Свеж
ино-планетно-звёздный разлив,
чуть ниже
земля в молоко-облачных прогалинах, —
угораздило же — зелëных человеков озлить
на неуправляемой болванке
Юру Гагарина!
Ему
не до восхищённых возгласов в окно,
это,
по сравнению с гибелью, такие мелочи.
ЦУП думает, думает молча, ждут тысячи "но",
а рядом, лупоглазого флота
тарелочки:

летают поблизости назло всем проверкам врачей;
странного языка непонятные возгласы
щебечут — как птицы (пошто ты? зачем?)
А он не робеет:
— Рязанский я, с области...

Я с ЭСЭСЭСЭР,
я везучий, —
прорвусь! Я послан до Вас Генеральным конструктором!
И я коммунист, не вернусь?! ну и пусть!
Знать мне,
повидав,
гулко в озимы
сунуться.

Чуть позже ему новостями быть,
кортежем советским дробить железный занавес.
Ни Звезда Героя, ни улучшенный быт, не мешают Юрке
погибать заново.

Этот день был пятнадцатым яркой линейки июня.Лабиринт стадионной трибуны, но что это? Трудно дыша.
Ты меня променяла "на раз", по дорожке, фигурой сутулой. Человеческий зверь, дотемна фиолетовый, мощно бежал.

Антрацитом блестела под северным солнцем нездешняя кожа. Тонкокостные ноги без устали рвали расчерченный трек. Он бежал впереди бегунов африканским, спортивным вельможей. Водопадом ночным наступал и блестел, - словно тысяча рек.

Ты исчезла, скамья опустела, ведомая чувственным голодом. Ты покорная зову, ловила движенья чужого вождя. Только что это? Джунгли, - звериное, странное до бесподобия: я и он, с нами Африка жгучая, в чуде сегодня - нужда, отрастают мохнатые лапы, в ботинки впиваются когти, по сюжету мы звери, саваннами, джунглями - выпало жить. Стадион. На трибунах иные - сидят и кричат беззаботно. Нам, пришельцам голодного солнца, созданьям чужой ворожбы.

Я и он, лишь вперёд, всё быстрей и быстрей, из звериного вымени. Нас питала надежда для жизни и бега по мерным пескам. Мы саванны, мы джунгли, мы криком кричим на ветвях бабуинами. Мы гепарды, вольны, одиноки, изящны, - улыбками - хищный оскал.

Этот день, на трибуне июня, был местом пятнадцатым. Возвратилась, - рукою коснулась: "И правда, к чему - так кричать?" На трибуне лишь я и она, а внизу
антрацитово глянцевый.
Победитель, не бог, -
Человек, чья земля
словно кровь
горяча.

16-19 гг.

у неба проявленья аллергии:
разбухшей тучей слабые осадки
роняет вниз. штрихи, размытость линий
ворона, наблюдая, «кар» сказала,

скрипуче, в нос, — опухло птичье горло:
— который час сижу, а толку мало,
непевчей мне, не очень то и гордой
подал бы кто на завтрак ломтик сала.

уж я бы это «кто» благодарила
за сытную подачковую завязь, —
картавая мечтательно, чуть криво
пощелкивала клювом улыбаясь,

и допустила малость, не ошибку,
переступив ногами вдоль по ветке,
нечаянно испачкала машину,
не так чтоб сильно, каплей чуть заметной.

— прости меня, машинных поликлиник
не надо, шалость смыть не очень сложно.
у мойки неба нынче аллергия, чуть подожди —
на каплю капнет дождик.

Кто был на фронте, те меня поймут:
по огородам, - пробралась в Бахмут,
в бродяжке грязной - сразу не признать, -
для ваших и для наших я весна.
Поверьте мне, я здесь не просто так,
на перекрёстке есть сгоревший танк,
укрытый снегом мëрзлый уголь рук
к обеду бы достать, -
будь враг то, друг;
возможно мальчик вышел за водой,
бежал, стремглав, но встретился с бедой.
Она не разбирает, - бьёт под дых,
война неравнодушна к молодым.
Пора работать, я - хороший знак,
о, скольких предстоит мне опознать.
От дыма, чада, смрада не легки
дела дневные - не до аллергий.
Глазницы окон, кладбище домов
февраль прикрыл снежком
и был таков.
Лишь я и солнце, время выживать:
в Бахмуте
неуместна тишина.

Февраль в последних числах нетерпимый
к малейшим проявлениям весны:
на звон синиц,
на солнце - аллергия,
в поступках вьюжных
он необъясним;
толкает снег в щебечущие клювы
тщедушных воробьиных чик-чирик.
Весне бы на болезненного плюнуть,
и пусть бы пустобрешничал в ночи,
цепной, метелям преданной, собакой
выл на Луну, а утром был таков,
сидел щенком и льдом сосулек плакал,
и утирался ватой облаков.
И всё бы так, - февральской аллергии
не ведают кошачии дворы
там, где в сугробах дремлют легковые
машины,
тротуары -
вой и крик.
Соперники на крыше. Небо - фоном.
Открыты пасти - партия ясна:
глашатаи черны и непокорны,
февраль им нипочём,
- пришла весна.

Я был рождён под танковый обстрел,
война всегда нуждается в мужчинах.
В прокуренном подвале, на костре, -
сковорода, - сегодня годовщина:
картошка с салом, мягкий огурец
и жаркий спирт царапающий горло,
негромкий разговор, дым сигарет,
и звучное хлебание рассола;
не тени, - птицы скачут по стене,
расселись и поют дрожа дыханьем;
чуть слышно, громче, горестней, сильней,
одна из них завыла, зарыдала;
ей вторят дети, встав со спальных мест,
пристыженные, - вмиг угомонились,
а я и дед шагаем до небес,
развалинами дома, путь извилист.
На пол-лица седая борода,
шершавая рука, хэбэ, награды:
- Не нам, внучок, стрелять по городам,
нам надо жить, и нам прощаться с мамой.

жалобно комарью в волосах ныть
под струйками утреннего дождя
тебе же терпеть и глядеть на нить
прицельной мушки и зверя ждать
сидеть над тропинкой держа ружьё
на утлой седёлке среди высот
деревьев а дальше что он пошлёт
охотничий бог что украл твой сон
а если задремлешь то ты упал
свалился и умер среди берёз
и ребра твои теребит кабан
зубами кривыми тебя дерёт

ультрамарина скромный амулет
по серофиолетовому мелом
что может быть тревожней журавлей
царапающих крыльями по небу
ну здравствуйте
осенний юбилей

спасибо
проходите по ручью
хрустя водой оставив сзади блестки
умерьте ход остановитесь
чу
морозной лапой цокая по звездам
проходит быстрый век свечу
свечу
задуйте право это ваша власть
среди красавиц в чувственном полете
из губ раскрытых отпивая сласть
вы не уйдете нет вы не уйдете
я презирая покидаю вас

на выходе накину лёгкий плащ
с улыбкой вверх шагну в седую осень
прочь
рассекая тучи
мой палач мой друг
пишите
мол сегодня в восемь
летела стая журавлей
бела

2010-12 г.г.

День ото дня мне тревожней, жальче:
его не спрятать и не отдать;
мне часто снится отпетый мальчик,
он словно сын мой, он в никогда.

И от того мне намного горше,
не ради денег, не для себя
он замолчал, он в меня был - спорщик.
Там не поспоришь, - молчи, сияй.

На зимнем небе ни зла ни горя,
ни чувств, ни долга: тишь, гладь, покой.
Мне нынче снилось - военный орден,
не слишком пьяный, принёс домой

военкоматский: - Храни и помни.
Тут я проснулся, меня позвал
не мной рождённый: ночь, подоконник,
а чуть повыше была звезда.

Плацкарт, согласно купленным местам
расселись в дымом пахнущем вагоне,
а на перроне в зимнем заоконье
остался тот, который опоздал:
утробно вскрикнув дёрнулся вагон,
был подан чай, запахло сытной снедью,
на полке рядом, тут, он мог сидеть бы,
сняв куртку без различий и погон.

На мой вопрос ответил бы:
- Домой, -
смотрел в окно, где свет вагонный кружит
январский снег, в итоге тяжкой службы
он здесь, он рядом, руки?, - мой не мой, -
привыкшие к излому кирпичей
и острой хватке мëрзлого металла
черны, горят, им мыла не хватало
и прочих позабывшихся вещей.
Дорога, ночь, трясёт, тепло, плацкарт,
я придремал на жёсткой верхней полке:
и мнится взрыв, в меня летят осколки,
а рвут в клочки его, о нём - рассказ.

Иван Иванычу — жить до ста,
никак не менее, дед Степаныч
топтал войну, к ста годам устал,
ушёл по тихому. Нынче, за ночь,

Иван Иванычу двадцать раз,
а может более, кто считал бы?
по телевизору дан приказ:
терпеть, стоять, шёл разбор детальный,

мол чёрный кролик несёт добро,
войне — конец, всё идёт к победе;
запас продуктов готовить впрок,
излишки выслать мальчишкам бедным.

Там, на ладонях раскисших зим,
устало ловят — что прилетает
и рвёт в окопах в огне, в грязи;
кого и сколько не важно, — тайна.

Иван Иванычу жить до ста,
по показаниям по врачебным,
а вышло иначе, он устал.
От огорчения, ополченцем, —

выходит в сумерки за порог.
Туда. Где бродит карга слепая.
Под смех. Под крики. Под новый год.
Уходит тихо, как дед Степаныч.

Палатка. Берег. В небе серп висит.
На углях ждёт уха, распахнуты
глаза монгольских звёзд (мёртв Чингизид,
могила - тут, где Волгу полнит Ахтуба).

Короткий сон хватает серп луны,
и режет явь полуночной материи,
мир рыбаков внезапно стал иным:
затоптанный кобылами, затерянный,

из тёмных вод шагает хан Батый,
покинутый доверчивыми слугами,
халат парчовый в капельках воды
венком от всех болезней - обруч луковый.

Жив властелин, и жил бы - лет до ста,
когда - затопчут юрту кобылицами?! Но чу!
Сверчков базластый курултай
развеял сон. Уха тепла. Присниться же?!

Мне нынче видится простым
то, что казалось сложным давеча.
Наверно я слегка простыл.
Словами искренними кашляю.

От жарких чувств мой нос опух,
а лоб горит вскипевшим чайником
и, как тебя ни назову:
любимой, милой; частый маятник

моих шагов сужает круг;
трюмо, кровать без опасения
беру лекарством слабость рук,
и сухость губ, что в цвет осеннего

немого выкрика рябин.
Потушен свет, качает комнату.
Ты врачеватель, - я любим.
Чудесная, шальная, скромная.

Любимая, всё - на потом.
Лишь ты и я. Постель разобрана.
В душе мурлыканье котов,
и кошек с плюшевыми мордами

он длился до и после "их там нет",
военный год больной, голодный, нервный.
на линию окопов выпал снег,
не первый год война, а снег был первый.
что год? замаскированный, он был,
беда заставит - можно научиться.
год наблюдал: серебряная пыль
прикрыла трупы белым, бело, чисто;
не дремлет ворон, словно часовой
по бугоркам вприпрыжку ковыляет,
под снегом в хламе взорванных домов
ни кукарек, ни мыканья, ни лая,
ни скрипа санок, ни вытья пилы,
ни мëрзлых лесом пахнущих полешек,
нет ничего, убитые белы.
белым-бело и снег летит как прежде.
год спрятал механизм под бывший дом
и был доволен тем, дела закончив.
готовый издырявить "в решето",
ждал пулемëт в декабрьской тихой толще,
атака встала дыбом, в полный рост,
и понеслась навстречу первым снегом,
над местом где когда-то дед мороз
спешил на тройке к малым деткам с неба.

О юности непознанный размер,
дающий право птичьего полета,
в коротком, неподсудном лёгком сне
от чувства всемогущего поётся.

Ковёр из детской сказки, что корабль,
хватает, мчит, несёт над облаками.
Хотим ли, не хотим - увы - пора,
упасть с небес, а как мы полагали?

Просить, мол время-времечко уймись,
не соответствуй скорости паденья,
в декабрьский скоротечный зимний низ
не торопись вернуться, не надейся?
что наяву возможно, делай, грабь?
без толку то, мгновений детских стая
дарует сон, в нём сказочный корабль
способствует полётом вырастанью.

Есть мнение нам молодость даёт
последний шанс: есть вы и я, и время,
Ковёр уносит вдаль, как самолёт,
а что оно? Оно устало дремлет.

Пришëл декабрь, а снега нет как нет.
Под вечер, над заброшенной деревней,
туда, сюда метался, гнул деревья
осенний всадник – ветром на коне.

А следом – сворой преданных собак
спешили вой и свист в пустых коробках.
Где жизни нет, а не дома – надгробья,
там бы войне ломать всё да ломать.

На кухне жарко топится плита,
присел на стул, подбросив дров, Степаныч.
Засильем трав, мешков, плодов и банок
дым самосадный весело летал,

урчал и тёрся между ног облезлый кот,
скулил и скрёбся в дверь Иван Иваныч.
Он ждал, он знал – всю пищу без обмана
разделит на своих друзей легко

хозяин, крепко сделанный старик.
Уставший за день мирный сельский пахарь.
Из-под двери картошкой сытно пахнет.
Открыта дверь. В проёме – он стоит.

Оставшийся на все дома один.
Собравший по деревне всё живое.
Зовёт. Чуть выше – злую песню воет
военный чёрт. Ему бы – погодить.

Терял седые нити фейерверк,
играл, светился, падал белый фосфор.
Мы все назад когда-нибудь вернёмся.
Прикроет смертный уголь белый снег,
и будет слышен сонный пёсий бред,
и будет дым из труб. Однажды утром.
Вернутся все туда, там выжить трудно,
в военном и бесснежном декабре.

Посвящается всем попавшим на войну, вне зависимости от сделанного ими выбора
++++++++++++++++++++++++++++++++++++


Под дверью вой сквознячный затянул
посмертный гимн, телерассказу вторя.
Нам, выжившим, понять ли меру горя,
что вызнал умирающий в плену?!

Жить на войне – не ждать себе побед
ни близких, ни обещанных-далёких
но, если дан был воинский обет
кричи врагу "умри", сквозь дыры в лёгких,

кроваво и печально уходи,
сжимая пасть оставленной гранаты:
попавшим в бой на небо путь один,
и множество причин не быть солдатом,

просить прощенья, плакать, умолять
и ждать толчка контрольного в затылок.
Я вам напомню если вы забыли
стоят не паханы, не сеяны поля,

но это не помеха тем, кто храбр,
а впрочем всем дарован свыше выбор.
В том месте в тот момент где были Вы бы?
Лопочет телек ночь, война – декабрь.

Глубокие, тёмные воды увенчаны блещущим слоем,
наверх смотрит древняя рыба, сквозь лёд, приоткрыв для зевоты
усатую пасть, ей бы прыгнуть --
как раньше -- случалось в пустое пространство, парить беззаботно

под лужей, кусающей сверху, горячей, слепящей, далёкой,
ловить на лету живость перьев, трепещущей плоти, потеху,
устроив для булькнувших нервов. Ей вспомнилась радость полёта
и жабры от рыбьего смеха

в чешуйчатом теле бунтуют.
На выходе, в зимнем итоге: она, лёд исчëркан кругами, --
над бездной коньки режут дуги. Звенящие силы толкают
толпу детворы, под -- ногами -- чернь озера. Горя не будет.

Но ждёт злое, данное адом пролома, падения тела,
о горьком и страшном мечтает. Катаются дети, а рядом,
во рту зло играя крючками чудно дышит, в чуть, еле-еле, -
подлëдная, рыбья коряга.

Мне снится сон, на улице - аншлаг:
фарцы, скинхэды, дети с носом проткнутым, -
Москва - что называется дошла,
до дна, и предложила вместе сфоткаться.

Стоит, - лосины, кепи из свиньи,
косуха, цепь на майке чегеваровской.
Москва-Москва, немного в том вины,
что ты и я на рынке затоваренном -

продукты даром купленной страны,
осколки развалившейся империи,
где ваучер попрал и посрамил
то лучшее, во что мы свято верили.

Она и я, ужасен, мерзок, груб,
на заднем плане снимка поляройдного,
индустриально-трубно-скорбный труп
бумажками рвачам на откуп отданный.

Варëнки, цепи, перстни вот они, -
сейчас и здесь живые, не опальные,
не олигархи - горя братаны
(с рубашек - океан блестит под пальмами).

Тут я проснулся. Тихо. Я один.
Лежу в однушке серость заарбатная.
За демократию я жизнью заплатил.
Пора войной на старость зарабатывать.

В иконной лавке тесно чудесам
и вольно от постыдного, мирского.
За дань мне служка выдала осколок
небесной тверди: крестик-талисман.

Я поместил на шею лёгкий груз.
Гоня пренебрежение к затее,
перекрестился, в храм шагнул робея
и оглянулся:
- Ждите я вернусь.

Вороны с "кра" слетающие вниз
на россыпь аппетитных хлебных крошек,
коляски, мамы, семь церковных кошек
и дождик узурпировавший высь.

Среди колонн, свечей парил елей,
назло себе, во всём рациональный,
я подошёл к Спасителю, о главном
просил, скорбя. Будь чуточку смелей,

я вымолил наверно сотню лет
в раю земном, где был бы я обласкан,
но шëпот мой звучал предельно ясно.
Спаси мол от войны и прочих бед

несовершенный, старый, глупый мир:
мамаш, детей, ворон и толстых кошек,
оставь - как - есть; пусть это невозможно,
прости Господь, какими - есть - прими.

Вприпрыг скачу ступень, ещё ступень.
О счастье, наконец открылась правда:
в земном пути нам лишнего не надо, -
кусочек неба - нужный инструмент

Пудель носит ошейник так, словно учёный сан,
до морды подстрижен ( точь-в-точь академик он).
Столь горд, красив, хозяйку терпит (блошиный десант
терзает пушистый хвост и резвится на темени)
и всë ничего бы, да нынче хозяйка, что мел,
бледна, синевата, худа лишь чуть-чуть и сломается.
Собакен врос в землю, как памятничный постамент:
миг, шлëпнулся набок и, заднекогтистыми пальцами,
вычëсывает из рыжей чëлки проклятых блох,
взлаивает, радуясь суду над кровососущими.
А рядом высокаблучный барбиподобный бог
слетает с верховной орбиты (ей хочется супчика),
метёт с лотков сосиски, пирожные жадно ест.
Поясняя, с позиций сексопатолога, слабости
блохастый лает ( в нашу больную вселится бес,
он жуёт и не сводит глаз с прохожих мужских ягодиц).

Мальчишка мажет лист карандашом.
В дверях застыла мать кусает губы.
Сынишка-третьеклассник танки жжёт:
листок в дыму - война идёт на убыль;
груз триста грузят в шустрый вертолёт,
груз двести? Лик сынишки чуден, светел.
Он ждёт отца, глаза - что светлый лёд,
огонь, надежда, смерть и чёрный пепел

Божья коровка, полети на небо
Принеси нам хлеба
Чёрного и белого
Только не горелого, -
детская считалочка

Мы - под обстрелом стоим у рощицы,
лишь ты и я, путь у нас рисковый:
пусть небо в ноги упало, съëжившись,
земля вверх прянула, бросив комья, -

за разом-раз - пусть, полжизни прожито;
отгромыхало. Навстречу утру,
песком окопным, коровка Божия
ползёт наверх поступая мудро.

В октябрьском мареве солнце возится,
назло войне, словно на прогулку,
выходит в утро неспешной поступью.
Лети коровка навстречу гулу,

бери чуть выше, на крыльях лаковых, -
навстречу Богу, навстречу небу,
а нам у рощицы быть под танками,
тебе и мне, как нам тут, - без хлеба?!

Всех нездоровых употребим на фарш, - И. Мельник лицо понедельника

Ты ранен обездвижен, - катастрофа:
наркоз, катетер сохнущие губы.
Парящий город ждёт тебя, он скроен
желанием Всевышнего, что Будда

там встречный, он умён, красив, достоин,
чист, вымыт, свежевыбрит и радушен,
и мудр. Будь то девчонка или воин,
мальчишка ли, им всем намного лучше

на высоте: откуда нет возврата,
где вместо флагов ладят на прищепки
простиранную форму не солдаты
но души тех, - кто замер без движенья.

Невероятных случаев немало:
из кучи облаков бредëт собака,
за мальчиком, - что ждёт визита мамы;
он радостен, а впору бы заплакать;
идут толпой жильцы многоэтажки -
добро и понимание на лицах.
Их новичок раскаяньем уважил.
Он всех убил, служа артиллеристом.

Где все мертвы - ни ваших нет, ни наших,
чуть теплится искра в разбитом теле
(который день разряд геройски павших
не полнится: среда, четверг, - неделя)

Ты выжил, оклемался?
На отправку!
Чуть подлечили - на передовую!

(Где град небесный?! по какому праву?!
почто опять туда, какого - буя?!)

ты чувствуешь ломоту в теле, в голове кружение
и словно бы Всевышний на тебя всерьёз обиделся:
если -- мужчина, то навряд ли хочешь женщину,
одно желание -- покончить с поганым вирусом.

бредëшь в кальсонах под зимним пальто и, валенками,
вползаешь в поликлинику, смертной побелкой крашеный,
регистратуры огромен хвост, а крайней -- что памятник,
ладная, крупная, не тОлщей, а точно то кран башенный,

стоит она. бедняге доставив ненужные хлопоты
падаешь на неё, мнëшь то, что под руку ни попадя.
в итоге -- милая женщина отваром шиповника,
из термоса, тебя поит и ты чмокая лопаешь.

несёт на улицу, а навстречу вам -- люд болезненный,
хилОй, но жилистый дверь штурмует, едва не падая,
а ты прижатый к груди, влекомый, летишь над местностью
что столь благосклонна
для зревшей до срока в термосе ягоды

Он, забывший обо всём, —
об игрушках, о прогулках,
был нагружен — как осёл:
среди толчеи и гула,
меж взбесившихся машин
проезжающих на красный,
нёс домой карандаши,
вычитаемые, разность
лета-осени. Вприпрыг, —
метров сто скакать до дома,
но по правилам игры
он, придавленный котомкой,
брёл голодный, кое-как,
мой волшебный милый ослик,
он почти на облаках,
он дошёл, он рядом, возле.
Он несёт карандаши.
Дверь. Звонок. Тарелка супа.
Скоротечные штрихи, —
стол, листок, — мой внук рисует.
Неба светлого пятно.
Журавлей крикливых лента.
Школа, - словно заодно,
взмыла вверх. Влекомый. Следом.
Улетает скучный быт.
Мирным небом. А в итоге.
Я молю о праве быть.
Перед школьным. Строгим. Богом.

От звëзд любопытных глазастый,
От скрипа цикад заполошный,
Тьмой налитый, - пьян был и властен,
И честен, без присказок ложных.
Намоленный, - не был украден,
Он мне дозволял быть желанным,
И женщина в сброшенном платье
Хотела быть сильной и слабой:
Из всех обожателей пира -
Лишь я и она, тëплый вечер
Фонарным потëкшим пломбиром
Ласкает бессильные плечи
И сладкие груди, а блики
Играют в глазах обнажëнной;
И что остаëтся? не крикнуть,
От слëз, - что прощальным ожогом,
От слëз что сулят расставанье
С той женщиной жадной и строгой,
Чьë узкое скромное платье
Лежит возле нас недотрогой

я разложил у моря костерок, -
лишь я и женщина, и крики мокрых чаек.
неслышный, Тот Кто Есть, предостерëг:
- мой друг, - произошло меж вами неслучайно.
вы отданы друг другу не за так,
за всё заплатите недрëмной, острой болью:
за рыхлый, развалившийся закат,
что нависает красным телом над прибоем;
за краба, удирающего в тень,
от светло-серых глаз любовной сытью полных;
за то, что - был подарен долгий день
и расставанье с ним; за право быть и помнить.

кормлю костёр она, и я, и Тот,
Кто серебром ночного моря блещет, ропщет,
оберегает нас двоих и вот, - итог:
у ног воды Того Кто Есть горит костëрчик.

"Цок" да "цок" по асфальту стучит каблучком,
наслаждается встречными взглядами:
изошла по июням постыдной мечтой —
восхитительно наглая, складная,
изболела, одумалась, стала взрослей;
вместе с прочими толстыми тётками,
ей, поджарой, голодной, чуть блудной весне
пух ловить тополиный метёлками,
осеребренных, некогда тёмных волос;
быть, увешанной тяжкими сумками;
ей, которой ночами никак не спалось
соловьиными быстрыми сутками...

Та — что будет нескоро, шагает легко,
улыбаясь помадой малиновой,
вслед за ней в позолоченное далеко,
клейколистье спешит тополиное.

шумит под дождём недалёкий лес.
пернатый врос в крест, глаз пространством узит.
он помнит тот год: горемыкой влез
в их земли людской, неподъёмный узел,

гранитен и тяжек он был, велик,
упал, и пахнуло тлетворным смрадом,
здесь раньше гудели в траве шмели,
и осы пьянели от сочных ягод;

то прежде, а нынче - звучит набат,
дождëм приглушённый, внезапный, быстрый,
толпа безутешна, мокра, слаба.
к узлу узелок тянет крайний выстрел, -

повис и притих, словно мокрый труп,
безмолвный, унылый, никчемный, вялый,
а дождь - словно висельник, на ветру,
ногами касается свежей ямы.

шумит, не смолкает июльский дождь,
пернатый вонзает в сырую вату
звенящие крылья, - как чёрный нож,
(кар-кар! на покой! ) день прошёл, - как надо.

Его послали туда под утро:
- Иди, печатай анамнез мёртвым!
Дошёл, прилёг, рядом был раздутый
Начальник танка он видел чёрта,

Бескомпромиссно в аду с ним бился,
Но подгорел, и теперь в холодной
Срамно ругая удел танкистский,
Сочился гарью в лицо пилота.

Тот был подбит, неудачно спрыгнул
Но улыбался, - такой красавец.
Ополовиненный близким взрывом
Чуть приболел, так ему казалось.

Под утро стихли лежальцы морга,
Анатом встал, взял мензурку с кофе,
Чуть отхлебнул, отчеканил твёрдо:
- Вот так и мне бы - уйти к раскосой!

не слыша он проснулся от тоски
и нервного больного беспокойства,
как в огород хозяйку не пустить?
чем объяснить предчувствие плохое?

был кабачок раскидан тыщей брызг,
по тишине испуганной и звонкой,
пошла глядеть - что вышло:
- ну-ка брысь!
кот мявкнул несговорчиво спросонок.

чуть приотстав, шагал за ней след в след,
смотрел на небо (фонари потухли).
под этим небом долгих восемь лет -
она да он бедой лишённый слуха.

беда крушила старые дома,
со звёзд, визжа, кидалась лютым зверем.
военный быт деревню доломал:
развалины, сгоревшие деревья...

гаситель звёзд и жизней отобрал
кошачий слух, дал новую хозяйку,
и прежняя была к нему добра,
а новая? как холодно! как зябко!

а перед этим - пламя из-под ног:
она и он устали, - встали рано.
что остаётся? - старый тощий кот
мурча прикрыл избитым телом рану.

на летней улице опять царил июнь:
жара, мороженое, голые колени,
а чуть поодаль за оградой был приют —
изнемогал жасмин душисто-сладким тленом.
пел соловей в зеленой замеси кустов,
свистел и щëлкал по июньски оголтело.
оркестр безудержно рыдал среди крестов.
почётный караул — что надо споро делал,
по сторонам терял металл блестящих рыб:
«ба-бах, ба-бах, звяк-звяк», излёт, трава, истома.
в приюте говорящих судьбы мрачных глыб,
— цветы, венки, один венок кричал «Госто(ооооООО!)мель».
лишь шаг шагнуть — июнь, и сотни юных ртов
смеющихся, целующих, хотящих,
а рядом — за не пройденной чертой,
неполный строй терял в голодной пасти ящик.

А Вы не бывали в июльской деревне?
И зря, тишь да гладь,— нет ни шума, ни стука,
там ширь синевы, обелённая пухом,
в пруду меж кувшинок неслышная дремлет.

Деревня сдалась и уснула на милость:
деревьев, что манят прохладой и тенью;
и солнца, — что сверху шагает степенно,
спускается к лесу и вот, — закатилось.

В духмяной июльской вечерней запарке
одна за другой — из просторов ковыльих
идут, возвращаются в облаке пыли
коровы-кормилицы, темь подступает.

Сверчки. Глаз луны. Лай собак — перебранкой, —
служивым бессонница страхи рисует,
зловещие, хищные, тёмные зубы
тревожного леса и слева, и справа.

Свозь зубы завыла одна и другая,
лишь тонкая нить безрассудного воя
та общая сила что небо откроет
и выпустит солнце,
— полшага до рая.
А вы не бывали в деревне июльской?!
там лижет туман-молоко ночь растяпа,
устала зверина, дрожит, утром зябко,
а рядом вздыхает бессильное солнце.

Скребёт ледяную тропинку весёлый Рахмон,
могучие боги не смотрят на цирк под окном,
но шепчут под нос: - Понаехали, сладкого ищете!, -
вершинам высоток кладёт за поклоном поклон
чудной азиат - что ничтожней вокзального нищего.

Он сшиб на затылок парящий, белёсый треух,
пусть снег - что корона - она здесь ему ни к чему.
Шлёп!, девочка-крошка упала: - Где Ваши родители?
Вставайте, ушиблись? Тут только, шагнёшь и - бубух!, -
помог, улыбнулся, он добр и всегда обходителен.

Зимой от темна, до темна, не
работа - провал,
зато, по соседству - два сына, ковёр и кровать,
три стула и стол, а любовь на сносЯх ходит в свитере.
В подвале высотки сегодня троим ликовать:
не шапка - корона февральского, вьюжного Питера, -
добытчик под курткой несёт наслажденье бисквитное...

на пригорке под солнцем есть место чудесное:
там на "первый-второй" под Господними безднами
дремлют мальчики наши, любовью согретые,
спят до времени, светло-чубато-головые,
вне войны, а война насыщаема - новыми;
несвятая война, неотпетая, третья...
ох, сыночки, родимые милые детушки!
от судьбы никуда тут, как видно не денешься,
по ветрам по весенним колышутся тонкие
волосинки стеблями травы. плачут вдовами
губы девочек жаркие - ссохлись. потрескались.
на пригорке вздремнула судьбина солдатская
и вихрОм неуёмным под ветром колышется -
как трава - та, что в лёгоньком, девичьем платьице
выбегает на луг данью третьему лишнему, -
что к живому, как змейка кровавая, ластится...

Известен Вам зуд нахождения заданной цели?..
Задаче присуща крылато-жужжащая лёгкость:
Хитиновый пулей летите навстречу соцветьям,
Над миром весенних лугов, чью цветущую плоскость
Тревожат свирели существ незатейливо-серых;
Тщедушных созданий пронзающих небо над полем,
Над лесом и речкой; и сложно ли в Господа верить?
Он держит пространство и время на летней ладони.

Вы, есть ощущенье, полёт между пятен и линий,
Вы ищете: вот оно - цель, суть нещадного зова...
И, часть миллиона, охотник, искатель пчелиный,
Вернувшись, отдав свой улов, обветшав, по закону.
Жужжа, трепеща, откусив ослабевшие крылья,
Идёт из наполненных жизнью и гулом построек.
Итог: край обрыва в безмолвие сложно ли прыгнуть,
Когда ты - сознание вечного, общего роя?!

Подали блюдо утром:
тихо, солнечно;
излом бетона, скрученная жесть;
для журналистов - пресно, недосолено.
Картинке добавляет смаку - жест.

Съедали жадно.
Жрали тихо.
Возгласы.
У смерти на ладони не нужны.
И вот оно, - невинный, голорозовый,
в стекольном бое человек лежит.

Корреспондентка Таймс чуть слышно пискнула:
- О вери гуд!.. щёлк-щёлк.
- Бай, чилдрен-бой!
Контрастные, взывающие пиксели
насытят - до отвала.
От домов,

к сельмагу, Богом данному автобусу,
робея подошли (неровен час
нездешние военные озлобятся, -
известно чем - придётся отвечать)

слепой кабздох, зовут Иван Иванычем,
облезший от ожогов тощий кот,
Степановна с ведёрочком на саночках...
- Картошечка, огурчики, компот,

отведайте, в столицах-то, родимые,
соленьями не потчуют поди?
По мартам здесь места непроходимые,
а мы коптим - дожили до седин.

Уныло монотонное негромкое
никто не слышит, зарычал мотор,
автобус прессы, сыто глянув, тронулся
Степановне оставив на потом

не сложное, привычное, не зряшнее:
похоронить дитя под шёпот слов,
и гнать сомненья, это сдуру кажется
что не младенец то, а целлулойд.

Таймс- The Times & The Sunday Times - газета

Иван Иваныч крутится на кухоньке,
Морщины оседлали потный лоб,
А за окном сосулька с крыши рухнула, -
По лужам раскатился битый лёд:

Застыл, забыл о чём - он, где; Степановна, -
Ногами вкривь и вкось по льду юлит,
Зашла в подъезд, но что это? Внимание!
В стране опять восстание элит?!

Прослушал, и бегом от телевизора -
Урюпинскам ли думать о Москве?!
Пъёт кофе с коньяком, воюет мыслями...
"Бамц" за окном сосулька:
- Не успел, -

В прихожей ожидающе, просительно,
Ждут не дождутся, выставив глаза,
Алеют недоросточки гвоздичные, -
Иван Иваныч чуть не опоздал;

Бегом в подъезд, а вслед ему без устали
Пугают, сообщают "мы на дне".
Догнал. Вручил. А где-то люди русские.
Сгорают. На случившейся войне.

Старый дворник находит в своей кладовке
хлам заброшенный: пыльный, дырявый глобус,
двор тенистый с задумчивыми котами,
юных мам - что детишек своих катают.
Здесь, а может чуть дале, с краю,
есть участок работы - там дворник юн.
Молодеет работой: взлетают грабли - тлен и смрад разгребает на поле брани; тишина и покой - мусор брошен в пропасть,
кто-то плачет (сыночек погиб в бою)...
День окончен, старик отпускает вечер.
Он находит в кладовке чужие вещи:
карту неба, планеты и дальний космос...
Утро тянет спросонья восток к огню:
мамы старые деток катать устали - те проворны, горазды познать мир сами -
всё бы так - прибирается дворник старый -
есть участок работы,
и дворник юн

волна
набегает на берег.
забыв от жары
осторожность,
захлёбываясь,
лавандовое мороженое,
дарёное
вместо обеда,
глотает влюблённая женщина:
бретелька от лифчика
плечико
по розовому
разделила,
смеющаяся
беззастенчиво
кусок язычком подхватила
и крутит внутри,
перекатывает,
желанная, и не познанная;
лишь он и она
всё загадано,
и дразнится маленьким,
розовым,
лукавая, язычком;
и падает, падает,
падает
частичкой
песка
в ничто

По мотивам работ Б. Ахм-ой

Время высохло, съёжилось — осень,
Воздух светел, торжественен, чист,
Словно гирей чугунной бьёт оземь
Оторвавшийся с дерева лист.
Он упал — остальное неважно:
Стрелки замерли, мёртв циферблат,
Ветру выть похоронные марши —
Лист теперь в ноябрях навсегда.
Мокрый плакальщик дождь станет жалко,
В сорок ног семеня на погост,
Запинаясь о тлен залежавший,
Монотонить в простуженный нос.
Быть тому на теперь и на присно,
Время высохло, стрелки стоят.
Мне не страшно, — я нужное вызнал:
Грустной осенью был листопад.

Пятнадцать мальчиков - не чувствуют - вины,
Пятнадцать мальчиков лежат - неукоримы.
Февральским снегом и метелью Крайны Зимней
Алеет снег в проталинах спины.

Закутав плечи под платок (свежо в дому)
Чуть разогнулась, в печку накидав поленья,
Перекрестилась в угол, как дожить до лета?
День убыл - одиночеством тонуть?

Нет, ставить тесто для нехитрых пирогов,
Шагнуть к столу - под старенькой клеенкой,
Забрать, смотреть, прижать, кропить соленым.
Платком глаза - кота - незло, ногой.

Одной в пустой деревне, в старость, нелегко.
Остановилось? Нет - пошло - "чу" - заболело...
Вибрирует тепло дарящим рыжим телом -
Лежащий сверху (грудь врачует кот).

А после был цветной, киношный, странный сон:
Четырнадцать кустов сочащей кровь рябины
Сильнейшим громом злого неба, порубило;
Пятнадцатый летит к ней - невесом...

Прижала - истово, как некогда к - груди.
Так благостно - прощающе, спокойно:
- Нет-нет - не плачу, спи! Нет-нет не больно.
Не бойся, мальчик, как проснешься - не буди!

15 г.

мне снова девять лет, из прежних мест,
я послан в магазин за чем-то вкусненьким.
скачу вприпрыжку, траурный оркестр
ведёт толпу людей. никем не узнанный

спешу: дуэт тарелок, медным ртом,
устроил гром, швыряя блики жёлтые,
судьба академическим котом
шагает в ногу, рядом старый шрёдингер

на ухо шепчет, худ и страшен дик:
- спеши малец, чудны дела Всевышнего,
застанешь ли своих? стремглав беги, -
топчусь на месте, мамин голос слышится.

боюсь узнать, тревожусь, не смотрю
на тихую колонну провожающих.
оркестр кларнетовоющих кастрюль
уносит гроб толпы, - хоронят мальчика.

девятилетний я, весна окрест,
трамваи, воробьи, а рядом кладбище.
я послан в магазин, гремит оркестр
тревожно, притягательно и страждуще.

ушла толпа, оставив на потом
потери по болезни и по старости,
мне девять лет и я в ладу с котом -
что смотрит в мир янтарными кристаллами.