Радуйся, милый, весна крадётся,
Тянется к людям скупое солнце,
Сердце сильнее и чаще бьётся –
Всё бы ему гореть.
Не потеряйся в недоброй сказке,
Нынешний мастер вранья и масок
Чёрные любит цвета и масти
В страшной своей игре.

Множа печали с одной попытки,
Копит, стервец, золотые слитки,
Дёргает, тянет беду за нитку,
Верует, что святой.
Знаю, что нет от волнений проку,
Но тяжелы новостные строки,
Вновь распускается на востоке
Горький дурман-цветок.

Милый, не сдайся судьбе на милость,
Я всем богам за тебя молилась,
Мы, словно целое, неделимы,
Если себе верны,
Снова набухнут на вербе почки.

Жду тебя, милый, и днём, и ночью,
Ты возвращайся ко мне и дочке
С этой чужой войны.

3. Джоконде всё равно, кому она не нравится. (Николай Цискаридзе)

Селява

Селява беспощадна, верь не верь –
Итог один за вычетом деталей.
Под натиском почти сдаётся дверь,
Которую мы вместе покупали.

Жаль, вследствие природной немоты,
Она твою невыдержанность терпит.
Когда б не это – оказался б ты
В местах, где не встречаются Эвтерпы.

Где не нальют це два аш пять о аш
И кормят не стихами, а баландой,
И где не станет слушать весь этаж,
Как ты в запале надрываешь гланды.

Где небо не увидишь целиком,
Его давно разбили на квадраты.
Так и помрёшь, пожалуй, дураком -
У них всегда джоконды виноваты.

Крадётся ласковая ночь…
Как в романтическом кино
Закат рубиновым вином
Течёт на крыши.
Луна, сквозь серые очки,
Глядит, как гаснут светлячки
В домах, что кажутся в ночи
На четверть выше.

До крови губ, до дрожи рук
Болезнен каждый тихий звук,
Что раздаётся наяву
За дверью тонкой.
И я отчаянно боюсь,
Что не сегодня, не в мою –
В чужую дальнюю семью
Войдёшь негромко.

Змеёй ползёт по венам ржа…
А ночь, рассудок сторожа,
Дремотой мир до точки сжав,
Спасает волю.
И в этом странном полусне
Ты не знаком, не близок мне,
И разум, чистый словно снег,
Тобой не болен.

Неказистый быт делили поровну
Сад заросший, бабушка и дом.
Из других жильцов – фонарь да вороны
В чутком окружении ворон.

Пахло по-весеннему заманчиво
Яблоневым духом и дождём,
Дом тревожно ставнями покачивал
И кряхтел, что ночь не переждёт.

Бабушка, прислушиваясь к шорохам,
В заоконный вглядываясь свет,
Расшивала золотисто-охровым
Из обрезков скроенный кисет.

В задремавшем небе что-то охнуло,
Капли света брызнули в глаза,
Показалось, огненное облако
Кто-то рядом с домом привязал.

Вышла за порог взглянуть на всполохи,
Да не видно, хоть и не слепа.
А трава легла послушно под ноги,
Хоть по ней никто и не ступал.

…Не забыл бы дом, дорогу вспомнил бы,
Как оставлю внука одного?..

И она бредёт упрямо по небу,
Рассыпая звёзды для него.

Улыбкой матери согрет,
Огнём очей её.
Он нёс познание и свет,
И всепрощение.
И стар, и млад за ним гурьбой:
«Мол, чуда, чуда дай!».
До лжи, до крышки гробовой,
До дня иудова.

За неудобную мораль,
За свет, за кредо ли
Благоговевшие вчера
Сегодня предали.
Налившись злобой и грозя
Руками потными,
Тот дар, что отнимать нельзя,
Пришли и отняли.

Он истязателей простил:
«Мол, несмышлёныши.
Им веру б, веру обрести,
Дай, отче, помощь им!».
И за костлявой, не ропща,
Ушёл под сень её.
Прошелестев толпе: «Прощай.
До воскресения!».

Имя моё – во языцех притча.
Нынче стоит на кону добыча,
равных которой под солнцем нет.
Не поминайте владыку всуе.
Смерть и жестокость в руках несу я –
без темноты не прольётся свет.

Пусть языкастой, худой шалавой
тащится следом дурная слава,
лижет подошвы моих сапог.
К чёрту убогость азов и правил –
страх умереть и горбатых правит,
я и палач, и закон, и бог.

Многое нынче решится в сече,
как говорится, ещё не вечер,
праздновать рано османам верх –
Сотни на кольях (поближе к небу).
Страшный пейзаж пощекочет нервы
и передаст чужакам привет.

На руку слухи и кривотолки,
время меня воспитало волком –
рвётся наружу звериный нрав.
Внутренний голос победу прочит:
под покровительством лунной ночи
станет понятно, кто лев, кто прав.

Спят янычары в турецком стане –
он им кровавой могилой станет,
многих к себе заберёт земля
и на века страшный час запомнит.
Нервно храпят боевые кони,
всадники-волки уже скулят.

* ночь с16 на 17 июня 1462 г. известна как "ночь мести",
Влад Дракула напал на турецкий лагерь во главе с султаном Мехмедом II
с целью убить султана. Султан остался жив, но турки понесли ощутимые потери.

токсичный шум забыться не даёт
и веки тяжелы как под наркозом
в который раз сознание моё
рискует сохраниться нетверёзым

и заблудиться во французских льё
и замереть у патового шага
в тот день где островерхое жнивьё
скупое лето с осенью мешает

в тот день что убивает вновь и вновь
в нём ости словно змеи жалят ноги
а я зову я требую того
кто может стать спасеньем для немногих

но многих не спасает не хранит
и не понять его верховный выбор
зачем ему одетые в гранит
в одном ряду и нелюди и глыбы

безногие безрукие зачем
живые но живущие для боли
клянущие судьбу и палачей
и тех немногих кто судьбой доволен

я не кляну но всё трудней любить
и верить в новый мир переобутый
а тех кто не увечен не убит
мне с каждым утром жальче почему-то

Мне не забыть ту про́клятую ночь,
В такую ночь нет проку от отваги.
Казалось, даже бог не мог помочь
В живых остаться в этой передряге.

Я бога нёс, как друга, на плечах,
Я думал, что вдвоём мы точно сдюжим,
Мне чудилось, он что-то отвечал,
В тяжёлый час он был, как воздух, нужен.

И в этот час, приблизившись к беде,
Мой друг упал и канул в неизвестность.
Он из неё в глаза мои глядел,
А вместе с ним в меня гляделась бездна.

Я друга нёс, как бога, на плечах…
Великих проклинал, и тех, и этих.
Я к богу обращался – выручай,
Но он другому, видимо, ответил.

Мой друг меня на жизнь опередил,
Остаться молодым – уже немало.
Но не унять, не вынуть из груди
Ту боль, что навсегда туда попала.

Я что-то говорил его жене,
Как крест принявшей выцветшие будни…
Ей трудно ненавидеть, но сложней
Любить меня за то, что я не умер.

Старый художник по новым мирам мастак:
Несколько дней – и почти завершён образчик.
С нынешней версией что-то пошло не так…
И чернота загрунтованного холста
С явной издёвкой пустые глаза таращит.

Червь неудачи ворочается в груди.
(Бог – не Тимошка, но страхи ему не чужды).
Счёт на десятки и сотни живых картин,
Жаль, что у каждой попытки итог один –
Гаснуть в углу галереи миров ненужных.

Плюнет старик, чашку чая себе нальёт,
Глянет в заставленный угол, вздохнёт печально:
В каждый набросок вдыхаешь тепло своё,
Как Галатее, осанны ему поёшь…
Но не судьба.
И опять начинай сначала.

Злится художник, рисует колючий дождь,
Водные коконы прячут и рысь, и цаплю,
Здесь – пересмешник, а рядом – пугливый ёж.
Лучшего мира, пожалуй, и не найдёшь...
Пусть оживёт.
Пусть задышит с последней каплей.

Загнав поглубже тоску и ярость,
зачем, не знаю, но я вернусь
туда, где воля в плену осталась,
где время вытянулось в струну,
где вечера согревала жалость,
а злая жажда в тиски брала,
где разум, к полночи возрождаясь,
наутро заново умирал…

Бездонна пропасть, смертельна клетка,
что, зацепившись, висит над ней,
пошевелись – и сорвётся с ветки…
Но вязнет вечность в сурковом дне.

И снова жалость, и снова жажда,
их не стряхнёшь и не сбросишь с плеч,
в тюрьму себя заключив однажды,
мосты в былое непросто сжечь,
смирить уродливого паяца,
врага, что в рабстве тебя держал,
себя ломая, с цепи сорваться
и в исступленьи бежать, бежать...

у бога новая метла
до дыр выскрёбывает просинь
от накатившего тепла
блажит подвыпившая осень

не отпускают и гнетут
жары прощальные объятья
на миг прогонит черноту
моё оранжевое платье

и снова лето снова мы
плодим ромашковые будни
и нет заманчивей тюрьмы
чем нежный омут до полудня

и нет разлуки нет войны
нет новостей пустых и мутных
и до беды как до луны
а до тебя одна минута

её у осени займу
пусть мимолётно мимоходом
собой подсвечивая тьму
она мелькнёт над этим годом

и приведёт тебя домой
пускай москва слезам не верит
но я и летом и зимой
держу незапертыми двери

— «Опомнись!» — «С нашей дорожки назад не вертаются
и вперед не видать, потому кривая…
Н.Э. Гейнце

Снился вчера один из чудных миров:
Белое солнце с кровавой луной в тандеме
Греет с ленцой одиннадцать островов,
Люд на которых безжалостен и суров,
Бог позабыт, а бытьём заправляет демон.

На островах не мирно, и не светло,
Приступом взяты умы, города и веси.
Следует ложь за идущими напролом,
Негде согреться радушием и теплом,
Негде услышать знакомых душевных песен.

Новый островитянин богатству рад:
Горсть серебра – и душа ни гроша не стоит.
Он, как и предок, покой променял на мрак –
Та же кривая дорожка, и тот же враг,
Той же ошибкой загублено всё святое.

Только противный шёпот шуршит в ушах –
Зря, ты, волчонок, когда-то отстал от стаи.
В те времена, босая и без гроша,
Сказочный остров растила в тебе душа,
Жаль, что теперь этот остров необитаем.

.......И все пути — одна дорога.
.......Мир даже в гибели един.
.......М. А. Дудин

Смеётся ядерное лето,
готовит необжитый лимб.
Улитка солнечного цвета
ползёт куда-то на олимп.

Всем интересно, доползёт ли –
большой уверенности нет,
что ей не встретится осёл, и
не станет чёрным белый свет.

Пичуги шпрехают безбожно,
перечирикивая гул
тех голосов неосторожных,
что гнут действительность в дугу.

Пичугам нравится улитка,
они навстречу ей летят
и знать не знают войн и пыток,
и игрищ в десять негритят.

А люди – стая против стаи,
на брата – брат, за око – глаз,
велосипед изобретают
в пятьсот четырнадцатый раз.

Как говорится,
до середины реки долетит не каждая птица –
кого-то собьют, а кто-то и сам не побрезгует сбиться.
Кому охота стать поперечной спицей
в надёжном строю оболваненного отряда?
Чтобы лететь вдоль реки – большого ума не надо,
родичи будут рады,
ты приручён и станешь помехой вряд ли,
лишь самому себе ответить придётся – рад ли,
горд ли теперь, когда ты наполовину птица…
Знать бы, где упадёшь, только нет провидца
в твоём ареале,
а был бы – его по традиции камнями забили бы
или шапками закидали.
Ибо какого рожна ворона, тем более белая,
не каркает в ногу с тем, кто, желая пробиться,
нынче погоду делает, пестуя тело дебелое
маме на радость – на горе тому, кто за правду ратует,
кто противится формуле «брат на брата», и
разум которого данность осмыслить силится,
чтобы как та не каждая птица с пути не сбиться,
не слиться с теми, кто вдоль.
Редкая доля у тех, кто вопреки летает.
Редкая птица. Не белая – золотая.

Осатаневшие ливни сошли с ума,
Зимняя осень, осенняя ли зима –
Разницы нет: депрессуха скребётся в двери.
Ищешь интуитивно какой-то плюс,
Где-то ведь должен найтись потаённый шлюз,
Тот, что, открывшись, заставит в добро поверить?

Катятся дни, словно камни с горы веков.
Как далеко ты забрался за рубикон,
И для чего в этот проклятый хаос послан?
Пыжишься, тщишься понять и подняться, но
Не помогают ни истина, ни вино,
Чем очевидней ответ – тем страшней вопросы.

Не до братания миру, не до любви –
Что-то безумное вырвалось из глубин,
Демоны скалят в противной ухмылке зубы.
Золото застит рассветы, глаза и ум,
Зреет и множится новый посев иуд,
Страшная жажда тщеславных людишек губит.

Мысли всё чаще и злее клюют в висок:
Вот переплавить бы весь золотой песок
На купола для церквушек, где плачут бабы.
Жаль, ты не маг, не алхимик и не министр,
Не Прометей с необъятной охапкой искр.
Если не помер ещё – приходи, Хоттабыч!

Линия надежды обесточена,
Мальчики красивые в траве.
Сколько их? Числа не помню точного.

Падали и падали наверх...
Не согреть упавших покрывалами.
Не призвать к ответу образа...
Я перед паденьем закрывала им
К богу обращённые глаза.

В рай, конечно. Прямо. Без священника.
Только я привыкнуть не смогла,
И моя дорога до прощения
Вытоптана, выжжена дотла.
Не забыться, не забыть, не спрятаться –
Снится страх, посеянный войной.

Дышит предоплаченная матрица,
Душит сострадания зерно
В каждом сердце, не богатом зёрнами,
Не растившем умирать парней.
Времена и раньше были чёрными,
Но сегодня мир ещё черней.

За кружкой пива в мерзкий вечер нет-нет задумаешься над
Проблемой вынужденной встречи с проводником до неких врат,
Где всем по совести и чести кнуты и плюшки раздают,
Помнут грехи, заслуги взвесят, и в нужном высадят краю.
Но прежде – долгая дорога, мужик и мёртвая вода,
Однако стиксов и харонов никто не видел никогда.
Жаль, высших смыслов не осилить – не мастер мыслить, как пророк,
Зато трамвайный бог Василий предначертание предрёк.
Мол, попадёшь в эдем, родимый, в аду нема свободных мест,
Там чужаки и побратимы крутой устроили замес,
Такой, что бесы рвут и мечут, и тайно думают о том,
Как лучше выскочить из печи, и к людям в ноги прямиком.
А что? Приветим, обогреем, накормим салом и борщом,
Пусть обживутся, подобреют – глядишь, исправятся ещё.
Штаны наденут (чай, не звери), беречь привыкнут новый дом –
И обезьяну, если верить, облагородили трудом.
Освоят множество профессий, пойдут добро нести в народ,
А мы им – пенсии отвесим, страховки, полисы и МРОТ.

Дождём по носу щёлкнет вечер, ты не готов, как ни крути,
Всерьёз задуматься о вечном, зело пугающем пути.
Причмокнешь, пиво допивая, а следом мысль – аж в горле ком,
С чего б водителю трамвая не стать твоим проводником?
Придёшь к нему, накатишь сотку, и смерть – не смерть, а тихий пляж,
Вокруг ни вышек, ни высоток, и воздух – хоть на булку мажь.
Затянешь песню на потеху – и всё на месте, всё, как встарь:
Ночная улица, аптека, убитый молнией фонарь.

Предзакатный цветок догорает в июльской ночи,
Горизонт обречённо дрожит на его лепестках.
У замшелых камней, где густая осока горчит,
Одинокая тень у воды холодна и близка.

Присмотрись и поймёшь – это мавка сидит на камнях,
Из кувшинок плетёт для себя белоснежный венок,
А быть может, готовит прощальный венок для меня,
Для одной из дорог… для последней из смертных дорог.

Ты заглянешь в глаза и уже не спасёшься от них,
Рассмеётся колдунья, утянет в холодную зыбь.
А под тёмной водой заиграют шальные огни,
И осока всплакнёт ручейком горьковатой росы.

Если долго сидеть у реки, то увидишь цветок
Из венка, что безумная мавка на камне плела.
А в обманчивой дымке, где солнце встречает восток,
Померещатся два опалённых лучами крыла.

От старости сварлива и груба,
Глухонемая сводница-судьба
Меня тебе сосватала от скуки.
А может быть, невыспавшийся Бог
С отливкой долго справиться не мог
И сплавил в подвернувшиеся руки.
Радетелей ленивых костеря,
Я в одночасье сердце потерял
(Безвольный, глупый мышечный отросток).
А ты нашла и спрятала в ларец
Среди серёжек, бантов и колец…

Освободив от пыли и коросты,
Потерю возвращаешь иногда.
Касание, как мёртвая вода,
Срастить способно раненое тело.
И до утра в безумном забытьи
Мы делим это сердце на двоих,
А душу делят дьявольские тени.

Рассвет жесток, как опытный палач.
Сдувается виденье, словно мяч,
Случайно повредившийся о камень.
Надёжна неуютная тюрьма.
А наш несуществующий роман
Послушно тонет в дымчатом стакане.

Суровый север, словно верный пёс,
Ко мне давно и накрепко прирос,
Забыв спросить – согласна ли, хочу ли.
Союз не впрок – не жизнь, а маета.
От белого безумия к мечтам
Я по просторам памяти кочую.

Дрейфую в разноцветье ярких дней,
Где небо шире, ближе и видней,
И облака – как сахарная вата.
Где ночи удивительно длинны,
Где, полюбив, не чувствуешь вины,
Хотя иные скажут – виновата.

Мертвею здесь, а холод всё бодрей,
И ветер – как заправский брадобрей –
Срезает с веток редкие листочки.
А небо, ощетинившись, как ёж,
Снежинки хлебосольно выдаёт
И на мечтах о лете ставит точку.

Лохматой псиной снег к лодыжкам льнёт.
Блажит новорождённый тонкий лёд,
Назойливо цепляясь за подошвы.
А льдинка точит сердце, словно ржа,
И от судьбы никак не убежать.
Всё в прошлом.

По венам городов и околотков
Плывёт войны уродливая лодка,
Кренясь от неподъёмных новостей.
Теряют лица истины и догмы,
Держателей вопросов неудобных
За правду распинают на кресте.

Туман войны вливается под кожу.
На мягких лапах, зло и осторожно,
Крадётся ядовитая заря.
И веры нет, и свет неочевиден.
Теснятся застарелые обиды
На бронзовых от крови алтарях.

Беда, как беззастенчивая сводня,
К соседям приходила, а сегодня
Навязчиво в твою стучится дверь.
И жизнь – что переломанная спица.
И от бессилья хочется напиться,
Но если есть надежда – дайте две.

Толкает в бок убийственное утро,
Роднящее юродивых и мудрых.
С ножом у горла щерится тоска.
Опять чудят в Прибалтике и Польше,
И тараканы ощутимо больше
И толще где-то в области виска.

Растут, поганцы, множатся, жиреют,
Скребутся всё активней и живее
У свода ахиллесовой пяты,
Рождая схватки в высохшей гортани.
И твой безумный шляпник обретает
Вполне определённые черты.

Часы рассвета – рай для рыбака.
Спросонья сладко тянется река,
Податливую спину выгибая.
Карась на дне хоронится хитро.
Ловец добычу чувствует нутром –
Как будто он по-рыбьи понимает.

Торопится с уловом старшина.
Ему война – как будто не война,
Он будто что-то знает о грядущем.
Расскажет смачно крепкий анекдот,
А если есть гитара, то споёт,
Да матюгнётся всласть о власть имущих.

Врастают в небо звёзды-янтари,
Слепящий свет дежурит у двери,
Солдатский сон нарушить не решаясь.
А в этом сне покой и благодать,
И дивный мир, который не отнять,
Не погубив одно из полушарий.

Сегодня вспоминали рыбака…
К прикладу льнёт заросшая щека,
А рядом пруд, белеющий от лилий.
И страшно, и спокойно – как в раю.
А соловьи безбашенно поют,
Как будто им бессмертье посулили.

До чего ж народ охоч до выдумок: каждый первый – сказочник-баюн, подмешают в быль чудес невиданных, чертовщинки малость подольют, подадут под соусом навязчивым – ни забыть, ни вытравить, ни сжечь. Дразнит разум щука говорящая и стремглав несущаяся печь.
Невдомёк вралям, что сани прыткие или саморубящий топор – артефакты (предками добытые), чей секрет утерян с давних пор. И движок в печи совсем не сказочный: вместе с прочим – бонус от предтеч. Вот, лежу теперь оглоблей в тапочках, чтоб добро от кражи уберечь.
Не дают житья невестки вредные (отдохнул – как золото украл), сверлят словом: братец, отобедал ли, нарубить дровишек не пора ль? Мол, глаза мозолю, мол, помеха им, вот мужья приедут – огребу. Так бы в рай компанией и въехали на худом Емелином горбу. Натаскай воды, сгоняй за хлебушком, да смени запор на ворота́х…
Загоняли змеюшки Емелюшку, задушили – не откроешь рта. Не житьё – а слабая пародия, надоело всуе рвать живот. Печь моя (насиженная родина), как орёл, в неволе – не живёт. Увези меня, моя хорошая, в те края, где ценится прогресс, заберём принцессу на горошине (говорят, принцесса из принцесс). Заживём по-царски, припеваючи – я, она, да наша чудо-печь…
Только вот устал немного давеча. Пообедать лучше.
И прилечь.

Кому-то ползать и кусаться зло…
Тебе необратимо повезло: ты – часть лихой воздушной эскадрильи. Вливайся в эту лигу и лети, влюбляйся в неизвестные пути – огромен мир, когда имеешь крылья. И всё твоё – и рощи, и поля, убежище – и небо, и земля (создатель – стопроцентный креативщик). Живи себе, жужжи на все лады, вкушай в достатке пищи и воды, не забывая о духовной пище.
Однако, время – тот ещё паук, любитель и знаток мушиных мук, непревзойденный бог хитросплетений: не дремлет, вяжет дьявольскую сеть, и мимо ни за что не пролететь, она – твой крест, подвид опасных терний. Никто коварных пут не избежит. Увязнешь – хоть жужжи, хоть не жужжи, но ты боец, и съесть тебя непросто. И всеми (микро)фибрами души ты держишься за варварскую жизнь, суровую к больным и малорослым.
Всем тельцем бьёшься, делаешь рывок…
Тебя теряет изумлённый бог, клянёт, латая дырку в паутине. А ты, родившись заново, летишь, отважно ищешь новые пути, но тянешься к покою инстинктивно, и твой маяк – оконное стекло: за ним светло, уютно и тепло.
От счастья жмурясь, в щель влетаешь бойко, пикируешь на сытные хлеба…
Не зная, что безносая судьба застыла наготове с мухобойкой.

Безумный год – ни любви, ни фарта, и навигатор опять сбоит.
Толкает в спину упрямый фатум вдоль чуть намеченной колеи.
Наденешь крепкий защитный ко́жух, чтоб не пораниться на пути,
Прилежно крылья на время сложишь, чтоб их впоследствии обрести.
Но снова рядом с тобой потери, устало делаешь шаг назад,
И сквозь тебя прорастает темень, и смерть заглядывает в глаза.
Велик соблазн притвориться слабым, принять за волю уютный плен,
Дремать лениво в бесовских лапах, убив желание встать с колен.
Не заменить журавлём синицу, когда плетёшься едва-едва,
И за удачу не зацепиться, когда за год пролетают два.
Твой выбор сложен и очевиден – он или правилен, или прост.
Ты сам – защитник и обвинитель, и подчинённый, и главный босс.
Ты на пароль не услышишь отзыв, не прочитаешь ответ с листа.
Любой с пелёнок умеет ползать. Но не любому дано летать.
И ты не спишь, варианты вертишь, ломая древний стереотип.
Не хочешь ползать до самой смерти – отбрось сомнения и лети.

Жестокий мир, лихие времена,
Где жизнь не стоит хлебного зерна,
И смерть живёт у каждого порога.
Ты правишь бал, валашский господарь,
Сам чёрт не причинит тебе вреда –
Вы с ним похожи дьявольской породой.

Царит покорность, ненависть и страх,
За немощь люди гибнут на кострах,
И множатся загубленные души.
Врастают колья в мëртвые поля,
Кровавой влагой полнится земля
И от безмерной тяжести недужит.

Стекает смерть по лезвию меча,
Рисует рваный росчерк на плечах,
Скользит змеёй по рассечённым венам.
И падают на землю времена,
Где что ни год, то новая война,
В которой не берут военнопленных.

Сегодня ты гарцуешь на коне,
А завтра по велению планет
Тебе изменит верная удача,
И старый раб воткнёт под сердце нож.
Ты от руки предателя умрёшь –
Но люди по чудовищам не плачут.

Прохладным утром выйдешь за порог,
Вдохнёшь весны – такой густой и пряной,
Что кажутся дороже всех даров
Река и лес, и голые поляны.

И хлынет в душу тёплая волна,
Подбросит вверх и бережно опустит.
А ты – шальной и пьяный без вина –
Обнимешь взглядом это захолустье.

И выдохнешь невольно: чёрт возьми,
Не для того я в этот мир отпущен,
Чтоб до последних дней себя казнить
За скудный ум и жребий проклятущий.

За то, что больше некого терять,
Что не успел сказать того, что важно,
За то, что негде бросить якоря,
И ветер крепко треплет борт бумажный.

За то, что часто кланялся не тем,
Не тех любил и пьянствовал не с теми.
И не заметил в этой суете,
Что рядом только прожитого тени…

Красиво здесь. Мой дед не прогадал,
Когда купил нескладный старый домик.
И тишина, и чистая вода.
И вся деревня словно на ладони.

Как говорят в народе – жить да жить…
Вот только не с кем этот рай измерить.
А впереди скупые рубежи –
Река и лес. И запертые двери.

Уже неделю не видно солнца, и день на день, как близнец, похож,
Живёшь, как будто в глухом колодце, и света, словно подарка, ждёшь.
Холодный вечер вползает в окна, глотает уличные огни.
И ты привычно ныряешь в кокон из пледа, кофе и старых книг.
Не страшен холод, когда так молод, что силы – хоть раздавай да множь.
А в подреберье любовный молот и жажда – острая, словно нож.
Когда сгораешь быстрее щепки, послушно плавишься без огня,
Когда подсказки рассудка тщетны, и сумасшествие не унять.
Пылаешь, словно второе солнце, а тело – гибкая тетива,
И окунаешься в жизнь до донца, да так, что кружится голова…
Но незаметно беднеет пламя, мельчает омут, тускнеют дни.
И холод нянчит и пеленает, и привыкаешь мириться с ним.

А мне бы снова гореть и гаснуть, взлетать и падать, ночей не спать.
Мечта, как порох, огнеопасна и в достижении не проста.
Я задержалась на перекрёстке: к чему стремиться, куда свернуть?
По стажу – гуру, в душе – подросток, и как тут вычислишь верный путь.
Вчера гадалка сказала ясно, что всё прекрасное впереди.
Я с предсказательницей согласна. Ещё бы зеркало убедить.

...Старость есть самая неожиданная из всех вещей,
...которые случаются с человеком.
...Лев Троцкий

Осень сорит теплом не в пример весне,
Лист на деревьях даже не покраснел,
Кажутся чуть счастливее горожане,
Снова бабульки на боевом посту.
Дети на самокатах и там, и тут
По одному и парами разъезжают.

Вот бы за ними в детство опять нырнуть,
Весело рассмеяться, расправить грудь,
Вновь обратиться в рыжего хулигана…
Прячешь улыбку. Надо прибавить шаг.
Время бежит, и люди за ним спешат,
Только оно – не пойманным – убегает.

Словно вчера – гуляния до утра,
Нежные руки, длинные вечера,
Смелые планы, поиски скрытых истин.
Ты бесконечно молод и полон сил,
Вместе с планетой мчишься вокруг оси,
Любишь читать запоем Дюма и Кристи.

Искренне веришь – не за горами день,
Тот, что в победный броский наряд одет,
Что до свершений горстка минут осталась.
Только нежданно, морща усталый лоб,
Через кривое проклятое стекло
В самую душу хищно заглянет старость.

У старинной церквушки бурьян, словно лес, высок,
Просочиться сквозь крепкие стебли не каждый дюж,
За оградой кресты, приземлившись наискосок,
Охраняют пристанище светлых и тёмных душ.

Нелюдимое место. Теперешний край земли,
Что когда-то тепло и надежду живым дарил,
Но они сохранить обретённое не смогли,
И сегодня единственный житель – церковный грим.

Он угрюмо обходит владения день за днём,
Устрашая окрестную живность сверканьем глаз,
Охраняет по старой привычке свой стылый дом –
Доля стража с рожденья на плечи его легла.

А когда на полуночном небе луна кругла,
И звезда обречённо падает в облака,
Заливаются гулким звоном колокола,
Словно рвутся на волю с длинного поводка.

..........Но привезли в песочницу песок,
..........И наши игры будут продолжаться.
..........Вячеслав Дворников

Где-то там, в заоблачных райских кущах,
Где рассветы ярче, а ночи гуще,
На холме, что больше других высок,
Зреет, словно хлеб, золотой песок.

Он своей магической сутью славен
(Ведь одна песчинка – одно желанье).
Не сравнится с ним до исхода лет
Ни богатый жемчуг, ни самоцвет.

Золотые зёрна разносит ветер,
Чуть счастливей делая жизнь на свете.
День за днём беднеет песчаный холм.
И планета катится кувырком –

Прорастает злоба, тучнеют распри,
Мир теряет жизни, меняет краски.
И создатель морщит усталый лоб
(Снова Ной, по паре, ковчег, потоп),

Каждый раз надеясь, что выйдет лучше.
И любуясь тем, как полнеют кущи,
Ждёт от новой версии перемен,
Сея зёрна золота на холме.

Говорят, что жизнь – не игра, не блажь, что удачу каждый ковать горазд,
Если чёрт не близок, читай – не брат, бог тебя, убогого, не предаст.
Ты наивно веришь, что выбор дан, что решаешь с кем и зачем идти,
Что любовь всесильна – в ней нет вреда, даже если тернии на пути.
Я не знаю, кто ты, каких кровей. Только остро чувствую – мой навек.
Даже если правды и нет кривей, если знаю сердцем – не человек.
Колдовских объятий не разомкнуть – это в глупых книгах любить легко,
Ты к надёжно сделанному замку подобрал единственно верный код.
Без грошовых хитростей и страстей – оковал, я – пленница без вериг,
Крепостная девка в твою постель. Захотел и выиграл. Что ж – бери.
Я твоя отныне и навсегда, сожжены сомненья у алтаря,
Ни к чему раздумывать и гадать, этой ночью страхи мои сгорят.
Обещал, что тайну откроешь мне, чтобы я с тобой её берегла.
А луна сегодня бела, как снег, как стальная пуговица кругла,
Говорил, для тайны не нужно слов, всё глаза расскажут и лунный свет.
Оглянулась – рядом огромный волк, прямо в душу смотрит. А страха нет.

Итоги
Награждение

Казалось, время яростно течёт
И капли на лице блестят опалом.
С опасностью играя в чёт-нечёт
Я до сих пор жива - уже немало.
(с)Роксана Ланд

Сегодня солнце яростно печёт,
А лужи гневно светятся опалом.
Поглядывая вниз через плечо,
Я чуть от блеска наземь не упала.

Недобрый ветер яростно гудит,
Качая вяз, горящий изумрудом.
И что там ожидает впереди,
Загадывать и боязно, и трудно.

Смотрю, как небо яростно блестит
Топазом необъятного размера.
Ещё квартал как минимум идти,
А страх уже повис на шее змеем.

Машины мимо яростно бегут,
Слепя глаза кристаллами "сваровски",
А под мостом на левом берегу
Сверкают хризолитами берёзки.

Со мною кто-то шутит - чёрт-не чёрт,
Но точно малый из его компашки,
И если он меня не допечёт,
То буду знать, что родилась в рубашке.

не помню

был карандаш. ещё тетрадь была
в забытом доме на краю села,
где опускались облака на крышу,
а я писал про дом и облака,
и возвращалась на круги строка,
и выходил из круга шишел-мышел.

была ноль пять из местного сельпо,
ещё трещал будильник ночью, по
которому я выходил на воздух.
там ветер целил мне в лицо и грудь,
и на ладонь садился отдохнуть,
и исчезал в непостижимых звёздах

была кровать и шаткий табурет,
по мостовой шагал парад планет,
ведро гремело, вечность грохотала,
но стоило привстать из-за стола —
незавершённость сущего и мгла
терялись в разветвлениях фрактала

бренчал амбивалентный карнавал,
под этот звон я напрочь забывал,
что надо забежать ещё в сельпо мне.
гудели так тревожно провода…
была ли рядом женщина тогда —
не помню
(с) Мигов

я бедно жил – тетрадь да карандаш.
сводил концы с концами, иногда
знакомым поздравления ваяя,
писал о том, как дорог юбиляр,
как неподвластен он календарям
и год от года близких удивляет.

хозяин щедро водки наливал,
а поутру трещала голова,
будильник вместе с ней трещал нещадно.
я по нему на воздух выходил –
там ветер тёрся в области груди,
домашнего питомца замещая.

был табурет. ещё кровать была:
когда я напивался добела –
меня в ней вечность нежно обнимала.
но стоило объятья разомкнуть,
я снова выбирал всё тот же путь,
теряясь в разветвлениях квартала.

бренчал сосед, кричали петухи.
мои амбивалентные стихи
просились и на свалку, и в двухтомник.
тогда я понял или не тогда,
что все мои творения - вода,
не помню.

В спальне остывшей спрячет под пледом тело.
(с) Светоносова

Каждый грустит и празднует, как умеет,
Жизнь коротка – воспользуйся тем, что дали.
Я пледофил. Слыхали слова чуднее?
Прячу тела под пледом, коплю детали.
Кто-то монетки редкие собирает,
Бабочек сушит, клеит в альбомы марки,
Я же далёк от этого мини-рая,
Мне по нутру топор и костюм немаркий.
Ручки и ножки складываю отдельно,
Головы в ряд насаживаю на гвозди,
Туловища укладываю в постели
Рядышком. Будто меня посетили гости
и по любви остались со мной навеки.
С ними легко - живым я давно не верю.
Время добавить нового человека...
Может, сегодня он постучится в двери?

Разволнуется жена, позвонит:
– Где же ты?
Ёлку в лес понёс садить – тож не верба!
Ведь жена моя – волнительная женщина.
Помытарит одинокую судьба!

Будут долгими отчаянные поиски
по пустынным незнакомым городам,
добредёт она до северного полюса…
спросит:
- Где он?
Ей укажут мишки – там…
(с)Яна Яблоко

Даже мелкие деленья на термометре
День за днём тебе вбивают в сердце клин,
Ведь шкала похожа чем-то на километры,
Что нежданно между нами пролегли.

Ты на юге плачешь. Я грустю на полюсе:
Только звери знают где – и то не все.
Ты сказала – выбрось ёлку, я исполнил всё,
От тебя уйдя по лесополосе.

Завела меня в снега судьба-мытарщица,
Тут кукую без тебя совсем один,
То медведь какой трапезничать притащится,
А недавно йети в гости заходил.

Вспоминаю часто облик твой волнительный,
Ты всегда умела нравиться людям
И с любой работой ладить офигительно,
Рук умелистых своих не покладя.

Ты найдешь меня легко в медвежьем лежбище,
Мы покинем это место навсегда
И вернемся в наше старое убежище –
Кирпичовый домик в лесе у пруда.

Школьный класс: доска, цветы, подсобка,
три окна на юг обращены.
...
Бред несёт! Мы – мирная держава.
За окном продмаг и темнота:
...
Видно ЛЭП и краешек больницы
(мы там летом тырим инвентарь).
(с) Елена Тютина "Мирная держава"

Школьный класс. Тоска, зевота, Пушкин.
Мы с окном глазеем на восток.
Тичер наш, похожий на лягушку,
Сложно рассуждает о простом.
Бред несёт. А хочется на воздух,
В темноту, прильнувшую к сельпо,
Вместе с Юлькой посмотреть на звёзды,
Вдоль реки прошлёпать босиком.
Из окна киоск отлично видно –
Я вообще со зрением дружу.
Виктор Палыч злится – Ленский гибнет,
А ученики над этим ржут.
И кричит на нас, но толку мало –
«Наше всё» сегодня не у дел.
Юлька мой нахальный взгляд поймала,
Пнула больно, чтобы не глядел.
Значит, любит. Напишу записку,
Воплощу в стихах свою мечту…
Мда. Онегин – всё-таки редиска.
Я, пожалуй, книгу перечту.

....Мне явилась правда - в голом виде,
....Прислонясь к дверному косяку.
***
....Грудь ее нагая нараспашку
....Отвлекает несколько меня.
(с)НБС

Врать не мастер – даром не вините,
Жаль, не гений, – книгу б написал:
Мне вчера явилась в голом виде
Правда с алой лентой в волосах.

Дверь открыл и ахнул. Тело – бомба!
А она скользнула сквозь проём,
Посмотрела пристально и томно,
И шепнула: «Вот мы и вдвоём».

Бархат губ, нежнейшей кожи смуглость...
Глаз таких не видел и во сне.
Вдруг призывно грудь ее качнулась,
И меня качнуло вместе с ней.

Нет – подумал – к чёрту наважденье.
Протянул ей тёплое пальто
И сказал: "К большому сожаленью,
Я сегодня к правде не готов".

Такая тишь, что дышишь невпопад,
Прислушиваясь нервно – мёртв ли, жив ли.
Но забытьё, вливаясь в кровь по жилам,
Влечёт тебя, как щепку – водопад,
И ты ныряешь в предрассветный сон,
Где прошлое устроилось уютно.

Дежурный бог звенит струной на лютне
Твоей любимой песне в унисон.
И оживает яблоневый сад,
И тёплым светом делятся Стожары.
И поцелуй, и щёки пышут жаром.
И паутинка в рыжих волосах.
Зелёным ложем – терпкая трава,
А пологом – светлеющее небо…
Охотно быль меняется на небыль,
И длинен путь, и короток привал.
И страха нет, и горе – не беда,
И в каждом шаге слышится надежда –
Ты будешь там, где не бывали прежде,
Увидишь то, что прежде не видал.

В твой хрупкий сон вливается рассвет,
Дремота ускользает сквозь ресницы,
Увозит прочь полуночный возница
И сад, и звёздный свет, и детский смех.
И бьёт под дых холодная волна,
Одним ударом с ног тебя сбивая.
На васильковом блюдце остывает
Скупая на сочувствие луна –
Она к расстрелу приговорена,
И первый луч пробьёт её навылет.
Ты разменяешь небыли на были
И вспомнишь ту, что не была верна,
И ту, которой после был неверен.
И старый дом, и запертые двери,
И яблоню у ветхого окна.

…Скромно держаться, привычно выкать.
Кофту, и ту с неглубоким вырезом.
Ни стебельком, ни сухой травинкой
Не щекочи меня.
Я не вылезу.
Юрьевская

Бегут рысцой угрюмые двуногие
привычной дом-работной колеёй,
плодят долги, пороки, патологии,
засеивают прошлое быльём.
Их взгляды всё темнее и печальнее.
Завистливее к тем, кто на коне.
Въедаются устои хата-с-крайние
до самых пят, точнее, до корней.
Всё крепче створки выращенных раковин
сжимаются вокруг тщедушных тел.
Всё больше тех, кто сёстрами и братьями
остаться из любви не захотел.
Бредут, бредут по улицам двуногие,
наспинные домишки волоча.
Зачем война, когда идеология
куда забавней в роли палача.

До тепла ещё – как до Юпитера.
День за днём – простужен и помят –
из дождей и недоперепития
выплываю всеми четырьмя.

У ночей в обмен на одиночество
забираю лучшие часы,
мне на свет выныривать не хочется –
всё бы занавесить-погасить,

на денёк остаться незамеченным,
не пойти, не сделать, не успеть,
проваляться с вечера до вечера
в беспробудной спячке, как медведь.

А судьба не спит, вращает лопасти –
мелет память в тонкую муку,
между нами зев огромной пропасти,
не разбиться б насмерть – дураку.

Может, никогда близки и не были,
не совпали – мало ли таких,
и теперь в одном житейском небе мы
как луна и солнце далеки.

Пробираюсь зайцем между лужами,
но сухим не выйти из воды.
И ноябрь в душе моей простуженной
оставляет мокрые следы.

Скупые звёзды совсем не светят, такая темень – хоть глаз коли.
В порыве гнева лютует ветер, пытаясь кожу содрать с земли.
Ревёт от бешенства диким зверем, взбивает лапами жухлый лист,
Скрипят под грозным напором двери, как судно ветхое на мели.
А в перекрестье оконной рамы вползают стылые языки
И скользким холодом душу ранят, и жадно лижут тепло с руки.
Мне почему-то чертовски больно, а холод жжётся сильней огня,
И я готова ему позволить сковать меня, до костей пронять.
Застыв, слежу за стихией-зверем, смотрюсь, как в зеркало, в темноту
И верю ей - только ей и верю - её приметы во мне цветут.
Растёт внутри роковая пропасть, легко в глубинах её пропасть -
Там затерялся мой звёздный компас. И нет похожего – про запас.

Дома размыты гуашью ночи, неразличимы чужие лица, и если ты затеряться хочешь – спеши среди чужаков укрыться. Беги пугающей чёрной кошкой. Лети невидимой, юркой птицей, тебе не нужно прогорклых крошек, тебе бы чистой речной водицы. Спеши на зов перелётных мыслей, взмывай в подлунные перигеи. Быть может, там, в запредельных высях, иные звёзды тебя согреют. Быть может, ты избежишь искуса и не погибнешь назло пророкам, не станешь жертвой глупцов и трусов и маяком для людских пороков. Сумеешь выйти из вязкой тени, растопишь тёмное сердце ночи, и посмеёшься к утру над теми, кто неудачу тебе пророчил.

Всегда одна, только ночь – подруга, а лунный свет – проводник до края. Бежишь, как белка - опять, по кругу, а счастье в прятки с тобой играет.

Ноябрь на город сыплет крошево
Богатых облачных хлебов.
Упала ласточкой непрошеной
В ладони поздняя любовь.

Быть может вновь тревога ложная,
Но вера в чудо горяча -
Она горит в душе встревоженной,
Как одинокая свеча.

Сулит луга и кущи райские,
Соцветья нежности и тайн.
Дивит немыслимыми красками
И бесконечностью листа.

Пиши на нём, покуда пишется,
До края неба доставай,
Пока еще на кронах выцветших
Осталась рыжая листва.

Мы оба - разум потерявшие
На склоне выбеленных лет -
Рисуем чудо настоящее -
Любви летящий силуэт.

осколочек МКК, свеча-тайны-силуэт:))

Не обязательно быть пророком для предсказания неудачи,
ты не усвоила всех уроков, ты не умеешь любить иначе.
На те же грабли, и в ту же воду, с всепоглощающей жаждой счастья –
не переделать твою природу, не запретить над огнём качаться.

Ты любишь сказки, не веришь в были, не держишь злобы, не прячешь радость,
живёшь затем, чтоб тебя любили – а без любви замерзаешь сразу,
и незаметно слабеют корни, дрожишь от ветра, роняешь листья,
в твоей заснеженной тёмной кроне всё больше инея серебрится.

Наивно ждёшь судьбоносной встречи, следы пугливого счастья ищешь,
но льды не тают от слабой свечки, их не растопишь теплом от спичек.
К огню доверчиво тянешь ветки, не научившись ошибки помнить,
и ожидаешь любви ответной, как свет – прекрасной, как мир – огромной.

Но жизнь не греет тебя нисколько, недолгим пламенем обжигает,
и снова раненым веткам больно, пейзаж безлюден, и мгла – живая.
А ты с завидным упорством веришь, что не бывает реки без брода.
Расправив листья, раскинув ветви – на те же грабли, и в ту же воду.

Живут две женщины во мне: одна – холодная, как снег,
её душа – чистейший лёд, слова – иголки;
другая – солнца горячей, не сердце – тысяча свечей,
в их тёплом свете тает злость, обиды молкнут.
И той, и этой не до сна: одна – как юная весна,
стихи мне шепчет о любви, вверяет тайны;
другая требует – не смей! – запретен плод, коварен змей,
наивным россказням не верь – любовь фатальна.
По чётным и нечётным дням всегда на страже инь и янь –
дежурят рядом два зеркальных силуэта.
Посменно делят разум мой напополам весна с зимой,
жаль, не приносят счастья мне ни та, ни эта.
Но иногда, ненастным днём, мы собираемся втроём
и мирно чай на кухне пьём – за долголетье,
как образцовая семья – ведь понимают инь и янь:
за их чудачества платить придётся третьей.

Мне незнакома милость, злобу коплю веками,
смертному и не снилась сладкая власть такая:
каждого, кто заметит, кто поспешит всмотреться,
ждут золотые сети, плен для ума и сердца.
Стоит лишь отразиться в плавных тугих изгибах,
глупой наивной птицей счастье твоё погибнет.
Жду терпеливо встречи - год или два столетья,
где же ты, человече, не пропадай, ответь мне.
Тянутся чьи-то длани, я восклицаю - аве,
Я твой безумный Каин, ты - долгожданный Авель,
лишь золотая змейка пальцев твоих коснётся,
солнечный свет померкнет: стану я новым солнцем.
Блеск мой отнимет волю, душу дотла иссушит.
Сгинешь - и я присвою чью-то иную душу.
Будь то отважный воин или адепт науки,
Кто окольцован мною, тот обречён на муки.
Душных моих объятий хватит для самых гордых,
ты потерпи, создатель, я направляюсь в Мордор.

*По легенде потерянное кольцо стремится к своему создателю Саурону,
чтобы вернуть ему былую мощь.

Бежишь вдоль режущих город ветряков автострад,
проклинаешь их гладкие кровожадные лопасти,
замирая у кромки, пятишься, словно не человек, а краб,
подальше от пыльного края смертельной пропасти.
Мечтаешь добраться до дома в один прыжок,
стрелой долететь или, в худшем случае, бабочкой.
Ощущаешь себя муравьём - беспомощным малышом,
ютишься в убогой маршрутке селёдкой баночной.
И думаешь, вот повезло тому неказистому пареньку,
что прямо сейчас маневрирует в красной ауди,
а ты корнишоном виси и радуйся душному парнику,
хотя настроение в полном, как его там… - нокауте.
Выныриваешь на воздух, пьёшь его, жадно хватая ртом,
катаешь на языке, с наслажденьем смакуешь, пробуешь,
наливаешься влагой, как добравшийся до водопоя тритон.
Отмечаешь, что было бы легче в удобной обуви.

А дома включаешь новости, слышишь, мол, так и так,
опять ДТП, на этот раз с участием ауди.
Чёрт побери, размышляешь, твои проблемы - такой пустяк,
ты ведь зачем-то выжил в сегодняшнем раунде.

Новые дни холоднее и вязче прожитых. Мягко впадаешь в долгий анабиоз. Тихо и мерно дождливыми бездорожьями, словно лунатик, движешься на авось. Что-то толкает из тягостной спячки вынырнуть, звёзды потрогать, солнце зажечь опять: тянется к свету натура твоя настырная, сердце изводит болью, мешает спать, жадно дыша, извлекает тебя из кокона...
Рвёшься на волю - жажда, что нож, остра. Через мгновенье наивно порхаешь около в самое небо взвившегося костра. Манят, зовут лепестки многоцветьем сказочным, что тебя ждёт – не знаешь наверняка, но неизменно летишь торопливой бабочкой в хищное чрево огненного цветка.
Хрупкие крылья изранив, бесславно падаешь в пресные воды серых, промозглых дней и задаёшься противным вопросом: "Так ли уж плохо живётся в будничной полынье?"