Говори-говори-заговаривай –
этот сладкий черешневый день,
по-над городом сонное марево,
раскалённость гостиничных стен.

За окном тает август полуденный,
не успеть, не забыть, не вернуть –
но о важном сегодня не будем мы,
улыбаясь смущённо чуть-чуть.

Тишина, до блаженства пьянящая,
растворяется в песне волны –
шаг до моря, где мы, настоящие,
бесконечно друг другу нужны.

Так бывает – нечаянно встретились
(мимолётно, без ран и рубцов).
Только наглые чайки-свидетели
усмехаются хрипло в лицо.

Как же жадно целуешь, неистово,
боже-божечки, сколько мне лет?!
…Мы простимся под утро, у пристани.
Позвони мне.
А может, и нет.

Господи, будет лучше?
Или уже – как есть?..

Ливень безбожно глушит чью-то благую весть.
Как там в твоих чертогах, раево всё внутри?
Боже, побойся бога – хуже не сотвори!

Что в твоём списке после? Нас не спасёт потоп.
Сдох по дороге ослик, мордой о землю – хлоп.
Так и лежит в навозе, мимо – друзья, враги.
Каждый о чём-то просит, каждому "помоги".

Это не сложно, Боже: мы здесь с любых сторон
все на тебя похожи. Имя нам – легион.
Чуется пятой точкой – каяться впрок пора...
Господи, дай отсрочку тем, кто погиб вчера!

Тех, кто сегодня выжил, тоже не пропусти.
Очередь мне быть лишним? Пересчитай кресты.
Встретимся спозаранку возле холодных плит...

...Боже, подуй на ранку.
Может, не заболит.

Таня горько плачет, где же мячик –
выскользнув из рук, пропал из виду.
Он уплыл на море, не иначе.
Бьётся мотыльком в груди обида.

Папа обещал найти потерю
(ищет до сих пор у первой встречной).
Мама всё твердила – надо верить,
и вязала свитер бесконечный.

Дорогой психолог или коуч
объяснят про детство и про травмы.
Таня с мамой выслушают молча.
Таня зла на мяч, а мать – на Трампа.

Свитер лучше кошки, даже многих,
мама, распуская, вяжет снова.
Таня, отрастив подлиньше ноги,
в мир выходит – к лучшему готова.

Встретит хмуро мир парнокопытных –
в детстве что ли мало обманули?
Но любовь сладка и ненасытна!
Снится Тане пухленький сынуля.

Пусть теперь ни йоги, ни кроссфита,
гладит Таня свой живот горячий,
обещая, что довяжет свитер.
И плевать уже – а был ли мячик?

Всё, что кроме – всё неважно, шелуха.
В безмятежном свете дачной алычи
ты, нахохлившись, по-птичьему тиха.
Не молчи.

Расскажи мне, сколько будет дважды два,
уведи от края пропасти во ржи,
где звенит-поёт-колышется трава,
и по ком ей так тревожно – расскажи.

Годы стаей словно вороны кружат.
Я сейчас умею слушать. Слышишь, мам?
Раздели со мной печали и закат:
с полуслова, с полувзгляда – пополам.

Повтори, что все проблемы в голове,
алычовое варенье лечит грусть.
Хочешь, вместе приготовим оливье –
я запомню все секреты наизусть.

Помню, злилась: разговор какой пустой –
про цветы да огурцы, про мятный чай…

Мам, давай проговорим ещё лет сто?
Обещай.

Всё не то, не так и не о том.
Разговор веду с чужим котом,
встретились с утра два одиночества.
Говорю ему – ну, как ты брат?
Вот и я ни в чём не виноват,
без вины же каяться не хочется.

А она ушла… Да чёрт бы с ней!
Видели кудрявей и стройней,
да и помоложе тоже видели.
Но она – мой острый нож в груди:
штучки-дрючки-шпильки-бигуди,
"All You Need Is Love" на вечном свитере.

Хорохорюсь, да, а как ещё?
Где твоё блохастое плечо –
зря мы что ли по душам беседуем?
Никакой слезы, скупой, мужской.
А рванём-ка лучше в Дедеркой:
море, солнце, завтраки с обедами...

Или знаешь что, пошли домой?
Раз ничейный – значит, будешь мой.
У меня там, правда, мышь повесилась,
крабовый салат вчера прокис.
Но тебе ж не привыкать, кыс-кыс?
Ну давай, пошли, нам будет весело.

В общем, хватит вглядываться в даль,
купим рыбов с пивом, провансаль,
корм тебе с кошачьми лукумами...
А она вернётся, как всегда.
Офигеет, где я взял кота.
Но простим ли – мы ещё подумаем.

Без разницы – и так и так фигово.
Сирена, перекрёсток, воробьи.
Свидетели (возможно, Иеговы),
вопящие призывно – возлюби!

Электросамокатчик, взяв направо,
вписался лбом в китайский автопром.
Поморщилась великая держава.
Свидетели орали впятером.

Надрывней всех горланила сирена,
плевали воробьи на страшный зов.
И я пошла – а что, какого хрена? –
раз светофор сиял для дураков.

Пошла налево – жаль, что не по сути,
а просто до работы так быстрей.
Семь ноль одна: на пляж несутся люди –
бессмертные любители морей.

…На бизнес-ланче хаяли мимозу –
сухая по слоям, не та на вес.
Сирена... Беспилотная угроза...

Какой, к чертям собачьим, майонез?

Ты приходишь, впуская в наш дом рассвет,
безмятежно целуешь меня в затылок.
Как дела? – говоришь,
говоришь – привет,
представляешь, там небо опять застыло,

как с цепи вдруг сорвался дурной апрель –
колобродит по городу в грязно-белом.
Ты ныряешь ко мне, говоришь – согрей!
И в ответ откликается дрожью тело.

Вглубь мурашки бегут под твоей рукой,
суетятся, торопятся что есть силы.
И несёт нас всё дальше шальной рекой.
Распускается парусом спатифиллум.

С добрым утром – смеёшься, – ну всё, подъём.
Потягушки, чай-кофе, релакс под душем.
Мы выходим в апрель, мы идём вдвоём –
и неважно куда, и никто не нужен…

…Ты приходишь во сне, говоришь – привет.
Оседает рассвет, солонит ресницы.

Мир так пуст без тебя. Я за столько лет
не смогла проститься.

И всё-таки однажды я вернусь…
Я этот город помню наизусть:
стеклянный взгляд заледенелых окон,
небесную разлившуюся ртуть,
где так и тянет в белое шагнуть –
и я шагну, и от восторга охну.

Не устоять на лезвии двора –
легко подхватят местные ветра
и понесут меня по переулкам.
Но кто-то, крикнув – дурочка, куда?! –
в охапку схватит, а в груди "да-да" –
вдруг сердце застучит морзянкой гулкой.

Какая про-стынь хрусткая… Как снег…
Мне год за годом видится во сне,
что небо нас баюкает-качает,
то вверх, до солнца, то обратно вниз,
где гордый кот выходит на карниз –
встречать полярный день под крики чаек.

…Другие люди, сны и города.
Но что-то там осталось навсегда –
и долгий птичий крик звенит печалью.
Как бесконечно небо на просвет!
И тает, тает, тает снежный след…
Однажды я вернусь.
Я обещаю.

Нет, ты представь – в час-пиковом трамвае
меня сегодня женщиной назвали,
какой-то подростковый охламон
при этом встал и уступил мне место!
Конечно, в знак великого протеста,
я тут же из трамвая вышла вон.

Ходить пешком значительно полезней,
и я пошла – вперёд пошла и с песней,
пружиня лёгким шагом от земли.
Не помня зла, простив чужие бредни,
я гордо показала палец средний
трамваю, что позвякивал вдали.

На мой демарш смотрело небо кротко,
кивая – да, ещё б назвали тёткой!
Подумаешь, морщинки возле глаз.
Не зря ведь шеф (пускай он бабник ярый)
восьмого марта, словно тот котяра,
кружил вокруг меня в который раз…

Ну что смеёшься, громко, как мальчишка?
Про женщину на самом деле слишком,
и не крути мою седую прядь...
Покрашусь в рыжий, килограммчик скину –
и день за днём, как новую вершину,
опять меня готовься покорять!

Не примут, не поверят, не поймут.
Я не люблю котов и даже кошек.
Скажу – и рухнет мир за пять минут,
а Бог чихнёт, растерян и взъерошен.

Вдаль вытянутся лица – как же так?
Ну что за жизнь без нежностей кошачьих?
А может, я поклонница собак –
хотя б вон той, с хвостом в тугой калачик.

Осталось слишком мало от тепла
кого-то с разноцветными глазами.
В мои лет семь она жила-была.
Гулять ушла,
к своим ушла, –
сказали.

И пустота под маминой рукой.
И тишина заиндевевших комнат.
Зачем мне эта боль сейчас, на кой?!
Не думать, не испытывать, не помнить.

И без того трясёт на все лады,
как будто сглазил всех нас кто-то свыше…
Но во дворе обеда ждут коты –
и нелюбовь моя их не колышет.

Город по горло в туман укутан.
Ночью до неба ближе.
Как ни дели на двоих минуты,
а ни одной нет лишней.

Время, что тянется еле-еле,
тут же спешит галопом.
Птицы как будто с ума слетели –
плачут, зовут кого-то.

Скажешь тихонько – не верь кликушам.
Я и кивну, и вздрогну.
Если сирена молчит снаружи,
можно открыться окнам.

Майский рассвет, как вишнёвый пудинг –
сладкий, как в дальнем детстве...
Пообещай, что мы точно будем.
Нам никуда не деться.

Пообещай, что вернёшься скоро,
выйдем гулять с собакой –
в самый спокойный на свете город...
Я поклянусь не плакать.

Спустя всего каких-то тридцать лет
короче дни, стремительнее зимы.
Оставив в небе незаметный след,
вчерашний снег легко проходит мимо –
по переулкам, паркам и дворам,
колючими мурашками по коже.

На старом клёне виден каждый шрам.
Мы с этим клёном шрамово-похожи.

Зарубцевавшись, раны не болят,
хотя всё чаще ноют в непогоду.
Бывает, что один случайный взгляд
взболтнёт со дна былое – год за годом.

Так в чьих-то окнах вспыхнет яркий свет,
и сердце трепыхнётся глупой птицей –
как будто там все те, кого здесь нет,
кому уже давно не дозвониться.

Нам добрый Бог придуман неспроста –
с годами в сказки верить даже легче…

За небом только снег и пустота.
Но, глядя вверх, я выдохну –
до встречи.

Когда вокруг закончатся слова,
когда внутри бессильно смолкнут звуки,
и сладко зацветёт дурман-трава –
качнётся небо, щурясь близоруко,
как будто с бесконечной высоты
не разглядеть того, кто возле края...

Я слышу как трещат по рекам льды.
Весна во мне – тревожная, другая.

Снаружи старый клён разводит птиц,
и для меня местечко держит в стае.
Наркоз. Туннель. Зовущий птичий свист.
Не точка, нет. Всего лишь запятая.

И как же больно выплывать со дна
стерильного больничного покоя
на яркий свет – туда, где не одна,
где пьют весну проросшие левкои,
и льётся, льётся, льётся синева,
и нам ещё неведома разлука...

Мне снился Бог, и я была жива.
И ты, смеясь, протягивал мне руку.

Всё-таки странно – стоять, говорить с вороной.
Дерзкая птица насмешливо щурит глаз.
Ей до меня параллельно и даже ровно:
скачет бочком, ухмыляется напоказ.

Снег неуютный сегодня – сырой, унылый,
бродит по кругу, цепляется за траву.
Небо сквозное до самой земли застыло –
стукнешь легонько и лопнет весь мир по шву.

Каркни чего-нибудь, хриплое чудо в перьях.
Жизнь – это море: волна, и… ещё волна.
Выплыть бывает непросто, уж ты поверь мне –
шторм поднимает всю муть, всю тоску со дна.

Слышишь, как тихо? Но я не могу, не сплю я,
так и брожу по рассветным пустым дворам.
Ты равнодушно бордюр полируешь клювом,
птицам нет дела до всяких житейских драм.

Люди как люди – всегда расстаются. Точка.
Вечный, банальный сюжет, суета сует…
Ты прижилась бы в двухкомнатной одиночке?
Где до утра безнадёжно не гаснет свет.

Пронзающий насквозь вороний крик
теряется за тусклыми домами.
Рассвет невидим, сумрачен, безлик –
я в нём как ёжик в чёртовом тумане.

Ни тьмы, ни света, ни зовущих звёзд
(кого там звали – все давно забыли).
Лишь чёрный кот привычно тянет хвост –
смахнуть с небес немного вечной пыли.

Весна дурманит город сон-травой,
лиловым заполняются пустоты.
Но птичий крик, протяжный, неживой,
смолкает за последним поворотом –

где в тихий, оглушающий покой
с ума поодиночке сходят люди.
И сносит прочь – туманом ли, рекой –
дома, миры, слова, что все там будем,
у края не случившегося дня...

Но если долго вглядываться в бездну –
увижу, как тоскуешь без меня.
И я воскресну.

В раскрытую ладонь слетает снег,
негаданно-нежданный по весне,
когда, казалось, вырвана страница
тоски февральской (зимний безлимит) –
и всё больное больше не болит.
Ну, разве что невыносимо снится.

Горчат былым стихи и города,
где снег всегда уходит в никуда,
а пальцы пахнут ветром и ментолом.
Где мне пятнадцать – лет, а может зим,
и первый поцелуй неизлечим.
Всю жизнь потом –
то в дрожь,
то в жар,
то в холод.

Меркуро-ретроградная хандра.
За сорок все подруги – доктора,
из назначений: встретиться в субботу,
ликёр, и воздержаться от стихов
(пускай хоть Бродский, хоть Мариенгоф –
ни перед сном, ни к чаю с бергамотом!)

А ты… Во мне весну разбередив,
целуя, тихо шутишь – рецидив.
Бывает так, что входят в реку дважды…
…В прореху солнце льётся с высоты.
На клумбах разрастаются коты.
И был ли снег – уже совсем неважно.

Пишу тебе за тридевять земель...
Ты знаешь, эта жизнь полна контрастов.
Я так и не привыкла тут к зиме –
к нам блудный снег является нечасто.
Заглянет на минутку и – адьёс!
(прости, моя любовь, как говорится –
у нас всё это было не всерьёз.)
И смотрят вслед растерянные птицы.

Зато февральский ливень как влитой –
размер в размер обтягивает город,
до горла наполняя пустотой.
Как будто хочет взять меня измором,
напоминая, как я далека
от нашей беззаботной прошлой жизни –
где за окном раскинулись снега,
и солнце курагой над ними виснет,
где губы напряжённо-холодны,
но, прикасаясь, обжигают снова.
Где не было сегодняшней войны
(и я не напишу о ней ни слова).

Я всё ещё тоскую по тебе.
Но жизнь бинтует датами тугими –
ты больше мне не видишься в толпе.
И я бываю счастлива с другими.

У слякоти сегодня перевес,
вздыхает город, метеозависим...
...Пишу тебе за тридевять небес.
Хотя туда не доставляют писем.

За Родину, братишка, за неё!
Давай – по пятьдесят, и по машинам.
Что там не страшно – честное враньё.
Ты сам поймёшь, когда пронзит мышиный
пискляво-децибельный гнусный страх –
до полной глухоты, до ярких вспышек
в зажмуренных слезящихся глазах!
Любой ценой захочешь просто выжить
(предай, сбеги – хоть как, раз Бога нет,
ведь ты не виноват в безумной бойне).

И вот тогда увидишь тихий свет
из окон дома, спящего спокойно.
Твой старый пёс задумчиво ворчит
на вечный скрип несмазанных качелей.
Под ковриком припрятаны ключи.
А мамка с батей вроде похудели –
хотя прошло всего-то пару дней
(где ты ещё в бою ни разу не был).
И разве что-то может быть важней,
чем тянущийся к небу тонкий стебель
посаженного матерью цветка,
смешков друзей, секретов с младшим братом?..
И умереть – цена не высока
за эту жизнь. За жизни всех, кто рядом.

Не страшно на войне лишь дуракам,
про грани страха сам поймёшь однажды.
...Всего по пятьдесят победных грамм –
за Родину.
За нас.
За всё, что важно.

Беззаботное метро.
Бесшабашный универ.
Улыбаешься хитро,
мне распахивая дверь.
Белокрылая зима
безмятежна поутру.
Мы бежим сходить с ума,
целоваться на ветру.
Грозный ворон, крикнув «каррр»,
укоризненно глядит.
Прогуляем пару пар,
зря пернатый так сердит.
Ты целуешься как бог
(ох, как сердце бьётся, мам!)
Ветер чешет солнцу бок,
обжигая щёки нам.
Подпевает снег – да-да, –
выпорхнув из снежных гнёзд.
Обнимаешь навсегда,
вдохи-выдохи – внахлёст.
То смеёмся, то молчим,
снова греемся в метро.
Тихо звякают ключи,
им уже известно про…

…Старый мир трещит по швам.
Новый – ждёт благую весть.
Как же мы любили, мам!
Точно зная – счастье есть.

За окном – темнота, тишина, и вчерашний день:
бесконечна зима, и на завтра прогноз всё тот же.
Снег пришёл и остался – снаружи, внутри, везде.
Он ничей. Я ничья. Отражение корчит рожи.

Солнце сонной улиткой ползёт в предрассветной тьме –
по деревьям, домам, по застывшему небу выше.
Снег глазеет в окно и с улыбкой кивает мне,
и читает стихи, свесив ноги с соседской крыши.

Добубнит про любовь и шагнёт белой тенью вниз,
промелькнув на мгновение в тусклом фонарном свете.
Я ничья. Он ничей. И не скажет никто: "Вернись…"
Тишину – баю-бай – в колыбели качает ветер.

В закоулках зимы быть ничейной ещё больней,
потерявшись, блуждать под колючим бескрайним небом...

Обещай, что разыщешь меня в лабиринте дней.
Между нами – всего лишь январь.
И немного снега.

Все дни и ночи так давно похожи –
от пустоты до тихой нервной дрожи,
и пляшут буквы: "Здравствуй, мой хороший,
ну, как ты там? Ну, как ты там зимой?"
Прислушиваясь к хору неотложек,
я в форточку впускаю снежных мошек,
не знаю, есть ли Бог – но он поможет:
однажды ты прочтёшь моё письмо.

Трёхсотых много, нет свободных коек,
но мир вокруг обыденно-спокоен –
по новостям то доллар, то биткоин,
и ждём, что жизнь наладится вот-вот.
Ты снился мне – в саду цвели левкои,
мы целовались, радостно, легко, и…
И взрыв… И пепел… Пепел пахнет хвоей,
напоминая – скоро Новый год.

Мне до утра не вырваться из круга,
сирена за окном ревёт белугой,
ты далеко – аукай, не аукай –
не докричаться, не дозваться, не…
Не умолчать привычного: "Вот суки!"
Остывшим чаем поливаю юкку.
"Ну, как ты там?" – и вздрагивают руки.
Когда-нибудь и ты напишешь мне.

Полгода, как не крутится планета.
Полгода я упрямо жду ответов:
Ну, как ты?.. Нет... Хотя бы просто – где ты?
И молча спорю с Богом – ты живой.
Не каждый путь ему сегодня ведом.
Я верю – где-то там, за тьмой и светом,
летит ко мне, летит с попутным ветром:
"Всё хорошо... Люблю... Целую...
Твой."

Уже не важно, был ли ты любим.
В окне последним листиком сухим
упорно машет клён, встречая зиму.
И я машу и вглядываюсь вдаль:
потрескалась небесная эмаль,
крадётся снег – беззвучно, слепо, мимо.

Одна снежинка... Две… И пустота.
А может снова – с чистого листа?
Кивает клён мне, он бы точно понял.
Но я молчу, завариваю чай.
Я научусь – не думать, не скучать,
не вкладывать себя в твои ладони,
не трепетать, не растворяться, не…

Былое отражается в окне,
где тонет день, нырнув в предзимний омут.
Подмигивают тускло фонари –
болит? Терпи...
Вот так на раз-два-три
мурашки вместе с бабочками дохнут.

Врачует личный лекарь, «муррр» да «муррр».
Наш мир всегда не без наивных дур –
я здесь, а где-то ждёт тебя другая.
Такая вот любовь напополам…
А знаешь что? Катись ко всем чертям!
Я отпускаю.

Им семь, и эта дружба – навсегда.
Что б ни случилось, не разлей вода:
и во дворе, и в классе вечно вместе.
Санёк в очочках, белобрысый чуб,
у Машки беззащитный бантик губ,
с чего им все твердят – не куролесьте?

С утра пораньше, торопясь впотьмах,
он тащит оба ранца на плечах,
под болтовню о всяком-классном-разном.
И так – за шагом шаг, за годом год,
где «С + М», потом наоборот…
Класс пятый. Их почти уже не дразнят.

Кричит Санёк: «Маруська, ты ведь за?»,
и пляшут, пляшут, чёртики в глазах –
за шиворот снежок, и пусть догонит!
Она бежит из всех девчачьих сил…
Девятый класс. (А Санька очень мил.
И как же горячи его ладони!)

Так странно-страшно-сладко изнутри –
прикидываться Эммой Бовари,
прильнув к нему в дублёнке нараспашку.
Саньку не легче – глаз подбил на бис
придурку, что пристал как банный лист
к такой похорошевшей новой Машке…

Им восемнадцать. Мир вокруг затих.
Касанье губ, заманчиво-тугих,
под грохот сердца – на разрыв, до боли!
Неловкость рук, изгиб её бедра,
беззвучный стон – пора-пора-пора.
- Маруська, ты – моя, всё под контролем…

А дальше… Этот мир уйдёт в закат.
Маруську увезут в Калининград,
а Санька сгинет где-то под Донецком…

Всё это будет, будет, но пока –
качает их полночная река,
и «С + М».
Неистово.
По-детски.

Старый стол, застеленный клеёнкой,
кружат осы над стаканом с брагой.
«День победы» дед поёт Алёнке.
В такт скулит соседская дворняга.

Скрюченные пальцы нежно гладят
клавиши облезшего баяна.
Смотрит дед слегка соловым взглядом
в небо, что кивает покаянно...

…Прадед твой, Алёнка, в сорок пятом
нечисть гнал до самого Берлина.
А сегодня… Эх, сказать бы матом –
на костях ведь пляшут, на руинах.

Понарисовали свастик, черти,
позаполонили всю Европу –
ни на грамм, ребятки, им не верьте,
посылайте в эту… Прямо в рифму.

Крутят-вертят, всё перевирают,
ни себя, ни прошлого не помнят.
Знаю, грех – а мне не надо рая,
был б моложе, бил бы эту погань!

Мелкий гнев обычно сна лишает,
праведный – даёт для жизни силы.
Ты, Алёнка, у меня большая:
слишком много в этом мире сгнило…

…Смолкнет вой сирены над посёлком,
время вновь потянется к обеду.

В тишине, заветной и недолгой,
дед поёт Алёнке «День победы».

Этот гул, этот жар, эта сладкая дрожь внутри.
На двоих поделённый-помноженный хриплый вздох.
Я дотронусь – и, кажется, воздух вокруг искрит.
Ты коснёшься – и слабость в ногах застаёт врасплох.

Полусвет, полумрак, на мгновение рвётся пульс.
Полуночный сквозняк – словно платья скользящий шёлк.
Будь сильней – прогони! Но ведь я всё равно вернусь.
Да и ты навсегда так ни разу и не ушёл.

Тишина как струна, только сердце стучит в набат:
кто друг другом из нас безнадёжнее заражён?
Вновь до выдоха-выкрика мир между нами сжат.
В пустоте за окном лунный шар безмятежно-жёлт.

Никаких обещаний, вопросов, ненужных слов –
просто тронуть губами пульсирующий висок.
Разве эта щемящая боль – не равно любовь?
Ты и я. Многоточие. Пауза между строк.

А луна до рассвета за шторой клеймом горит.
Я виновна в тебе. Ты во мне навсегда распят.
Где-то вдребезги бьётся налаженный кем-то быт.
Хриплый вздох... Долгий стон...
И осколки звенят, звенят.

Я бы смотрелась в тебя – не видя,
молча просила – навстречу выйди,
цвёл бы безвременник под окном.
Светло-лиловая наша осень
пела б, звенела, кружилась возле,
я бы… Да в общем-то, о другом.

Годы идут – ну и чёрт бы с ними.
Снег в октябре молодой, ранимый –
тронешь и вздрогнет едва-едва.
Тот, что внутри, никогда не тает.
Знаешь, а я ведь слегка седая –
словно под инеем спит трава.

Снег, вырастая, проходит мимо.
Сколько их после – родных, любимых,
я не искала твои черты.
Так, утоляя тоску и жажду,
я забывала тебя однажды,
падая заново с высоты…

Осень усыпана лепестками.
Снег согревает холодный камень.
Хрупкий безвременник вновь лилов.
Было ли давнее наше счастье?
Не научившись с тобой прощаться,
я бы…
А впрочем, давай без слов.

Спорят чуть слышно хрустальные голоса,
как колокольчик – динь-дон да динь-дон о разном.
Светится розовым облачная роса:
словно рассыпались бусы из ярких стразов.

Люди вокруг не похожи на докторов,
крыльями будто бы птицы забавно машут.
Помнится смутно – на чей-то далёкий зов
шла по тоннелю, и было совсем не страшно.

Эхо напевное: «Мама всегда с тобой,
спи, моя девочка, что ты, не надо плакать…»
С каждым шажком – понемногу стихала боль.
Голос звенел, выводя за границы мрака.

Злобный зверёк, выгрызавший нору в груди,
здесь подобрел и гуляет по краю солнца.
Отзвуком по небу: «Дочка, не уходи...» –
тянется ниточка, держит меня, не рвётся.

Верю – динь-дон – люди с крыльями всё решат,
Бог мне кивнёт на прощанье – смешной, в пижаме...

...Светится небо. Я делаю робкий шаг.
К маме.

За июнем, усеянным маками,
мы забудем, что всё не всерьёз.
Обжигай, обнимай, обволакивай,
чтоб – до стона, до крика, до слёз.

Пусть от вдоха до выдоха долгого
расцветёт по садам резеда.
Повторяй в сотый раз (или сколько там?) –
навсегда-навсегда-навсегда.

Будет дом и вишнёвое дерево,
тишина – до звенящих краёв.
Слышишь? Птицы воркуют доверчиво,
это "лю", говорят, это "бовь".

Слово с ветки сорвётся нечаянно,
растревожив непуганых нас.
Не всерьёз. Ни к чему. На прощание...

Обещай, что не здесь.
Не сейчас.

У поезда угрюмое лицо,
топорщатся нахмуренные брови.
Он – сталь, он – ярость, мощь, в конце концов!
Зачем ему нелепые любови?

Зачем ему девчонка, что бежит
наперерез последнему вагону?
У поезда – ни сердца, ни души.
К тому же, вот ей богу, не догонит.

Подать сигнал и снова в дальний путь,
в стальном нутре печалей много скрыто.
И надо бы вагон слегка встряхнуть –
пускай в себя придёт парнишка бритый.

Смешной, не успокоится никак,
зазнобу проглядев в неразберихе –
так по составу мечется сквозняк,
ища на волю аварийный выход...

Стучат колёса по хребтине дня,
сверкает поезд злющими глазами:
пошёл бы к чёрту этот молодняк!
Ну, не простились, что-то не сказали.

Подумаешь, случается и так.
Как будто нет с войны обратных рейсов…

Ворчит угрюмо поезд, что дурак –
и потихоньку пятится по рельсам.

Стучали каблучки, земля плыла
под длинными изящными ногами.
Я шла к тебе – раскованна, смела!
Я жаждала любви по Мураками.

Костлявым пальцем тыча в небеса,
у ЦУМа дед вещал, что жив антихрист.
Шипела кошка на хромого пса,
взлетев на подоконник рыжим вихрем.

(Я, может быть, признала б в ней кота,
но не было мне дела до деталей.)
Звенела из окна "феличита",
зовя с собой в заоблачные дали.

На остановке бомж благоухал,
хрипя мне вслед – ланфрен-ланфра, голубка!..
Прыщавый неопознанный нахал
застыл столбом, косясь на мини-юбку.

...Я шла любить, браслетами звеня,
наполненная музыкой и светом.
И не было счастливее меня –
в то, только что родившееся лето.

Не спрашивай меня, что будет после:
рассвет, туман, шальные поезда.
Ещё одна несбывшаяся осень.
Ещё одна дорога в никуда.

Молчать легко.
Да и к чему слова нам,
когда мурашит каждый позвонок?
Однажды жизнь разлив по двум стаканам,
мы раз за разом пьём на посошок.

Сойдясь на миг, мучительный и долгий,
на вечность замираем в тишине...
И снова я курю в твоей футболке,
забыв про мир, исчезнувший вовне.

Забыв, что мы на разных параллелях,
где чей-то ты, условно чья-то я,
что мы давно друг другом отболели,
не разобравшись в тайнах бытия.

Рассвет. Туман. Расплывчатость вокзала.
Привычное предчувствие вины.
Не обещай, что всё начнём сначала:
не наши города, не наши дни.

Не выбраться из путаницы судеб,
пока вдруг смерть не остановит тьмой...

Мне всё равно, кем в новой жизни будем –
найди меня.
И забери домой.

Солнце, прокравшись по крыше, сигает вниз,
смачным шлепком об асфальт порождая сумрак.
Чёрная кошка, изящно обняв карниз,
тихо смеётся: «Ну что, человек разумный?

Что же ты маешься, прячешься за стеклом?
Просто шагни – прогуляемся в глубь созвездий.»
Стукнув три раза и пальцы скрестив тайком,
в ром добавляю коньяк – пятьдесят на двести.

Жар – до печёнки… Закашляюсь, закурив
(всё же не зря я давно эту гадость бросил!)
Кошка смеётся, в глазах у неё обрыв –
с майского дня в безнадёжно больную осень.

Помнишь, как нас неожиданно кинул бог?
Помнишь врачей, улыбавшихся так фальшиво?..
Скалится чёрная, думает – мне слабо.
Ей не понять: без тебя мне и так не выжить.

Врут – и диагноз, и страшный расклад таро!
Если Господь не желает, поможет дьявол –
вот он, свисая с карниза, глядит хитро.
Щерится месяц беззубо, кривой, костлявый.

Пятница. Полночь. Тринадцатое число.
Завтра в больнице расскажут о чуде божьем:
ты победила – прогнозам врачей назло...

Дьявол смеётся:
"Ну что, человек, продолжим?.."

Полночный снег безмятежно-светел...
В твоём созвездии рыщет ветер,
скуля на разные голоса.
Река грохочет внизу – ты лишний!
Зажмурясь, тоже скулишь чуть слышно,
вцепившись в шею седого пса.

Со снегом вместе приходят тени –
в золе, в земле, в зеленце растений,
сквозь плоть стремящихся к солнцу ввысь.
Твой пёс спокоен: чужих не чует.
А вдруг всё чушь и тебе к врачу бы?
Но стонет ветер – за них молись.

И длится ночь, бесконечно длится.
Дрожишь, пытаешься вспомнить лица,
надеясь – Бог же велел прощать!
Но кромка неба всё уже, ближе.
Кричишь взахлёб – что всего лишь выжил,
что спас от смерти старуху-мать...

В твоём созвездии бродят тени,
из них тринадцатый – ты, последний,
чей свет наивный давно померк.
Ты слышишь свой позывной, "Апостол"?
Сегодня будет легко и просто...

И, свистнув псу, ты шагаешь вверх.

Ты слышишь море… Море дышит мятой –
прохладный вдох, сандаловый рассвет.
Сейчас ещё ни в чём не виноват ты,
ещё не веришь в то, что счастья нет.

Родившийся среди гнилых отбросов,
с младенчества ты никому не мил.
Мальчишка, опьянённый туберозой…
А если б кто-то здесь тебя любил?

Что, если б кто-то целовал в макушку?
(житейские такие пустяки)
Но ты ничей – малец на побегушках,
кто выжил всем назло и вопреки.

Ещё влекут простые ароматы
сквозь вечный городской зловонный дух:
грызёт говяжью кость щенок лохматый,
кислит амбре базарных потаскух.

Изгой и гений, ты уже безумен…
Прекрасное убийством оскверня,
в многоголосом ароматном шуме
ты каждому шепнешь – люби меня!

И вот ты – бог, внутри себя распятый.
И вот ты пуст – ведь бога вовсе нет.
Как нет тебя…
…А море дышит мятой.
Стирает след сандаловый рассвет.

Такое было время, время смут…
Господь-то наш – известный баламут,
да и с чего потворствовать людишкам,
спросонья вдруг решившим – Бога нет.
Вот так и раскололся белый свет,
хватило всем, кому-то даже слишком.

Когда ты нищ, легко отдать своё,
чего жалеть последнее рваньё,
коль нет ни золотишка, ни землицы.
В безбожниках ведь тоже разный люд –
бывало и накормят, и нальют,
голодным спать-то вовсе не годится.

Да только жизнь колюча, как стерня.
Лихие времена, когда ни дня
без горестей каких не обойдётся.
И кто тут прав – как знать наверняка?
То эти раскулачат старика,
то те водицу траванут в колодце.

Такое было время, время бед, –
вздохнул с трудом худой, как щепка, дед,
слезу скрывая в бородёнке куцей.
И, гладя ребятишек по вихрам,
смотрел сквозь небо, видел что-то там…
– Не дай вам Бог всех этих революций.

.
.
.
(перечитав "Поднятую целину")

За этой осенью не слышен
ни птичий крик, ни шёпот твой.
Рассвет спускается по крышам,
шуршит растерянной листвой.

В тягучем сонном полумраке
я сдамся в плен горячих рук –
на час, на век, без всяких магий,
исчезнет тусклый мир вокруг.

Всё остальное будет после.
О пустяках поговорим.
Собаке свистнув, выйдем в осень,
где тихо слепнут фонари,

где от метлы бежит проворно
отбившийся от стаи лист.
Вот так и нас небесный дворник
сметёт с поверхности земли.

И не заметит, и не спросит,
куда мы шли по кромке дня.
Всё это будет после, после...
Целуй меня.

Она упрямо смотрит в полумглу:
осенний ливень лупит по стеклу,
качает ветер мокрые деревья.
Хоть вплавь бросайся – полон двор воды,
скрывают лужи старые следы.
Он не вернётся, но она не верит.

Осточертевший комнатный уют.
В аквариуме рыбки тоже ждут
и на неё поглядывают косо.
Всплывая, булькнут, и опять ко дну –
мол, не они придумали войну,
какие к рыбам могут быть вопросы?

Прокурен чужаками за ночь дом,
и чувствуется каждым позвонком
неотвратимость будущей потери.
И страшно, что поверишь, что вот-вот...
Она его найдёт! Найдёт, найдёт!
Снимите поводок, откройте двери!

Её обнимет нежная рука –
хозяйка тоже ждёт наверняка
знакомый свист из уличного мрака.
Он не погиб, конечно, не погиб...
Сбивает дождь листву со старых лип.
Упрямо смотрит вдаль его собака.

Ну, куда ты собираешься, герой?
Там, на улице, смотри какая хмарь.
Ты окошко поплотнее-то прикрой,
и давай-ка лучше, милый, покемарь.

Верь не верь – проходит сном любая боль.
Всё наладится немного погодя...
Закрывай окно, не спорь со мной, не спорь,
напустил в палату дыма и дождя.

Прям как маленький: снотворное не прячь.
На деревне бы сказали – одержим.
То горячка – ну, какой там к чёрту грач
обещает, что отправишься к своим?!

Никуда не убежит твоя война –
погоди, пусть подлатают хоть, сынок...
Зря досталась эта койка у окна,
вот куда ты собираешься без ног?!

...И гремит эмалированным ведром,
разгоняя тишину и полумрак.
- Ох, ты, горюшко, беда, беда кругом.
Что ж вы делаете, люди?
Как же так...

Я не была здесь целый век, не меньше…
Скрипят качели посреди двора
Свисая с лавки, дремлет кот милейший.
Шумит о чём-то важном детвора.

Вот так стоишь у старой голубятни,
прислушиваясь к вечному «курлы»,
а небо – глубоко и необъятно,
в нём тонут люди, птицы, корабли.

В нём тонут расписные двухэтажки,
и тополя, и полусонный кот...
Дедки всё так же, хлопнув по рюмашке,
ругают власть за показушность льгот,

да так порой клянут, что уши пухнут.
Здесь всё, как есть – и грустно, и смешно.
И ту же песню мать поёт на кухне,
впуская день в открытое окно.

И суетится хрупкой певчей птичкой,
за жизнь не постаревшая ничуть…
А я стою, заезжая москвичка,
и не дышу, чтоб счастье не спугнуть.

Я не умру, моя девочка, не умру...
...Детские страхи не помнятся поутру,
серый волчок под кроватью сопит привычно.
А за окном, разгоняя печаль-хандру,
чайки лениво качаются на ветру,
что-то крича нам с тобой на забавном птичьем.

Знаешь, всегда не хватает пяти минут.
Осень за осенью, с отмели в глубину
первой любви и предательства, тьмы и света –
и замираешь, и слушаешь тишину.
Я никогда не оставлю тебя одну.
(Взрослые лгут, но не будем сейчас об этом).

Если б могла – сберегла бы от всех потерь.
Год, как не скрипнет тихонько с рассветом дверь,
не прокрадётся твой пёс, не оближет руку.
Время не лечит, но ты ни за что не верь.
Глянешь однажды – за горем настал апрель,
вертится чей-то щенок за хвостом по кругу.

Ты так торопишься вырасти, но пока
жизнь бесконечна. В ней сонные облака
мягко баюкают за день уставших чаек,
тапки изгрызены кем-то исподтишка.
Жмёшься ко мне так по-детски, к щеке щека...
...Я не умру, моя девочка, обещаю.

Сквозь время, что впивается колючкой,
сквозь летний зной, осенние дожди,
смотрю на них, гуляющих под ручку,
и рвётся что-то вечное в груди.

За этим вечным – папа моложавый,
хлопочет мама, шустро, на бегу...
Сейчас идут тихонько, шаг за шагом,
а я никак привыкнуть не могу,

что стали так внезапно ниже ростом
и хрупки, как седые ковыли,
и шутят вместе, так легко и просто,
что с каждым вдохом – ближе до земли.

По-детски наслаждаются прогулкой,
ныряя по макушки в листопад.
А я смотрю, и сердце бьётся гулко:
вот так возьмут – и с листьями взлетят.

Подхватит ветер, светлых, невесомых,
и понесёт – за край небесный, за...
Их больше никогда не будет дома,
я опоздаю главное сказать.

...Отец смеётся, умиляясь птицам,
нас с мамой обнимает посильней.

Я не умею верить и молиться –
но дай нам Бог подольше этих дней.

За каждым ноябрём, за каждым снегом –
всё глубже бездна, глуше тишина.
Вам не спуститься с чёртового неба,
мне не забыть черты и имена.

Андрюха, как ты там? Дружок с гитарой…
Вот как тебя простить за передоз?
Сейчас бы пил со мной, балбесом старым,
приняв, что смерть – всегда у всех всерьёз.

А помнишь Аньку? Девочка-цветочек,
русалочьи глаза, точёность скул.
Боролась год, но бог поставил точку
и подпись метастазами черкнул.

...Сквозь снег горячий колет пальцы хвоя.
На класс помладше, Борька-баламут.
На днях ему присвоили героя,
всё так же льётся божья милость тут.

Ты встреть его, как водится, Андрюха,
за четверть века – в вашу пользу счёт.
...Пока нас здесь, под солнцем желтобрюхим,
дорога не скажу куда ведёт.

_________________
"Все так же льется Божья милость",
"Дорога не скажу куда"
(А.Ахматова)

Разбудит осень вороньим криком,
вставать в потёмках невмоготу.
Но он встаёт – рассвело, смотри-ка,
пора идти – говорит коту.

В потёртых берцах, в дурацкой шляпе
выходит в гулкую пустоту.
А кот старательно лижет лапы,
как будто дела и нет коту –

куда идёт человек из дома,
и что за тени в его глазах.
Прозрачный город – в осенней коме,
аптека, булочная, вокзал.

По расписанию поезд с юга
прибудет вовремя, первый путь.
Хоть нынче смерть – троекратно сука,
но вдруг кого-то решит вернуть?

А вдруг остались в живых братишки –
бывает всё-таки, что везёт...
Пронзает боль от фантомной вспышки
и снова рушится горизонт.

Не помнит бога, не ищет веры:
шагнёшь с платформы – не заживёт.

Но ждёт его у закрытой двери
из-под обстрела спасённый кот.

Я вспоминаю растерянный старый дом –
каждой ступенькой он тихо скрипит с укором.
Небо наполнено птицами и дождём,
хлопают мокрые крылья, ища опору.

Слева дождливое небо горит в огне –
капли шипят, но не гасят ни боль, ни пламя.
Справа беснуется море среди камней,
ветер на птицах-свистульках минорит гаммы.

...Был ли там Бог, в окровавленных облаках?
Я закрываю глаза. Я хочу услышать
птиц, долетевших до мира издалека
с вестью – что дом уцелел, пёс соседский выжил.

Может, и вишня не сломана у окна –
хрупкий пенёк не топорщится ввысь нелепо...
Я не молюсь. Я мольбами сыта сполна.
Кто не шептал их тогда, под горящим небом.

Что же ты, Господи, ты же сказал – аз есмь,
выслушай, вылечи – всё, что неизлечимо...

...Мир безмятежен, но море моё не здесь.
Птицы молчат.
И опять пролетают мимо.

Я помню дом. Я помню тихий свет,
танцующий на гроздьях винограда.
Неспешность предобеденных бесед.
Накрытый стол. И все родные рядом.

Когда туманом наполнялся сад
(какой там сад – две яблони, три груши)
вдруг чудилось, что мир до точки сжат,
где жизнь внутри, а пустота снаружи.

Я помню, как в рассветной тишине
бабуля заговаривала астры.
Вьюнок взбирался к солнцу по стене –
за годом год, вчера, сегодня, завтра.

И вновь весной кудрявилась листва,
топорщилась усами земляника.
О, сколько в этом было волшебства –
казалось, по-кошачьи сад мурлыкал...

Какой бы жизнь ни виделась потом,
за тенью солнц, давно во мне потухших –
я помню тихий свет.
Я помню дом.
И этот мир становится чуть лучше.

Я расскажу тебе про тишину.
Прислушайся, как травы говорливы,
как солнце не спеша идёт ко дну
небесных вод осеннего разлива.

Вот-вот во тьме зажгутся огоньки.
О, этот тёплый свет – от дома к дому.
Так бабочка касается руки –
беззвучно, безмятежно, невесомо.

Так дышит ветер, шепчется с тобой,
крикливых птиц с закатной глади сдунув.
Подслушаем, как, взяв гитару, Бог
задумчиво перебирает струны –
и звук за звуком тает в облаках.

В заоблачном тумане время тонет.
Ни слова не сорвётся с языка.
Мы тишину баюкаем в ладонях.

Не помним ни про мир, ни про войну,
не чувствуя вины за малость эту,
за счастье быть у осени в плену.
На грани между музыкой и светом.

Вот и осень снова золотится.
Льётся облепихи тёплый свет.
Женщина, прислушиваясь к птицам,
ждёт домой мальчишек-непосед.

Незаметно выросшие дети,
сами осознавшие едва…
Беззащитно небо на рассвете.
Рвётся птичьим криком синева.

Брызжут капли алого кизила.
Тише, птицы, нет мальчишек тут.
А она под сердцем их носила.
А она уверена – придут.

Верит свято, что дорогой дальней
мальчики её домой спешат.
…Смотрит Бог на женщину печально.
И вздыхает.
И отводит взгляд.

Катится яблоко, падает со стола.
Стук отзывается гулкой сердечной болью.
Где-то есть небо, янтарное, как смола –
чайка, застывшая в капле его, светла,
шумные травы гудят о морском раздолье.

Берег до камушка солнцем насквозь прогрет,
кажется, даже шипит – ну, давай, потрогай...
Где-то у нас заготовлена горсть монет,
ластится море к ногам, оставляя след,
чтобы случилось обратно найти дорогу.

Помнишь, как мы возвращались – не раз, не два,
помнишь ли сладость и терпкость сентябрьских яблок?
Странно, как сложно порой подобрать слова,
если самой непонятно – мертва... жива...
Если до дрожи давно изнутри озябла.

Мир за окном – как болванчик, из пустоты
выглянет, выскочит, спрячется за решёткой...
Мне говорят, всё проходит – пройдёшь и ты.
Знаешь, у ангела в белом твои черты.
Крутится, крутится в мыслях рецепт шарлотки.

...Катится яблоко, падает со стола.
Стук отзывается гулкой сердечной болью.
Чёрное небо здесь тянется, как смола –
капли его выжигают траву дотла.
Где-то есть мы.
Ты прости...
не могу...
не помню...

Господи, в милости Твоей власти чадо мое,
помилуй и спаси его имени Твоего ради...


Проходит всё, как с белых яблонь дым...
Ты был смешным, мой мальчик, был смешным:
задиристый, улыбчивый, вихрастый,
братающийся с каждым встречным псом.
Я злилась и от блох спасала дом,
а ты таскал мне с чьей-то клумбы астры.

Был так чудесен яблоневый свет –
свидетель наших радостных сует:
– Я скоро! – ты кричал.
А взгляд с хитринкой.
Цветы охапкой рвал уже не мне,
про Шаганэ в подлунной тишине
читал взахлёб катюшам да иринкам.

И разве мир спасёт святой простак?!
Я плакала, ты спорил – ну а как? –
раз Родина сказала, значит, надо.

За жизнь – ты убивал. И умирал.

Привычно каждый новый генерал
зачитывал посмертные награды.
И меркло солнце в зареве потерь.
А я ждала – придёшь, откроешь дверь,
запутается свет в твоих ресницах...
И снова белым зацветут сады.

...Ты стал седым, мой мальчик, стал седым.
Я научилась верить.
И молиться.

Баю-бай, мой маленький, засыпай.
Нет, не гром на улице – звездопад.
Папка твой без устали ищет рай
у пересечения баррикад.

Тише-тише, маленький, ну, не плачь,
завтра страхи все порастут травой.
Краххх! – кричит в окно полоумный грач.
Бегает под пулями папка твой.

Как же небо низко да горячо,
пёс дворовый бесится на цепи.
Положи мне голову на плечо,
просто спи, хороший мой, просто спи.

Мне бы взвыть по-бабьи, когда б не ты,
на молитвы сил нет – ни сил, ни слов.
А по-над дорогой – кресты, кресты.
А по-над крестами рассвет свинцов.

Тише-тише, маленький, ни гугу,
папка твой стучится прикладом в рай.
Ты прости – о многом потом солгу.
Баю-бай, хороший мой,
баю-бай…