ума не сошли от радости. Сара словно заново родилась! Платьица шила, кофточки, крошечные юбочки кружевные... Она откуда-то знала, что родится девочка. Это как искупление было для нее, для моей Сары – поизвести на свет дитя настоящей любви. Она уже любила дочку всей душой, а вместе с ней – готова была полюбить и весь белый свет. Вот что такое счастье. А потом моя дорогая жена заболела. В поселке говорят, что ее сгубила молва. Но это не так. Моя родня по-прежнему ее не признавала. Но Сара ходила мимо всех этих дядей и тетушек с высоко поднятой головой. Даже у растоптанного человека есть гордость. А тот, кто счастлив, и вовсе не замечает подленьких шепотков и плевков вослед. Но однажды ночью Сара захотела пить и, встав с постели, вышла на веранду. На ту самую, где мы с вами сейчас сидим. И там, на столе стоял ковшик со студеной водой, а в нем отражалась ночная звезда...
На этом слове голос рассказчика почему-то дрогнул. Но я не видел его лица, потому что сидел, опустив глаза и уткнувшись взглядом в свои бледные в ночном свете руки. И, невольно подражая Эгону, сплетал и расплетал пальцы.
- Вы понимаете, что такое отражение, Александр, - продолжал он, видимо, справившись с собой. – Это всего лишь свет, возвращенный гладкой поверхностью. Иллюзия. По сути – ничто, пустота. Из-за пустоты – какая может случиться беда? Но не знала моя любимая, и я не знал, что звезды, особенно молодые, иногда падают с неба и лежат в воде, притворяясь отраженными. Выпить такую – все равно, что проглотить личинку смертельно опасного паразита. Не прошло и дня, как Сара потеряла покой. Внутри нее, помимо дочери, поселилось новое, лучезарное существо. Оно сияло ярче тысячи солнц, взывая к невинности и чистоте. Не знаю, что мучило бедняжку сильнее – чужая вина или своя. Но вытерпеть такое может разве что святой. С тех пор каждую ночь – я видел это, когда просыпался и тихо выскальзывал вслед за ней – моя жена спускалась в сад и, скинув ночную рубашку, стояла, нагая, при свете звезд, как под сверкающим дождем. Она купалась в хрустальном блеске, смывая боль и мерзость, проникшие в душу, и чувство вины, и страх, и ужасные воспоминания. Она терла себя неистово, словно пыталась содрать собственную кожу вместе с отпечатками чужих, грубых рук. Я бессильно наблюдал, как ее тело размыливалось, стекая на садовую дорожку светящейся пеной. Вот только что делать и как этому помешать, не знал. И каждое утро моя любимая становилась чуточку тоньше, бледнее, прозрачнее. Даже рождение Али, нашей долгожданной дочурки, не смогло ее остановить, потому что Сара уже не владела собой. Случайно проглоченная звезда росла в ней, разгораясь все ярче и ярче, и выжигала ее изнутри.
Он замолчал, а я все еще сидел, будто оглушенный, не поднимая глаз.
- Что с вами? – спросил Эгон.
- Мне тоже хотелось, - прошептал я, - умыться звездным светом.
- Не делайте этого, Александр, - сказал он мягко.
- Да, я понял уже... Не буду. А что же... Сара?
- Настал день, - вздохнул он, - вернее, ночь, когда она полностью смыла с себя тело. Осталась одна душа. Хрупкая, будто стеклянная, озаренная каким-то нездешним сиянием... она стояла передо мной и прощалась. А потом ушла – туда, куда уходят, покидая землю, развоплощенные души. Вот так мы с Алей и остались вдвоем, - заключил Эгон, задумчиво покосившись на слегка приоткрытую дверь.
И умолк, словно прислушиваясь к чему-то в глубине дома. Оттуда, казалось, не доносилось ни звука. Огромный дом спал. Вернее, спал в его темных недрах крохотный ребенок-сирота, не в добрый час явившийся на свет, с первых дней лишенный материнского тепла и заботы. Тем не менее, я тоже прислушался. И вдруг... на самой грани тишины уловил как будто легкие шаги, словно не человек ступал по старым деревянным половицам, а некое воздушное существо, эльф или маленькая лесная фея.
А потом дверь отворилась пошире, и вышла девочка лет четырех, в одной рубашке, босая, и, не обращая на нас внимания, спустилась по лестнице в сад.
- Она что, лунатик? – поинтересовался я шепотом.
Эгон улыбнулся – с какой-то усталой нежностью.
- И да, и нет. Не знаю, как объяснить. Но не беспокойтесь за Алю – с ней все хорошо.
Девочка остановилась посреди садовой дорожки и, запрокинув лицо к звездам, тихо позвала. Не словами, а словно окликнула кого-то еле слышным «а-а-а-а...», протяжным, на одной ноте. Я разглядел игру светотени на ее бледной коже и широко распахнутые голубые глаза, доверчивые и не по-детски серьезные, и спросил себя, а спят ли лунатики с открытыми глазами? И куда она так призывно и внимательно смотрит? Проследив за взглядом Али, я увидел, как в небе над садом Большая Медведица внезапно задрожала, как-то странно вытянулась, сгруппировалась и – прыгнула, мягко приземлившись на все четыре лапы. Теперь они стояли рядом на дорожке – огромный серебряный зверь, окутанный светом, и маленькая девочка. Звездная Медведица, как большая кошка, облизывала ее щеки, лоб, руки и худенькое плечо, оголившееся из-под короткого рукава ночной рубашки... Легонько боднула малышку головой и потерлась своим сверкающим носом о ее нос. А девочка, обняв ее за шею, зарылась лицом в ослепительно сияющий, белоснежный мех. И такая нежность была в этой игре, такая задушевная ласка, что у меня к горлу подступили слезы. Звездная мама спустилась с небес к любимой дочке. И пусть весь мир подождет!

Невесомость

Сколько длился этот прекрасный миг любви и нежности? Не знаю. Время как будто остановилось, а маленькая Аля замерла, прижавшись к сверкающему звездному зверю и обхватив его тонкими ручонками. Она словно растворялась в его сиянии – и сама сияла. Ее волосы превратились в свет и топорщились лучистым ореолом вокруг головы. И длинная льняная рубашка, казалось, была соткана из света. Даже крошечные босые ступни – и те светились на фоне темного гравия садовой дорожки.
- Какое чудо! – выдохнул я, вновь обретя дар речи.
Эгон грустно улыбнулся.
- Жизнь полна чудес. И добрых, и злых. Только не нам выбирать, что и какой мерой она нам отмерит... Потерпите еще немного. Сейчас Аля заснет по-настоящему, и я отнесу ее в дом. А потом приготовлю вам комнату.
- Мы не слишком громко разговариваем? – спросил я шепотом, глазами указав на притихшую девочку. – Я просто подумал...
- Нет, не волнуйтесь, она нас не слышит. Она сейчас не здесь, не с нами. Но... вы что-то хотели узнать, Александр? – спохватился он словно о чем-то вспомнив. – Я вас заболтал. И, возможно, увел разговор в сторону. Вы говорили, что пишете книгу? Что-то вроде путевых заметок? Я правильно вас понял?
- Да, - я кивнул. Мне отчего-то сделалось очень стыдно. Возникло странное ощущение, будто рассказать в книге о живом человеке – что-то сродни вивисекции над чувствами. Резать по живому, ворошить интимное – какое я имею на это право? Выворачивать наизнанку чужую боль, а чужие слезы – выставлять напоказ? Есть во всем этом что-то нечестное и жестокое. – Конечно, если вы против, я не напишу ни слова, - сказал я поспешно. – И все останется между нами.
- Нет, почему же? – Эгон пожал плечами. - Если мой опыт окажется кому-то полезен... то почему нет? Только опыт ведь у каждого свой. Творец наших судеб – великий художник и никогда не повторяется. И все-таки... Зная, что у кого-то получилось, мы надеемся, что получится и у нас. Разве не так?
- А разве так?
Он усмехнулся.
- Нет, конечно. Там, где один прошел – другой увязнет в болоте. А где один упал – другой взлетит. Но и без надежды жить никак нельзя. Это как в лесу. Мы протаптываем тропинки друг для друга. И чем больше тропинок – тем легче идти, даже самым слабым.
Мне опять пришел на память разговор с фермером.
- По дороге сюда, - начал я осторожно, - я встретил одного селянина. Собственно, он и подвез меня от станции. У него самый большой яблоневый сад в округе. И молочная ферма.
И снова Эгон взглянул на меня с усмешкой.
- Знаю, это мой кум. У него длинный язык. Представляю, что он вам про меня наплел.
Я смутился.
- О, ничего плохого! Ваш кум рассказал, как вы спасли коров из горящего сарая. И соседского мальчика... За это вас и прозвали «не знающим страха».
- Старик Шмитт дымит, как заводская труба, - заметил Эгон. – Вот и поджег случайно свой коровник. А мальчишка зачем-то полез на тонкий лед... Любой нормальный человек помог бы и не дал животным сгореть, а ребенку – утонуть. А «не знающим страха» меня прозвали после другого случая, довольно глупого.
- Да? – переспросил я озадаченно.
- Однажды я заключил дурацкое пари. С кем – сейчас уже не имеет значения. У того человека были деньги, а я в них отчаянно нуждался. В тот год умерла Сара, оставив меня одного, с маленьким ребенком на руках. Я не мог смириться с потерей, не мог полюбить дочь. Это пришло позже. А сначала, сразу после смерти жены, я отнес Алю в дом своей тетушки. И та, которая плевала вслед моей невесте, с неохотой взялась выхаживать младенца. А я погрузился в тоску. Каждый день, как только выдавалась свободная минута, я шел на сельское кладбище, туда, где на свежем холмике уже разрасталась трава. Сочные зеленые стебли из могильной пустоты тянулись к солнцу, утверждая жизнь. Я ненавидел эти растения, корнями уходящие в прах, врастающие там, под землей, в гроб моей любимой женщины, и мечтал спрятать их под мраморной плитой. Но даже на самый простой памятник у меня не хватало средств. Все свои скромные накопления я потратил на лекарства для больной жены, а потом – на похороны. В поселке злословили, будто ввязываясь в опасный спор, я хотел умереть. Что это была чуть ли не попытка самоубийства. В лучшем случае – игра в русскую рулетку. Нет, ничего подобного. Я мечтал поставить памятник на могилу Сары. Хотел купить семена для огорода. Рассчитаться с тетушкой за помощь с ребенком. А смерть в мои планы не входила. Конечно, нельзя знать такое наперед, но я чувствовал – мой час еще не пришел. И собирался выиграть пари.
- А какое пари? – заинтересовался я.
Эгон улыбнулся, словно вспоминая что-то приятное.
- Я поспорил с тем человеком, что пройду по канату от вершины пожарной каланчи до водокачки. Вы видели эти две башни? Они находятся рядом. И, сколько себя помню, между ними всегда был натянут металлический трос. По праздникам на него при помощи длинного крюка вывешивают лампочки и флаги. А в начале века, говорят, с него упал и разбился насмерть какой-то приезжий фокусник. Впрочем, это что-то вроде городской легенды.
- А высоко там? – спросил я с тревогой.
Понимаю, глупо, но при мысле о таком трюке я почему-то испугался за Эгона. Настолько, что в глазах потемнело. Как будто это не он, а я иду по канату на головокружительной высоте. Шатаюсь, взмахивая руками, и судорожно хватаюсь за воздух. Зная, что одно неверное движение – и я рухну в пропасть, как тот бедолага фокусник. Хотя вот же он, Эгон, сидит передо мной – живой. И пьет чай на веранде. С ним не случилось ничего плохого. А все, что было – осталось в прошлом. Бояться нечего. Прошлое будет вечно гнаться за настоящим, как заяц за черепахой, подумал я. Но никогда не догонит.
- Метров тридцать над землей, - сказал Эгон беспечно. - Может, поменьше чуть-чуть. Не знаю, но довольно высоко. Меня уговаривали взять с собой балансир – шест для балансировки. Как у канатоходцев в цирке. Но я отказался, рассудив, что длинная палка мне ни к чему. Тем более, что я не умел ей пользоваться. Еще, чего доброго, уроню кому-нибудь на голову... Накануне я потренировался. Прошел несколько раз по такой же толщины веревке, лежащей на полу. Убедился, что могу держать равновесие. О том, что канат будет подо мной качаться, я не подумал. А он не просто качался – ходил ходуном, как хвост коровы, отгоняющей мух. Ветер свистел в ушах. Даже не свистел – а выл и грохотал, будто несущийся на полном ходу поезд. Так что я почти оглох. В глаза бил яркий небесный свет. Там, наверху, он казался плотным, осязаемым, затекал под одежду и омывал мое тело, как озерная вода. Он плескался вокруг и холодил мои щеки. Но страшно не было, а только... необычно. Я видел, что люди внизу расстелили какие-то матрасы. Они не верили, что я дойду, не сорвусь, и не хотели, чтобы я разбился насмерть у них на глазах. Хотя, думаю, сорвись я на самом деле – и ничто бы меня не спасло. Никакие их жалкие ухищрения. Но я верил, что не упаду. Мной овладело пьянящее чувство свободы. Знаете, как это бывает, когда судьба ведет тебя или, скорее, тащит, как бычка на веревочке, и не знаешь куда – на пастбище или на бойню? Или когда любимый человек угасает, а ты держишь его за руку и шепчешь ненужные слова, понимая, что надежды на исцеление нет. В такие минуты ощущаешь свое абсолютное бессилие. А тогда, когда до неба казалось ближе, чем до земли, я знал, что каждый шаг над бездной – мой шаг. Меня не тащили и не толкали, не вели под руки, и судьба не подставляла мне подножки. Я просто шел. Как будто впервые в жизни. Не оглядывался назад. И не смотрел себе под ноги, не боясь оступиться... А когда взглянул – обмер. Я увидел, что не просто оступился, а сошел с каната и теперь иду по воздуху. Не знаю, заметил ли это кто-то внизу, но скорее всего – нет. А мне, впервые после того случая в лесу, сделалось страшно. И левая нога начала проваливаться, как в трясину. Я упал на одно колено. А потом представил себе, как гаснут адские глаза чудовища, обращаясь в обыкновенные стекляшки – и встал. Воздух подо мной загустел, как синий лед. И я двинулся дальше, легко, словно скользя на коньках по замерзшему пруду. Мне хотелось кружиться, выписывая на нем пируэты. Или раскинуть руки, как крылья – и лететь навстречу солнцу, будто какой-нибудь Икар. Я чувствовал, что еще немного, и ветер подхватит меня и вознесет над крышами, над шпилями и колокольнями, над моралью и предрассудками. Я мог воспарить туда, где мертвые и живые едины. Над горем моим подняться. В сияние вечной божественной любви... Но я не хотел пугать столпившихся на площади людей и, добравшись, наконец, до водокачки, спустился на землю по пожарной лестнице.
У меня в ушах еще звучал гром оваций. И взволнованные лица зевак раскраснелись... блестели возбужденно глаза... И солнечный закат полыхал над поселком, как зарево пожара...
- Александр, - Эгон тронул меня за плечо.
- Я слушаю, - встрепенулся я.
- Нет, вы спите.
- Нет-нет, что вы!
Он тихо рассмеялся.
- Пойдемте в дом... Вот сюда, и сразу направо. Проходите вперед, а я – за вами. Только придержите дверь.
И я вступил в освещенный призрачным серебряным светом дом и придержал дверь, и побрел по узкому коридору, чуть пошатываясь спросонья и потирая глаза, а за мной шел Эгон, неся спящую девочку на руках.