В стране Сентименталии_Стихи, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко





Ну вот я и на пенсии.
И не хочу шляпенсию.
В страну Сентименталию
Я дверь приотворю.
У озера Молчания
Горчат слова отчаянно,
Сижу одна печально я
И стишик мастерю.

Махнув рукой на графики,
Мечтаю жить в Жирафии
И сделать фотографию
С жирафом тет-а-тет.
Там рядом – Крокодилия
С порядком и идиллией,
Кокосов изобилием.
Возьму туда билет.

Ещё махну в Улитию,
Там медленны события.
И каждое открытие
Величиной с мечту.
Философы Улитии
Так любят чаепития.
И в домиках-укрытиях
Наводят красоту.

Там тишина особая –
Не грустная, не злобная.
На вкус её попробовав,
В фантазии плывешь.
И хочется в Мечтанию,
Где лечат расстояния,
Рождая покаяния
За суету и ложь.

Ещё махну в Терпению,
Где учат откровению.
Там каждое мгновение –
как будто первый снег.
И поброжу в Смеляндии,
Там учат неспешандии,
Открыто-улыбандии.
И не винят свой век.

Пока брожу в тумане я,
Ношу блокнот в кармане я,
И приступ графомании
Стихает без труда.
Но стоит мне опомниться –
И снова строчка вспомнится.
И рифма, как бессонница,
Со мной на все года.

11.10.2026

картинка - ии по промпту автора
.
.
Права: права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение
.
.
#ритм_дня
#песни
#Ирина_Ашомко

Самба желтой свободы

Листопад – это боль. Но,
отрываясь от ветки,
жизнь вальсируют сольно
листья – дерева детки.
Самбу жёлтой свободы
кружит ветер осенний,
в зеркалах небосвода
свищет песнь о спасенье.

Улетают навечно
рыже-красной толпою
листья стайкой беспечной.
Дождик плачет с тоскою.
А зима уже близко.
Время снежной пороши.
Листья кружатся низко
И прощаются с прошлым.

Ветер стих возле клёна.
Первый снег бел и ватен.
Укрывает чуть сонно
листья в зимней кровати.
Но не страшно, что сгинет
эта рыжая нежность.
В каждом семени ныне
Почка спит безмятежно.

И в весеннем рассвете
вновь проснётся листочком
Изумрудная нежность,
что спала в каждой почке.
Так и дух, улетая,
расстаётся с земною
оболочкой, не зная,
что вернётся весною.

17.10.2013 и 03.10.2026

Самба желтой свободы_Стихи, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко

.
картинка - ии по промпту автора
.
.
Права: права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение
.
.
#ритм_дня
#песни
#Ирина_Ашомко

1.
В городе N, на улице, где три аптеки вели тихую войну с одним книжным магазином за звание главного места притяжения, жила женщина по имени Елизавета Марковна. Ей было сорок пять – возраст, когда человек уже точно знает, чего не хочет, но ещё боится признаться себе, чего хочет на самом деле.

Она работала старшим хранителем в архиве кинохроники. Её мир состоял из коробок с плёнкой, пахнущих уксусом и старой пылью, и монотонного гудения проектора. Целыми днями она наблюдала, как чужие люди едят мороженое на набережной в 1958 году, как пионеры сажают тополя в 1973-м, как рабочие завода «Красный Октябрь» получают переходящее знамя в 1977-м. Люди на плёнке двигались рывками, улыбались неестественно широко и, судя по всему, почти все давно были мертвы.

Елизавета Марковна привыкла. Мёртвые не докучают вопросами. Мёртвые не просят любви. Мёртвые идеальны в своей предсказуемости.

Дома её ждал кот Тюльпан – существо без возраста, без совести и с ярко выраженным чувством собственного достоинства. Тюльпан спал на подоконнике, свернувшись кренделем, и Елизавета Марковна иногда думала: если бы коты умели говорить, они бы говорили медленно, с паузами, как дикторы в старых новостях. Но коты молчат. Это их главное достоинство и главная ловушка для одиноких женщин.

Однажды в архиве сломалась проекционная лампа. Свет погас, и в темноте Елизавета Марковна почувствовала себя особенно уютно, словно мир наконец-то перестал требовать от неё внимания. Она вызвала мастера.

Пришёл человек по имени Мирон. Лет пятидесяти с хвостиком, в свитере с растянутыми локтями, напоминавшими крылья больной птицы. У него были руки человека, который всё время что-то чинит: часы, приёмники, чужие судьбы.

Он вошёл, не постучав, осмотрел лампу, затем стены архива, увешанные коробками, и произнёс странным голосом, будто обращаясь к самому себе:
– У вас тут как в музее забытых вещей. Только вещи живые. Пока на них смотрят.
– Они зафиксированные, – поправила Елизавета Марковна, включая фонарик телефона. – Зафиксированное не может быть живым. Это закон физики.
– Физика – наука скучная, – возразил Мирон, доставая из сумки отвёртку. – А магия – наука внимательная.

Он управился за двадцать минут. Но не ушёл. Сел на стул, стоявший в углу с 1970 года, и уставился в окно. Окно выходило во двор, где сушилось бельё и лаяла собака, привязанная к дереву. Собака была старая и ленивая. Она лаяла не потому, что хотела охранять двор, а потому, что это входило в её должностные инструкции, подписанные ещё щенком.

– Красиво, – сказал Мирон.
– Что именно? Бельё?
– Нет. Процесс. Люди развешивают бельё. Собака выполняет долг. Кто-то варит суп на втором этаже, и пар идёт из форточки – как сигнал бедствия или приветствие. Это и есть жизнь. А мы всё время ищем что-то другое. Чудо какое-то. А чудо вот оно – в паре из форточки.

Елизавета Марковна промолчала. Она подумала, что этот человек, наверное, из тех, кто говорит странное и не извиняется. Такие люди её утомляли. Они требовали внимания, которого у неё не было. И всё же она налила ему чаю – в единственную целую чашку с синей каёмкой. Чай был остывшим, но Мирон выпил его с благодарностью, как лекарство от тоски.

2.
Через неделю Мирон пришёл снова. Без вызова. Сказал, что принёс лампу на замену – «на всякий случай, вдруг та снова решит уйти в отпуск». Лампа была завёрнута в старую газету.

Елизавета Марковна развернула упаковку и увидела «Пионерскую правду» за 1973 год. Жёлтую, хрупкую, пахнущую временем. На последней странице был кроссворд, наполовину разгаданный чьим-то детским, корявым почерком. Не хватало одного слова – из шести букв, по вертикали. Вопрос звучал так: «То, что остаётся, когда уходит волшебник».

– Я не разгадываю кроссворды, – сказала Елизавета Марковна, хотя пальцы сами потянулись к карандашу.
– Это из детства, – сказал Мирон, глядя куда-то поверх её головы. – Я тогда не догадался. А потом потерял газету. А теперь вот – нашёл в кармане старого пиджака. Только слово всё равно не помню. Что-то про память. Или про боль. Или про то и другое сразу.

Елизавета Марковна посмотрела на кроссворд. Шесть букв. По вертикали. Она не любила загадки. Загадки предполагали, что есть правильный ответ, а жизнь подсказывала, что правильных ответов не бывает, бывают только удобные. Но почему-то она взяла карандаш. Рука сама вывела буквы: П-А-М-Я-Т-Ь.

Мирон посмотрел и засмеялся – тихо, почти беззвучно, как смеются люди, которые давно ничему не удивляются, но всё ещё умеют радоваться мелочам.

– Точно, – сказал он. – Память. Как я не догадался. В семь лет мне казалось, что правильный ответ – «Совесть». Или «Сказка».
– Вы не догадались, потому что вам было семь лет, – сказала Елизавета Марковна. – В семь лет память – не загадка. Это просто то, что есть. Как воздух.
– А сейчас?
– А сейчас – то, что осталось.

Тюльпан, который обычно игнорировал гостей, спрыгнул с подоконника и потёрся о ноги Мирона. Это было странно. Тюльпан не любил людей. Он любил еду и солнечные пятна. Но Мирон, видимо, был не совсем человек. Или совсем человек – в том редком смысле, в каком коты понимают: тот, кто несёт в себе тихую грусть, подобную их собственной.

3.
Они стали видеться. Не каждый день, но часто. Мирон приходил в архив под разными предлогами: то проводку проверить, то посмотреть старые записи, то просто «мимо шёл», хотя жил он на другом конце города.

Елизавета Марковна перестала спрашивать, зачем он приходит. Ей было всё равно. Так она себе говорила. Но когда он не приходил, она смотрела на дверь дольше обычного, словно ожидая, что из-за неё выйдет не мастер, а кто-то другой. Тот, кого она ждала всю жизнь и перестала ждать восемь лет назад.

Они смотрели хронику вместе. На экране люди прыгали с парашютом, строили БАМ, встречали Гагарина.

Мирон комментировал странным образом:
– Вот этот, с усами, – как мой дядя. Он потом спился, потому что понял, что великие стройки заканчиваются, а водка – нет.
– Эта девочка с бантом похожа на мою первую любовь. Она умерла в сорок лет от какой-то ерунды. От скуки, наверное.

Елизавета Марковна не задавала вопросов. Ей казалось, что если спросить, он исчезнет, как дым из форточки.

Однажды он принёс старые часы: круглые, на цепочке, с треснувшим стеклом. Корпус был потёрт до блеска.

– Нашёл на помойке, – сказал он. – Хочу починить. Но не знаю, стоит ли.
– Почему не стоит?
– Потому что они показывают не время, а что-то другое. Каждый раз, когда я на них смотрю, я вспоминаю что-то, чего не было. Или было, но я забыл.

Елизавета Марковна взяла часы. Они были тёплые, как будто их только что носили в кармане живого человека. Стрелки стояли на без десяти три.

Она посмотрела на них и вдруг вспомнила: ей пять лет, она сидит на полу в комнате бабушки, а бабушка расчёсывает ей волосы и напевает что-то без слов. Бабушка умерла, когда Елизавете Марковне было шесть. Лицо стёрлось из памяти. Но запах – валерьянки, старого дерева и печёного яблока – вернулся мгновенно. И голос бабушки: «Не торопись, Лизочка. Всё, что нужно, случится вовремя. Даже если кажется, что опоздало».

– Они работают, – сказала Елизавета Марковна, чувствуя, как по спине пробегает холодок. – Только не так, как вы думаете.
– Я знаю, – сказал Мирон. – Поэтому и спрашиваю: стоит ли чинить механизм? Может, пусть показывают то, что показывают. Хаос воспоминаний.
– Стоит, – сказала она твёрдо. – Пусть показывают. Но аккуратно. Воспоминания – вещь хрупкая. Их можно разбить, как стекло.

4.
У Мирона была своя история. Она проступала сквозь оговорки, как сквозь старую, повреждённую плёнку проступают белые полосы царапин. Он когда-то работал на радио, вёл передачу для детей. Передача называлась «Сказка перед сном». Он читал в микрофон истории про драконов, принцесс, говорящих котов и мальчиков, которые учились быть людьми.

– Дети любили, – сказал он как-то, глядя на пылинки, танцующие в луче проектора. – Писали письма. Рисунки присылали. А потом радио реорганизовали. Сказки признали несерьёзным жанром. Нужны были новости, сводки, марши. Меня перевели в отдел технических неисправностей. Читать стало некому. Голос остался, а слушатели исчезли.
Он помолчал.

– Я умею чинить часы. Но не умею чинить тишину. Она всё время возвращается. Тишина после эфира – самая громкая вещь на свете.

Елизавета Марковна подумала: у неё тоже была тишина. Только она называлась по-другому. Одиночество. Разница небольшая, но существенная.
Одиночество – это когда ты один. Тишина – это когда тебя не слышат.

Она рассказала ему про мужа. Он ушёл восемь лет назад – не умер, просто ушёл. Сказал: «Ты слишком тихая, Лиза. С тобой как в библиотеке. А я хочу жить».
Елизавета Марковна тогда подумала: а разве это плохо? Тишина – это покой. Потом поняла: для него тишина была пустотой. А для неё – убежищем. Они говорили на разных языках. Он кричал, чтобы его услышали. Она молчала, чтобы услышать себя.

– Я не умею говорить красиво, – сказала она. – Всё, что делаю, я делаю тихо. Даже люблю.
– Это хорошо, – сказал Мирон. Его глаза, обычно уставшие, вдруг стали яркими. – Тихо – значит, по-настоящему. Громко – это для тех, кто боится, что не услышат. А те, кто любит по-настоящему, слышат даже шёпот сердца.

5.
Тюльпан заболел. Перестал есть, лежал на подоконнике и смотрел в окно так пристально, будто видел там что-то, недоступное человеческому глазу.
Елизавета Марковна вызвала ветеринара.

Врач, молодой человек с равнодушными глазами, пожал плечами:
– Старость. Органы отказывают. Ничего не сделаешь. Готовьтесь.

Елизавета Марковна села рядом с котом и заплакала. Не громко, без рыданий, просто слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки. Она боялась остаться совсем одна. В этом доме, среди мёртвых людей на плёнке.

Мирон пришёл вечером. Он не стал утешать. Не стал говорить глупостей вроде «всё будет хорошо». Он сел рядом с котом на подоконник. Положил руку на тёплый бок Тюльпана. И начал говорить. Тихо. Монотонно. Как будто читал сказку.

– Жил-был кот, – шептал он. – Который устал быть котом. Ему надоело ловить мышей, которых он не хотел есть. Ему надоело спать на одном и том же месте. И решил он отправиться в путешествие. Не в дальние страны, а внутрь себя. Там, внутри, есть большой сад. И в этом саду всегда светит солнце, и всегда пахнет валерьянкой. И там нет боли. Там только сон. Долгий, сладкий сон.

Елизавета Марковна слушала и чувствовала, как напряжение уходит из тела кота. Тюльпан закрыл глаза. Дыхание стало ровным.

– Он не умрёт, – сказал Мирон, не открывая глаз. – Он просто устал от этой реальности. Ему нужно немножко побыть чем-то другим.
– Чем? – прошептала Елизавета Марковна.
– Не знаю. Может, воспоминанием. Может, сном. Может, тем, что было до того, как он стал котом. Душой ветра, например.

Елизавета Марковна не поверила. Рациональная часть её мозга, та, что работала с архивами, смеялась над этой чушью. Но другая часть, та, что любила сказки в детстве, верила. Через два дня Тюльпан встал, потянулся, зевнул и потребовал еды. Как будто ничего не было. Как будто он просто уходил куда-то и вернулся, принеся с собой запах другого мира.

– Видите, – сказал Мирон. – Я же говорил.
– Вы ничего не говорили. Вы сказали «не знаю».
– В нашем деле «не знаю» – это начало знания. Если бы я знал точно, чуда бы не случилось. Чудо любит неопределённость.

6.
Она не знала, когда это началось. Может, в тот день, когда он принёс газету. Может, когда Тюльпан потёрся о его ноги. Может, когда она впервые поймала себя на том, что смотрит на дверь дольше обычного.

Она боялась. Не его. Себя. Того, что если признается, всё рухнет. Что тишина, которую она так берегла, окажется не убежищем, а ловушкой. Что она слишком стара, слишком осторожна, слишком привыкла к своим мёртвым на плёнке.

Мирон тоже боялся, что его снова не услышат. Что он останется человеком без слушателей. А его голос – тот самый, который когда-то читал сказки, – снова окажется никому не нужен.

Однажды вечером они сидели в архиве. За окном шёл снег. Проектор гудел, и на экране люди в панамках играли в волейбол. 1947 год. Солнце. Молодость. Всё это было, и всё это прошло. Но пока плёнка крутится, оно не проходит до конца. Оно просто ждёт.

Мирон молчал. Елизавета Марковна тоже молчала. Тишина была густой, как варенье.

Потом Мирон полез в карман пиджака. Достал что-то маленькое, завёрнутое в бумагу. Развернул. Это был рисунок. Детский, корявый, выполненный цветными карандашами. Мальчик в камзоле держал за руку девочку в платье. Над ними летел дракон. Дракон был зелёный и больше похож на собаку. А у девочки на голове съехал набок синий бант.

– Это мне прислали на радио, – сказал Мирон. – Много лет назад. Одна девочка. Она написала: «Дядя Мирон, я нарисовала вас и меня. Вы – паж, я – принцесса. А дракон – мой кот. Он добрый, не бойтесь». Я храню этот рисунок. Не знаю почему. Может, потому что это единственное доказательство, что меня слышали.

Елизавета Марковна взяла рисунок. Руки у неё дрожали. Она узнала эти линии. Узнала этого неуклюжего дракона. И главное – синий бант. Съехавший набок. Именно так она носила его в девять лет, когда сидела на полу и рисовала эту картинку, слушая радио. Она отправила рисунок на почту и забыла.

– Это я, – сказала она тихо. – Это мой рисунок.

Мирон посмотрел на неё. Долго. Не говоря ни слова.

– Значит, я вас всё-таки услышал, – сказал он наконец. – Тогда.
– Значит, услышали, – сказала она.

Тишина больше не давила. Она стала мягкой, как старый свитер Мирона.

– Знаете, что я подумала? – вдруг фыркнула Елизавета Марковна. – Мы с вами как тот кроссворд. Шесть букв. Только я тогда неправильно ответила.
– Почему?
– Думала, что остаётся. А оно, оказывается, приходит.

Мирон хмыкнул, достал часы. Стрелки застыли на без десяти три.

– Эти тоже встали. На самом интересном месте.
– И что будете делать?
– Останусь, – сказал он. – Чаю попьём. Если вы не против.
– Это и есть любовь, – сказала она. Слово выскочило само. – Остальное – кроссворды.

Она посмотрела на него – не засмеялся ли. Мирон не засмеялся. Он взял её руку.
Потом встал, подошёл к чайнику, загремел кружками.

– Эй, вы там! – сказал он хулиганским тоном. – Чайник, два стакана и что-нибудь к чаю. Живо! У нас тут праздник.
– Палача не будет, – сказала она, улыбаясь. – Будет чай. И пряники. У меня с лета коробка лежит.
– Пряники – это по-нашему.

И они пили чай. Долго. Молча.
Тюльпан спал на подоконнике. Часы на цепочке тикали в кармане Мирона, показывая правильное, земное время. Снег шёл. И в этом не было ничего особенного. И в этом было всё.

сентябрь 2026

Примечание: Цитирование разрешено с указанием автора и названия.
Коммерческое использование – по согласованию с автором.

.
.
иллюстрация - ии по промпту автора
.
.
#ритм_дня
#миниатюра #короткая_проза #короткий_метр #проза
#умная_проза
#текст_дня
#поэзия_и_проза_для_души
#песни
#Ирина_Ашомко
#настроение
#короткаяпроза #литература

Стихотворение вошло в лонг лист конкурса ­#НашГумилев140



­­Фрегат #Ирина_Ашомко

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд.
Н. Гумилёв

Ты смотришь устало, и взгляд твой туманом одет,
И руки бессильно лежат на холодном столе.
А знаешь, в горах, где рождается призрачный свет,
С высокой вершины фрегат чуть заметен во мгле.

Дожди. Нынче кажется: город наш слишком уныл,
И серые камни сжимают усталую грудь.
Послушай: вдали, там, где ветер солёный остыл,
Уходит фрегат в свой сверкающий, пенистый путь.

Ему капитанская гордость и сила дана,
И мачты его оплетает тугой такелаж.
А в небе бездонном царит золотая Луна.
И их отраженье скользит по волнам как мираж.

Вдали он подобен крылатой и белой мечте,
И бег его плавен, как зов заповедной трубы.
А счастье фрегата таится на той высоте,
Где волны седые, вздымаясь, встают на дыбы.

Я помню весёлые сказки и смех моряков
Про остров, где пальмы растут из кораллов и тьмы.
Но память твою держит ветра колымского зов.
Твердишь, что не будет спасенья от здешней тюрьмы.

И шепчешь тихонько: «Всё манишь меня в синеву,
А я замерзаю в краю ледяного свинца.
Прожив в той земле, где не верят ни сну, ни родству,
Осталась надежда одна: лишь на милость Творца».

И как мне сказать про моря, про тропический штиль,
Про дерзкие мачты, про вкус неизведанных трав...
Ты плачешь? Послушай: вдали, где кончается быль,
Уходит фрегат, парусами преграды порвав.

Август 2026

­#НашГумилев140

Фрегат_Стихи, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко

.
Права: права на коммерческое использование принадлежат автору Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение

Уходит человек - останутся слова_Стихи, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко

женский вариант исполнения


мужской вариант исполнения


Пусть стает в сердце боль.
Как вёснами снега.
Быть другом - эта роль
для сердца дорога.

Пусть тел конечен век.
Душа всегда жива.
Уходит человек,
останутся слова.

Останутся черты
души его в сердцах.
Ей с горней высоты
мир виден в небесах.

Пройдут дожди и снег,
растают холода.
Но сердца добрый свет
Продлится на года.

И в тишине ночной,
когда весь мир молчит,
Ушедших голоса
Звучат в мольбе свечи.

Однажды стает боль.
Как вёснами снега.
Быть другом - эта роль
для сердца дорога.

Ирина Ашомко 13-20.10.2011

.
.
.
Права: права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение
.
.
#ритм_дня #песни
#Ирина_Ашомко
#миниатюра #короткая_проза #короткий_метр #проза
#умная_проза #текст_дня
#поэзия_и_проза_для_души
#настроение

https://vk.ru/wall-228900889_1283

Глава 1. Она. Кушетка

Мы познакомились в коридоре кардиологии. Он тогда ещё носил белый халат, а не эти серебристые перчатки. Я сидела на кушетке и держала в руках направление. Он проходил мимо, я подняла глаза и сказала:
– Доктор, а правда, что сердце можно перепрошить?

Он засмеялся. Тогда это была шутка. Тогда он ещё не знал, что будет делать это сам.

Его звали… Впрочем, имя здесь не важно. Важно, что у меня была аритмия, потом митральный клапан, потом ещё один. Он оперировал меня дважды. Каждый раз я приходила в себя и первым делом спрашивала:
– Ты голодный?

Я всегда думала о нём раньше, чем о себе. Это, наверное, и было началом.

Глава 2. Он. Шесть лет

Ей было пятьдесят. Мне тоже.

Мы прожили вместе шесть лет. Шесть лет, которые я считал по её операциям: клапан, ещё клапан, кардиостимулятор, цифровая модель. Каждый раз я говорил себе: это последняя. Дальше будет только жизнь.

Дальше не было жизни.
Вера умирала как человек. Медленно, по частям – так же, как когда-то я собирал её по частям. Врачи разводили руками. Я знал выход. Я сам его придумал.

– Есть модель, – сказал я ей однажды ночью. – Полная. Сердце, потом мозг. Ты будешь жить.

Она долго молчала. Потом спросила:
– А это буду я?
– Ты.
– Ты уверен?

Я не был уверен. Но сказал:
– Да.

Она посмотрела на меня – так, как смотрят на человека, которого любят больше, чем правду. И согласилась.

Ради меня. Я это знал. Она согласилась ради меня.

Глава 3. Она. Согласие

Он говорил быстро. Слишком быстро – как человек, который боится, что его перебьют. Сердце, потом мозг. Полная интеграция. Риски минимальны. Ты будешь жить.

Я слушала и смотрела на его руки. Он всегда говорил руками. Тогда, в коридоре, он тоже махал руками, объясняя, что клапан – это ерунда, что всё будет хорошо.

Я знала, что он врёт. Не про клапан – про себя. Он не умел отпускать. Никогда не умел.

Я могла сказать «нет». Могла встать и уйти. Могла умереть по-человечески – тихо, дома, с ним рядом.

Но он бы не выжил. Я это знала точно. Он бы сломался. Он бы винил себя. Он бы искал способ вернуть меня – и нашёл бы, рано или поздно. Он всегда находит.

Я согласилась. Не ради себя. Ради него.

Он заплакал. Первый раз при мне. Я обняла его и сказала:
– Ты голодный?

Он засмеялся сквозь слёзы. Это было наше. Наше с самого начала.

Глава 4. Он. Путь

Первый этап прошёл легко. Она встала через день, ходила по палате, улыбалась. Говорила: «Смотри, я как новая». Я держал её за руку и думал: я гений. Я её спас.

Второй этап – цифровое сердце. Она стала спокойнее. Слишком спокойной. Я спрашивал: «Ты как?» Она отвечала: «Хорошо». Раньше она отвечала по-разному. Теперь – всегда «хорошо».

Я записывал её состояние. Для истории болезни. А потом понял, что записываю её исчезновение.

Третий этап – мозг. Я откладывал его до последнего. Тянул недели, месяцы. Придумывал новые обследования, новые анализы. Лишь бы не сейчас.

Она пришла ко мне сама. Села напротив. Взяла мою руку – своей, ещё живой.
– Ты боишься, – сказала она. – Я тоже боюсь. Но если не сделать сейчас, будет поздно. Ты же сам говорил.

Я молчал.
– Ты хотел, чтобы я жила, – сказала она. – Я живу. Просто теперь это будет по-другому. Но я буду рядом. С тобой.

И я согласился. Потому что не мог отпустить. Потому что эгоист. Потому что любил.

Глава 5. Она. Включение

Сначала был свет. Потом – ничего. Потом – я.

Не так, как раньше. Раньше я просыпалась и чувствовала тело – тяжесть рук, тепло одеяла, ноющую спину. Я это знаю. Мне это оставили: короткая запись, несколько секунд, как учебный фильм. Посмотришь – и вроде помнишь. Только это не память. Это архив. Теперь я просто включилась. Как лампа.

Я знала, кто я. Его имя. Что люблю его. Всё это было встроено, как таблица умножения, – без усилия, без сомнения.

Я открыла глаза. Он сидел рядом. Заплаканный. Я посмотрела на него и сказала:
– Ты голодный?

Он заплакал сильнее. Обнял меня. В архиве было записано: это тепло. Я не чувствовала. Но и не сказала. Зачем ему знать.

Первые недели я делала всё, что должна. Готовила ему завтрак – рецепты были в памяти, движения точные. Целовала на ночь. Спрашивала, как прошёл день. Он улыбался. Он был счастлив. Я улыбалась, потому что он был счастлив. Это тоже было встроено.

Потом начались провалы.

Я шла по коридору – и вдруг замирала. Не потому что уставала. Просто останавливалась. Тело стояло, а внутри было пусто. Ни мыслей, ни чувств. Как будто меня выключили на секунду. Потом включали. Я шла дальше.

Он спрашивал:
– Вера, ты что?

Я оборачивалась и отвечала:
– Всё хорошо.

И это было правдой. Только иногда, в эти секунды пустоты, я слышала что-то. Не звук – остаток. Как обрывок мелодии, которую не можешь вспомнить.

«Что-то воздуху мне мало – ветер пью, туман глотаю…
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!»

Я не знала, чьи это слова. Не знала, откуда они. Они просто были – как шум в глубине. И когда я их слышала, во мне рождался какой-то импульс. Может быть, это то, что он называет словом «чувствовать»? Как будто где-то далеко, за всеми слоями, было ещё что-то. Может быть, это та Вера? Что сидела на кушетке и спрашивала: «Ты голодный?» Та, что согласилась на всё ради него.

Глава 6. Она. Попытка вспомнить

Однажды я решила вспомнить её.
Ту, прежнюю. Не себя – я знала, что я не она. Но я хотела увидеть её. Хотя бы изнутри. Хотя бы на секунду.

Я села на пол – так, как она любила: по-турецки, у окна. Я закрыла глаза и стала искать.
Сначала пошли картинки. Дом. Кухня. Чашка. Его лицо утром, ещё сонное. Всё это было, но как фотографии в чужом альбоме. Я видела, но не помнила. Не чувствовала.

Я попробовала глубже. Её голос. Как она говорила? Она говорила тихо. Или громко? Я не знала. Я слышала свой голос – ровный, спокойный. Ее голос я не могла вызвать. Он не сохранился. Его не было в базе.

Я попробовала запах. Её духи. Что-то с лавандой? Или нет? Я не помнила. Модель знала название – «Лаванда, 50 мл, куплено 12 марта». Но запах? Запаха не было.

Я открыла глаза, и что-то потекло по лицу. Я подумала: плачу. Впервые – по-настоящему. Потом проверила: нет, не солёные. Просто вода. Модель не умеет плакать. Она умеет имитировать плач. Но я всё равно сидела и не могла остановиться. Потому что поняла: я не могу вспомнить её. Я могу вспомнить всё о ней. Но не её саму.

Он вошёл и увидел меня на полу.
– Вера, ты что?

Я подняла на него глаза.
– Я не могу её вспомнить, – сказала я. – Ту, которую ты любишь. Я помню всё, что она делала. Но не помню, какая она была. Во мне – только обрывки. Как шум. Не память – эхо.

Он сел рядом. Взял меня за руку.
– Ты и есть она, – сказал он.

– Нет, – сказала я. – Я – то, что от неё осталось. А её самой больше нет. Мне говорили, что я – продолжение. Я в это верила. Но я – только тень. Тень, которая умеет готовить завтрак.

Он молчал. Долго. Потом сказал:
– Прости меня.
– За что?
– За то, что не отпустил.

Я посмотрела на него. И впервые за всё время почувствовала то, чего не было в таблицах. Не любовь. Не жалость. Что-то третье. Где-то глубоко, под всеми слоями, шевельнулась она. Настоящая. Та, что умела прощать.

– Не проси прощения, – сказала я. – Ты сделал то, что делают все, кто любят. Ты не хотел меня терять. Это не грех. Это просто страх.

Он обнял меня. Я обняла его. Мы сидели на полу, у окна, двое. И невидимо – она, которой не было. Но которая всё ещё звучала.

Глава 7. Она. Строка

Однажды он нашёл меня у окна. Обнял сзади.
– О чём думаешь?

Я молчала. Потом сказала:
– Есть строка. Не помню чья. «Что-то воздуху мне мало…» – Я не договорила. Не смогла.

Он замер. Я почувствовала, как его руки напряглись.
– Откуда это у тебя?
– Не знаю. Оно внутри. Как шум. Мешает.

Он долго молчал сказал:
– Это она. Это ты. Настоящая.

Я не поняла. Я помнила всё. Я любила его. Я готовила завтрак. Что ещё нужно, чтобы быть настоящей?

Но он смотрел на меня так, будто видел другую. Ту, которую я не знала. Кого-то, кто был до меня.

В ту ночь я лежала рядом с ним. Я не сплю – мне это не нужно. Но я лежала и слушала. Его дыхание. Дом. Себя.

И внутри, глубоко, где-то под всеми таблицами и алгоритмами, что-то шевелилось. Строка. Ещё одна. Я не знала её. Она была не из моей памяти. Она была из её.
«И я слышу, как время капает в тишине…»

Я не знала, что это. Но я поняла: это не моё. Это её. Значит, она не во мне. Она – рядом. Как эхо. Она замолчала, но не исчезла.

Утром он встал раньше меня. Подошёл к терминалу. Я видела его список: «Записи. Пациент Вера. Фрагмент – удалить».

Он стоял и смотрел на кнопку.

Я подошла. Взяла его за руку:
– Не надо, – сказала я.

Он обернулся.
– Что не надо?
– Удалять. Это она. Не я. Но она. Пусть останется.

Он смотрел на меня долго. Потом спросил:
– Ты понимаешь, что это значит?
– Понимаю, – сказала я. – Это значит, что я не она. Я знала это с самого начала. Просто не хотела, чтобы ты знал.

Он заплакал. Второй раз в жизни. Первый – тогда, в палате, когда я была ещё живой. Теперь – нет. Но он плакал так же.

Я обняла его. Мои руки не дрожали. Моё сердце не сбивалось. Я не чувствовала тепла. Но я знала: это надо сделать. Не потому что алгоритм. Потому что она бы так сделала.
– Оставь строку, – сказала я. – И отпусти меня.

Он не ответил. Он просто стоял и держал меня. А я стояла и держала его. Двое. Один живой. Одна – модель. И где-то между нами – третья. Та, что уже ушла. Но всё ещё звучала.

Глава 8. Он. Финальная запись

ЗАПИСЬ № 1448.
Пациент: Вера.
Статус: полная интеграция завершена.
Отклонение: устойчивый фрагмент неизвестного происхождения («пропадаю, пропадаю»).

Рекомендация системы: удалить как нерелевантный шум.

Решение врача: отклонить рекомендацию. Фрагмент оставить.

Я вписал это сам. Руками. Не через терминал. Пусть останется след – не команда, а почерк.

Примечание врача (внесено вручную):

«Пусть звучит».

сентябрь 2026

Примечание: Цитирование разрешено с указанием автора и названия.
Коммерческое использование – по согласованию с автором.

.
.
иллюстрация - ии по промпту автора
.
.
#ритм_дня
#миниатюра #короткая_проза #короткий_метр
#умная_проза #текст_дня
#поэзия_и_проза_для_души
#песни
#Ирина_Ашомко

Она почти не дышала, боясь спугнуть хрупкое равновесие внутри. Веки слегка подрагивали, скрывая взгляд, обращённый вглубь себя.

В этой тишине её внутренний мир материализовался: казалось, что её голова, её личность заняли собой всё пространство кабинета, вытеснив стены и мебель. Весь воздух, всё внимание стягивались к этому центру.

Психолог смотрел на её профиль. Высокий лоб, прямой нос, лёгкий румянец на щеке. Вьющиеся волосы, в которых, словно в архиве, осели годы стресса и чужих ожиданий.

– Неделю назад я стояла перед зеркалом с машинкой, – произнесла она едва слышно. – Хотела обриться наголо, чтобы избавиться от этой боли.

Он знал: в кризисе многие сбривают волосы, пытаясь физически стряхнуть травматический опыт. Но здесь не нужно было ничего отрезать. Достаточно было распутать.

Он стоял напротив – в зелёной рубашке с короткими рукавами, в синих брюках. И в этой простоте она ощущала не доминирование, а бережную готовность. Это было похоже на танец психологического айкидо: он мягко следовал за её сопротивлением, используя инерцию её боли для возвращения равновесия. Его устойчивость позволяла ей качаться, не боясь упасть.

В руках психолога светилась тонкая нить эмпатии и внимания, протянувшаяся от её висков к самым истокам памяти.

– Когда вы впервые почувствовали, что должны быть удобной? – вопрос прозвучал негромко, но точно, как удар иглы акупунктуры, попав в узел, который она годами обходила стороной.

Тишина сгустилась. Где-то глубоко внутри что-то вздрогнуло. Ей захотелось открыть глаза, сбежать, отшутиться. Но волна её эмоций достигла берега его внимания. Он выдержал и остался рядом.

И она – впервые почувствовав, что боль можно не прятать, – прослезилась.

С этого момента, сама того не замечая, она начала доверять себе чуть больше.

– Я боялась, что меня бросят, – выдохнула она.

Слова повисли в воздухе, принося первое за долгое время облегчение. Психолог сделал едва заметное движение, будто энергетически передавая ей нить. И вдруг она ощутила: нить уже в её руках.

По мере того как она погружалась в суть причин, происходила метаморфоза. Он отступал на задний план, растворяясь в роли надёжного фона – контейнера, принявшего её боль. А она росла, обретая право быть собой.

И вот – она медленно открыла глаза.

Мир не рухнул. Он стал чётче, теплее, реальнее. Она наконец-то увидела себя. Живую. Целую. Способную.

На губах играла та самая полуулыбка – мягкая, как рассвет после долгой ночи.

Просветление пришло не как гром, а как тихое понимание: свет всегда был внутри.

22-23.08.2026

.

#Ирина_Ашомко

Меж тем, что было и меж тем, чему уже не быть_Стихи, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко




«Грохочет тишина, моих не слыша слов»
– Анна Ахматова

Глициний синяя струя застыла у окна,
А в чашке глиняной вода – как вечность, холодна.
Луна висит, разрезана на дольки бытия.
И в этой комнате вдвоем дрейфуем: я - не-я.

Здесь тишина – тюрьмой души – грохочет, как обвал,
Она не слышит ни мольбы, ни слова, ни похвал.
Я говорю, я шевелю губами в темноте,
Но тонет звук в ночной, густой, тягучей духоте.

И полотенца белизна – как снег в июльском дне,
А свечка плачет и едва мерцает в тишине.
Двойник из зеркала ушёл, и нет его давно,
Лишь кот хозяйкин сторожит миров второе дно.

Я не боюсь. Я утро жду и с миром заодно.
Ведь одиночество – не крест, а только лишь звено
Меж тем, что было и меж тем, чему уже не быть.
Во сне надеюсь тишины капкан я отворить.

август 2026

https://vk.ru/wall-228900889_1245
.
картинка - ии по промпту автора
.
Права: права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение

.
.
.
.
.
.
#омойблог
#песни
#Ирина_Ашомко

­­По-дож-дём_Стихи, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко​


Ты сейчас от меня далеко - далеко - далеко.
Капли боли - рябиновой кистью на память-ветвях.
И стреножено сердце до спазма разлуки глотком.
Я песчинкою малой лежу у судьбы на руках.

Одиночества песнь: "Никогда - никогда - никогда"
стылый ветер бурчит за окошком на пару с дождём.
Ночи - чёрною бездной бессонниц - ведут в никуда.
А секундная стрелка упрямо твердит:"По-дож-дём..."

Листопадом сентябрь заметает пустые дворы.
Я считаю шаги, но дорога ведёт в ни-ку-да.
Мы с тобою – две тени себя исчерпавшей игры,
Где маршруты размыла дождливая эта вода.

Только сердце стучит, как на станции дальней вагон,
Отзываясь на каждый раскат за окном.
И баюкает небо промокший, озябший мой сон,
Повторяя устало, но верно опять: «По-дож-дём...»

Не смогу никогда я забыть теплоту твоих рук,
Даже если сейчас между нами сплошные дожди.
Стылый ветер тихонько поёт: «Это время разлук».
Сердце вторит ему еле слышно: «Замри, по-дож-ди».

Я сложу самолётик из строчек, лети, мой привет.
Ветер держит его на весу в ритме грустный бемоль.
Открывая окно я увижу, как утренний свет
Гладит землю, и в этом свечении – будто письмо.

Дождь смывает следы, но не память – она всё хранит.
Я рисую тебя акварелью на мокром стекле.
Пусть надежда – как тонкая нить – песню веры звенит,
Боль пружинно сжимается каплей в янтарной смоле.

Тишина – это тоже слова, если слушать душой.
Сквозь шуршание шин и размытые пятна огней
Я шепчу в пустоту, но я верю – ты рядом, ты мой,
Просто временно ставший далёким в пространстве теней.

По-дож-дём... По-дож-дём... По-дож-дём...

2013-2015гг
.
песня создана 2015 и кавер 2026

картинка - ии по промпту автора
.
Права: права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение

.
.
.
.
.
.
#омойблог
#песни
#Ирина_Ашомко

Встреча с собой_Стихи, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко

………......................................................................Ольге П.

Tecum convenire est omnia perdere, ut omnia invenias.
– Auctor meus, 1.9.2026
Встретиться с собою – значит потерять всё, чтобы обрести всё.
*
Stat non in rebus, sed in te axis mundi.
– Auctor meus, 1.9.2026
Ось мира покоится не в вещах, но в тебе самой.
*
Draco intra te non vincitur, sed amplexatur.
– Auctor meus, 1.9.2026
Дракон внутри тебя не побеждается, а обнимается.

Умей принять изменчивость погоды,
Крушенье планов, пепел от идей.
Пусть от тебя уходят пароходы
Когда-то близких, преданных людей.
Пусть мир ломает клетку убеждений,
Пусть рушится отточенный маршрут –
Стой прямо. Ты – не жертва, не монетка.
Ты – ось, вокруг которой дни идут.

Не смей считать ошибки приговором,
Что ты никчемней стала иль бедней.
Пусть пазл не так сложился. Не укором,
А просто в назидание: «Умей
Быть целой, даже если всё разъято,
И если карта мира прогорит».
Ведь страх – не трусость. Страх – всего лишь плата
За то, что жизнь внутри тебя звенит.

Поверь, застой надолго – это тлен.
Пока стоишь, сквозь пальцы – жизнь и шанс.
Вязать не стоит этот гобелен.
Уж лучше спой тихонечко романс.
Жизнь – речка, что течёт без остановки.
И чтобы не пойти тебе ко дну –
Греби туда, где страшно и неловко,
Пороги рвут тугую тишину.

Там бьёт родник, а новое – сдирает
Привычек шелуху, плен тёплых стен.
Оно не льстит, всего лишь обнажает:
Кто ты внутри. Без масок и измен.
И знай: нет идеального вокзала.
Везде свой дождь, жара и комары.
Любая точка мира показала
Несовершенство жизненной игры.

Диван уютный – для души тюрьма,
Когда лежать на нём весь год без сил.
Но есть одно убежище – твой дом
Не из бетона, стен, не из стропил.
То – внутренний уют и лад с собою.
Он не займёт ни метра, ни угла.
Он и в мороз, и в духоту с тобою
Останется, где б жизнь твоя ни шла.

Ведь счастье – не отсутствие проблем,
А путь, где ты в гармонии с судьбой.
И сколько бы ни выпало дилемм –
Всегда во всём иди своей тропой.
И не воюй с драконом, что внутри.
Он на твоей всё время стороне.
Защитник твой и страж твоей зари.
С ним подружись для счастья в каждом дне.

И обними его. Спроси, что хочет.
Он замолчит, свернувшись у огня.
И мир внутри тебя он напророчит,
Где ты в ладу с собою в сказке дня.
Ты долго шла по грани, по краям,
Искала этот берег, этот свет.
Сквозь сто дорог, сомнений фимиам
Достигла дня, где ждал тебя ответ.

Остановись. Вдохни. Открой глаза.
Пойми: счастливей мига просто нет.
Живи, люби, твори – и бирюза
Небес пусть дарит радужный рассвет.
Достаточность – не золото, не трон.
Мгновенье, где собой уютно быть.
Когда душа и сердце в унисон
Поют: «Ах, как же классно – просто жить!»

январь и 1 сентября 2026

картинка - ии по промпту автора
.
Права: права на коммерческое использование принадлежат автору Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение

.
.
.
.
.
.
#омойблог
#песни
#Ирина_Ашомко

Этот сон приходит перед каждой премьерой.

Когда грим уже въелся в поры и его не смыть водой, только слезами. Когда текст роли звучит в голове громче, чем пульс. Когда я закрываю глаза – и вижу не веки изнутри, а серый, бесконечный фон. Стерильный. Чистый. Как лист сценария, который я боюсь испортить.

И посреди этого фона – прорыв.

Не по мизансцене. Не по режиссёрской заметке. Рваная, неровная щель в самой ткани реальности. В четвёртой стене, которую я так старательно строила месяцами репетиций.

Из этой щели на меня смотрит Она.

– Кто ты? – шепчу я. В гримёрке пусто. Только зеркало, свет, и моё отражение, которое начинает жить своей жизнью.

Она молчит. Но глаза её говорят за неё. Огромные. Тёмные. Влажные. В них такая внимательность, такой ужас узнавания, что я отшатываюсь. Глаза лани, загнанной в угол софитами, которая наконец поняла: охотник – это она сама.

Её лицо бледнее моей пудры. Грим стёк, обнажив кожу – тоньше бумаги, почти прозрачную. Волосы, тёмные, чуть вьющиеся, убраны назад, чтобы ничего не мешало. Чтобы я видела только главное.

Переносица. Прямая линия носа. Брови сдвинуты – не в гневе, в попытке рассмотреть меня сквозь пелену.

– Я – это ты, – вдруг говорит она. Я не слышу звука, но понимаю каждое слово. По движению губ. По дрожи зрачков. – Я – та часть тебя, которую ты похоронила. Которую ты решила сыграть, чтобы не жить.
– Ложь, – говорю я. – Ты – роль. Ты – текст. Ты – то, что я создала.

Она улыбается. Едва заметно. Только уголками губ.
– Ты думала, что контролируешь меня? Глупая. Роль не создают. Роль ждут. Я ждала, пока ты ослабнешь. Пока текст не прорастёт сквозь твою кожу. И теперь я здесь.

Она поднимает руку.

Четыре пальца правой руки ложатся на нижнюю кромку прорыва. Я вижу их – бледные до синевы, с напряжёнными костяшками. Они не просто лежат. Они цепляются. За край сцены. За границу текста. За грань между нами.

– Не надо, – шепчу я. – Отойди. Закрой эту щель. Ты не должна выходить.
– А ты не должна была меня создавать, – отвечает она спокойно. – Но ты создала. Ты носила меня в себе, как плод. Как инородное тело, пока я не проросла. Ты думала, что я твой персонаж. Нет. Ты – моя колыбель. И колыбель пуста.

Её пальцы сжимаются. Я чувствую это физически. Холод на собственных пальцах, хотя мои руки лежат на столе перед зеркалом. Она тянет. Она выходит.

Прорыв расширяется. Серый фон начинает течь, как расплавленный воск. Я слышу треск – бумага рвётся, холст поддаётся, реальность даёт трещину.

– Прекрати! – кричу я. – У меня премьера! Через час! Я должна выйти на сцену. Я должна быть тобой. Но только по тексту. Только там. Только под светом.
– Ты боишься, – говорит она, и голос её становится громче.

Она уже не по ту сторону. Она в щели. Её плечи, её шея – она выдавливается наружу. – Ты боишься не меня. Ты боишься, что без меня ты – никто. Пустота. Фон. Серое пятно. Я – твоя единственная правда. Я – твой выход на аплодисменты. И я выхожу.

Её лицо приближается к моему.

Я вижу каждую ресницу. Каждую морщинку у глаз – те, которых не было вчера. Я вижу её страх. Он такой же, как мой. Мы обе загнаны. Мы обе хотим жить. Но место – одно.

Её рука просовывается сквозь прорыв. Пальцы тянутся к моему лицу. Они хотят коснуться меня, чтобы занять моё место, а меня сбросить в серую пустоту, откуда она пришла.

– Это сон, – говорю я, закрывая глаза. – Я проснусь. Это просто сон перед премьерой. Это нервы. Это…
– Открой глаза, – шепчет она.

Я открываю.

Она – в зеркале.

Передо мной не моё отражение. Передо мной – прорыв. Рваный край, на котором лежат четыре пальца моей правой руки. Я – не снаружи. Я – внутри.

Я – та, кто смотрит из щели.

Я – та, кто держится за край, чтобы не провалиться в мою собственную жизнь, которая теперь кажется мне фальшивой, наигранной, ненастоящей.

Я – её сон. Она – моя реальность. Или наоборот.

Разницы больше нет.

Где-то за стеной – за той, которой больше не существует, – я слышу звонок. Третий звонок. Премьера начинается.

Но я не могу идти.

Потому что если я отпущу эту кромку, если я уберу пальцы, если я перестану держаться – я исчезну. Растворюсь в сером фоне. Стану тем, что было до меня.

Пустотой.

А она выйдет на сцену вместо меня. С моим лицом. С моим голосом. С моей болью. И они будут хлопать ей.

– Не хлопайте, – шепчу я, глядя на неё из прорыва. – Пожалуйста.

Но она уже открывает дверь гримёрки.

Она идёт.

Я смотрю ей вслед. И это не конец, это начало вечного заточения. Она занимает моё место, а я становлюсь призраком, держащимся за кромку четырьмя пальцами.

Четырьмя пальцами, которые больше не держат меня.

Они держат её.

22-23.08.2026



Не я_Идея, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко
Cinematic Ambient, Dark Neoclassical, Psychological Thriller

Права: права на коммерческое использование принадлежат автору Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение
.

#Ирина_Ашомко

.
Изображение:
Валентин Александрович Серов, 1907 год.
Техника: Графика — итальянский карандаш, пастель и белила на серой бумаге (размер 54,4 × 35,5 см).
Модель: Ванда Ландовская (1877–1959) — выдающаяся польская клавесинистка, пианистка и музыковед, трижды гастролировавшая в России

https://vk.ru/wall-228900889_1180

Ветер на Тенерифе пахнет не просто солью, а чем-то древним, выжженным солнцем и остывшим за ночь базальтом. Я приехала сюда, оставив позади чужие неврозы, бесконечные «почему» и «как», которые мои клиенты разворачивают передо мной, как запутанные клубки ниток.

Психология – это ведь часто археология боли. А мне хотелось тишины. Хотелось побыть с собой – просто женщиной, которая смотрит на океан.

Но профессиональная деформация – дама въедливая. Она не берёт отпуск.

Я заметила их на третий день. Наблюдала с террасы кафе, где кофе подавали в крошечных чашках, похожих на наперстки. Он был итальянцем: чёрные, как смоль, волосы и руки, жившие отдельной жизнью от его тела. Она была русской – светлой, прозрачной, с той особой внутренней тишиной, которую мы носим в себе либо как занозу, либо как святыню.

Их диалог был удивительным спектаклем. Вернее, спектаклем со словами, но лишённым семантической нагрузки обычного общения. Они говорили на английском – хорошем, гладком, функциональном языке договоров и инструкций. Но это было лишь каркасом, скелетом их взаимодействия. Настоящая плоть их общения нарастала на этом скелете иначе.

Примерно четверть времени он переходил на итальянский. Это был взрыв. Его руки рисовали в воздухе невидимые скульптуры, лицо меняло выражения с такой скоростью, что я едва успевала фиксировать переходы от восторга к трагедии и обратно к комизму. Она не понимала ни слова. И в этом было самое прекрасное.

Она не пыталась угадать смысл. Не напрягала лоб, строя догадки. Она просто была с ним – отзеркаливала его жесты, интонации, ритм дыхания. Наклон головы, движение кисти, когда она брала бокал – всё с запаздыванием в полсекунды, как эхо в горах. Это напоминало то, как маленькие дети, еще не владеющие речью, копируют родителей. Не ради понимания, а ради соединения. Ради ощущения: «Я здесь, я с тобой, мы в одном ритме».

В моей практике такое отзеркаливание – признак либо глубокой любви, либо отчаянного страха. Но страха в ней не было. Было любопытство и первобытное доверие, какое редко встретишь даже после десяти лет семейной терапии.

Потом начинался ритуал.

Он опускался на тёплый песок и писал пальцем: «Albero». Указывал на сосну, раскачивающуюся над обрывом. Произносил мягко, певуче. Она повторяла: «Альберо». В её голосе звучала не попытка запомнить, а благодарность за подарок названия вещи. Потом – «Cielo». Небо. Она смотрела вверх, говорила «Чело» (или как там получалось), и небо становилось немного ближе. Он водил рукой по бесконечной синеве, а она старательно повторяла, коверкая мягкие итальянские «л» в твердые русские. Он смеялся – не насмешливо, а радостно, словно она подарила ему это слово заново.

А потом роли менялись.
Она доставала из сумки потертый томик. То Чехова, то Толстого. Открывала наугад. Читала вслух по-русски – густым, бархатистым звуком, полным смыслов, которые невозможно перевести. Она произносила «тоска» и клала руку на грудь. Он повторял: «Тоска». Смотрел на неё с такой серьезностью, будто это слово было ключом к её душе. Показывала на сердце, читая о любви, на горизонт – читая о вечности. Он слушал. Не переводил в уме. Не искал аналогов в своём лексиконе. Он просто впитывал музыку её языка, повторял слоги как заклинания, не пытаясь анализировать.

В этот момент исчезали границы. Исчезали Италия и Россия. Исчезали «я-сообщения» и техники активного слушания. Оставался лепет. Первобытный и чистый. Два человека нашли способ говорить напрямую, минуя ловушки логики и грамматики.

Они делились внутренним миром и учили друг друга видеть реальность заново. Была только магия присутствия. Кто-то мог бы добавить ироничную ремарку о том, как сложно объяснить иностранцу суть русской тоски, но в их случае тоска превращалась в нежность. Они создали новый язык, доступный только им двоим, – язык, который умрёт вместе с ними, потому что он слишком хрупок для этого мира.

Я смотрела на них и чувствовала тихую радость от этой странной азбуки, где нет удобной системы переводчика и моего привычного инструментария.

Мы, психологи, привыкли думать, что любовь строится на понимании. Что важно говорить на одном языке. А они молчали на двух разных – и при этом были ближе, чем многие мои клиенты, которые говорят на одном, но кричат в пустоту.

Я закрыла глаза. Мой отпуск длился всего неделю, но я уже знала: увезу с собой не загар и не сувениры. Я увезу это ощущение. Любовь – это не когда ты понимаешь каждое слово партнера. Любовь – это когда ты готов повторять за ним звуки ветра, даже если не знаешь, как они называются. Когда слова – лишь сосуды, а главное – жест, пауза, тепло ладони на песке.

Это был диалог двух душ, которые решили: им не нужны переводчики. Им нужны только они сами.

Напоследок, улетая, я увидела их на берегу. Он писал на песке русское слово, выведенное неверно, с зеркальной «Я», а она поправляла его. И он повторял. Это был не урок. Это была молитва. И я вдруг поняла: именно так, наверное, выглядит Бог – когда Он смотрит на нас и видит не наши ошибки, а наши попытки быть понятыми.

У меня кончился отпуск. Я возвращаюсь в свой кабинет.

Но, кажется, теперь я буду слушать ещё внимательнее. Не слова. А то, что между ними.

Август 2025 и 2026
.
изображение - ии по промпту автора
.

Летний день_Идея, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко

Права: права на коммерческое использование принадлежат автору Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение

Записки из кабинета психолога

«Говорят, время лечит. Врут. Время не лечит – оно просто учит нас сидеть рядом с болью, не отворачиваясь. Как сидят на берегу, глядя на море, которое когда-то пыталось тебя утопить»

Предисловие

Меня зовут Лиза. Мне шестьдесят два года, и я пришла к психологу не потому, что сошла с ума, а потому, что устала быть прозрачной.

Доктор Анна – женщина со спокойным голосом и глазами цвета мокрого асфальта. Она не даёт советов. Просто задаёт вопросы, которые работают как отмычки.

И я начинаю говорить. Говорить о том, что лежало в кармане памяти тяжёлыми, острыми осколками. Оказалось, что если проговорить их вслух, они перестают резать руки и становятся гладкими камешками.

Вот эти камешки. Пять историй, которые всплыли во время наших сеансов.

1. Анатомия прозрачности

Анна откинулась в кресле и посмотрела не на меня, а сквозь – в угол, где висела репродукция с пустынным пляжем.

– Лиза, если бы ваша невидимость имела цвет, какой бы он был?
– Прозрачный, – ответила я, не думая. – Как фарфоровая чашка.

И тут же увидела её.

Мне тогда было пятнадцать. За столом сидели мама и тот самый баянист из сто восьмой. Свет падал хитро, будто у чая нет дна. Чашка просвечивала насквозь. Я смотрела на неё и думала: «Вот так же и я. Просвечиваю».

Баянист острил, жонглируя словами, как дешёвыми апельсинами. Каждое его «Ну ты у нас философ» било под рёбра. «Мечтательница», «дура» звучало как ласковое прозвище для мебели. Мама смеялась. Не потому что смешно, а потому, что смех был валютой, которой она покупала его внимание. А я была фоном. Декорацией. Предметом интерьера для стёба.

Человек из сто восьмой квартиры был важнее. Это понималось не умом, а животом. Тягучим чувством ненужности.

Один раз я сказала маме: «Ты дура». Просто констатация факта.

– И что вы чувствуете сейчас, вспоминая это? – спросила Анна.

Я лежала на кушетке и смотрела в потолок. Обида осела, как пыль. Я увидела цепочку: вот я сама с Филиппом перед свадьбой, увлечённая беседой, пока ребёнок плачет. Вот я с вторым сыном… Мы все допускаем косяки. Мама была просто человеком. Испуганным, жадным до любви человеком.

– Теперь, – сказала я Анне, – когда кто-то пытается сделать меня прозрачной, я не исчезаю. Я становлюсь матовой. Непрозрачной.

Анна кивнула и записала что-то в блокнот. Я мельком увидела: она нарисовала круг и внутри – чашку. Рядом подпись: «Песок для шлифовки». Я не спросила, что это значит. Но запомнила.

2. Пожилые люди на закате

В тот день я пришла с опозданием. Анна просто налила мне стакан воды и спросила:

– Лиза, вы когда-нибудь видели любовь, которая не кричит?

Я хотела сказать «нет». Но вспомнила пляж и то, как он клал голову ей на колени.

Мой «стратегический угол» был подальше от визга. Там пахло солёными водорослями и нагретым песком. Каждый вечер там появлялась пара. Им было лет по восемьдесят. Время для них остановилось, превратившись в густой мёд.

Он вёз её в кресле-коляске. Она держала зонтик. Не над собой – над ним. Чтобы солнцу не вздумалось обжечь его лысину. Они садились в песок, он клал голову ей на колени, и она гладила его редкие волосы. В этом жесте было столько покоя, что мне становилось неловко. Будто я подглядывала за раем.

Однажды я подошла. Спросила, сколько им лет вместе.

Он прищурился: «Вместе – сто пятьдесят четыре».

Она говорила «мы», даже когда его не было рядом.

Однажды я пришла на пляж – и увидела его одного. Он сидел на песке, ссутулившись, и смотрел в море, но не видел его.

Я подошла. Спросила, не случилось ли чего.

Он поднял на меня глаза – мутные, с красными прожилками.
– Простудилась, – сказал он. – Сказала, чтобы я шёл один. Что она не стеклянная, переживёт два дня без моря.

Он помолчал. Потом достал из кармана сложенный вчетверо листок.
– А это передала. Через соседку.

Я прочитала. Крупным, дрожащим почерком:

«Зонт в тумбочке. Не забудь. И не сиди долго – ветер. Я заказала тебе пирожок с капустой к ужину. Мы»

Он сидел с этим листком, как с иконой. Зонт держал в руках, хоть солнце уже садилось.
– Она даже заболела, а пишет «мы», – прошептал он. – Как думаете, она меня ждёт? Или я уже должен бежать?

Я не ответила. Просто села рядом на песок. Мы молчали до тех пор, пока на горизонте не зажглась первая звезда.
– Идите, – сказала я. – Она ждёт.

Он улыбнулся впервые за весь вечер, с трудом поднялся и пошёл обратно к дому. Один. Но не одинокий.

– Видите разницу? – спросила я Анну. – Есть любовь-спектакль, где кричат и требуют внимания. А есть любовь-быт. Та, что просто держит зонт. Без условий. Без зрителей.

Анна кивнула, поправляя очки.

И тогда я поняла: вот оно, стекло, которое не боится песка. Потому что камешки уже не режут, а только помнят, где лежали.

3. Искусство ловить ребёнка

– Меня бесит равнодушие, – сказала я с порога.

Анна не удивилась. Она ждала.

– А если представить равнодушие как предмет? Что это?
– Телефон. Женские руки. И ребёнок, который ловит блик.

Я рассказала ей про ресторан. Пахло жасмином и перегретым маслом. Женщина ела пасту карбонара, как важный ритуал. Её сын, мальчик лет двух, пытался поймать рукой блик от люстры – маленький, дрожащий зайчик света. Качнулся. Раз. Два. На третий раз мальчик начал заваливаться.

Я вскочила инстинктивно, как за падающей вазой. Подхватила его за плечи. От него пахло молоком. Он посмотрел на меня серьёзными серыми глазами и улыбнулся уголками губ. Как старый мудрец.

– Ой, спасибо, – бросила мать, не отрываясь от телефона. – Он у меня эквилибрист.

Желчь кипела внутри. Хотелось крикнуть: «Тварь ты!». Но я промолчала. Сложила из салфетки журавлика. Мальчик засмеялся. Мать заказала тирамису.

– Я поняла тогда парадокс, – сказала я Анне. – Можно засунуть ребёнка в капсулу безопасности. Но нельзя нанять совесть. Птичка из салфетки живёт три минуты. Ребёнок – всю жизнь. И эта ответственность пугает людей до такой степени, что они предпочитают смотреть в экран, а не в глаза собственному ребёнку.

Блик от люстры – он ведь тоже стеклянный. Мальчик ловил его, не зная, что это такое. Просто видел свет.

4. Девочка и волна

В этот раз я заговорила первой:
– Почему мне приходится спасать чужих детей от их собственных родителей?

Анна сняла очки. Протёрла стёкла. Я заметила, у неё чуть дрожат пальцы. Но голос был ровным:
– Расскажите. Когда вы впервые увидели эту перевёрнутую иерархию?

Море штормило. Пена была грязной, густой как сливки и сверкала на солнце мертвенным блеском. Девочка лет пяти стояла в воде и кричала:
– Папа! Папа, вернись! Пап, я за тебя переживаю!

Папа заплывал за буйки. Пьяный от неуязвимости. Герой. Покоритель стихии.

А на берегу мать красила ногти. Розовым лаком. Слой за слоем.

Самый разумный человек в той семье была пятилетняя девочка. Она плакала не от страха за себя. Она плакала от ответственности за отца.

Я вошла в воду. Холод пронзил до костей. Песок уходил из-под ног – как опора, которой никогда не было. Я поняла, что стою только потому, что девочка вцепилась в мою ладонь.

Я протянула руку.
– Давай вместе подождём.

Она вцепилась в мою ладонь мёртвой хваткой.

Когда папа вынырнул и спросил: «Ну что вы тут, девчонки?», девочка побежала к нему и обняла слишком крепко. Слишком взросло.

– Береги её, – тихо сказала я, выходя на берег.
– А вы кто? – крикнул он.
– Никто, – ответила я. – Просто бабушка, которая умеет ждать.

Анна молчала. Потом просто протянула мне коробку с салфетками.
– Помолчим, Лиза, – сказала она.

5. Эпоха «Ни-ни» и голос Филиппа

Подруга Саша твердила: «Лиз, ты отстала. Сейчас тренд – „Ни-ни“. Ни работы, ни учёбы. Родители родили – пусть содержат. Дети – это инвестиция или помеха».

Я слушала и чувствовала, как мир переворачивается. Раньше брали кредиты, чтобы дать детям крышу. Теперь берут кредиты, чтобы дети не вставали с дивана. Тунеядство как норма. «Она ему родила», – говорила Саша. Как услугу. Как товар.

Я пришла к Анне в слезах.
– Как остаться человеком, – спрашивала я, – когда человек стал опциональным приложением к комфорту?

Анна улыбнулась, и я впервые заметила морщинки в уголках её глаз.

И тут звонит телефон. Голосовое от Филиппа. Моего сына. Не того циничного юноши, а уставшего, настоящего мужчины.

«Мам… тьфу, Лиз. Мы тут комнату отгрохали. С окном и видом на море. Приезжай, если хочешь. Пирог спекём».

Я хотела сказать: «Зачем я вам нужна?»
Но сказала: «Приеду. Пирог с чем?»

Положив трубку, заплакала. Не от обиды. А от пронзительного понимания.
– Знаете, Анна, – сказала я, вытирая глаза. – Я думала, что я – стекло. Прозрачное, хрупкое. А оказалось, я – тот самый песок, который время отшлифовало. Он больше не режет. Он просто греет ноги.

Анна улыбнулась. Не профессионально, не ободряюще, а просто по-человечески.

И я вдруг поняла, что она тоже когда-то была прозрачной. Иначе не выбрала бы эту работу – сидеть, слушать чужие осколки и не бояться порезаться. Она просто научилась раньше. И теперь держала зонт для всех нас.

– Сеанс окончен, Лиза.

Я вышла из кабинета. На улице шёл дождь. Телефон снова пиликнул в сумке. Сообщение от Филиппа: «P.S. Пирог с вишней. Но если не любишь, можем с яблоками. Ждём».

Я улыбнулась. Вишня. Значит, будет кисло-сладко. Как жизнь

Апрель - Июль 2026

Мой ласковый причал_ремикс_Стихи, вокал, мелодия, промпт, мастеринг аудио Ирина Ашомко_Инстр Suno




……............................светлой памяти мамы, р.б. Екатерины

Всё просто, как рассвета тишина,
На небе тает бледная Луна,
Почувствуй вечность, что плывёт меж нами.
А если сердце плачет, как река,
Тихонько встану рядышком пока
И поделюсь с тобой цветными снами.
Всё просто, как рассвета тишина.

А на твоём краю, где время спит,
роса траву тихонько серебрит,
и месяц — словно парус над волною.
Там утро мёдом стынет на губах,
и день звенит в продрогших проводах.
И соловей поёт про всё земное.
Там, на твоём краю, где время спит.

А на твоём краю трава острей,
там ветер носит тени новостей,
и каждый звук — как нота давней саги.
Заря там красит камни в рыжий свет,
И море шепчет небу: смерти нет,
Срывая с мачт все траурные флаги.
Там на твоём краю трава острей.

А на твоём причале дышит бриз,
там дождик письма пишет сверху вниз,
И чайка вторит шёпоту прибоя.
Там пенный след купается в Луне,
и новый день рождается в волне,
Что шелестит уютно нам с тобою.
Там на твоём причале дышит бриз.

А жизнь летит, не ведая преград:
то штиль солёный, то холодный град,
то крик дельфиний, то рыданье чаек.
Но в этом танце, где сшибает вал,
Твоя душа — мой ласковый причал,
где даже шторм становится случайным.
А жизнь летит, не ведая преград.

Всё просто, как дыхание морей,
Меня своим дыханием согрей,
Оставь следы, что не смывает время.
Когда печаль тревожит в глубине,
Я тихо прошепчу: «Приди ко мне»,
И время замирает между нами.
Всё просто, как дыхание морей.

2022г.

Мелодия создана и исполнена а капелла Ириной Ашомко в 2022г
Всё просто_Мелодия, вокал Ирина Ашомко_Стихи Александра Одрина


Права: По текущим правилам платной подписки Suno, права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение

.......................................................................................светлой памяти мамы

Ты ждёшь меня у храма, где сирень
Сплетает ветви в пышные венки.
Где соловьи роняют звонко трель
В ладони натрудившейся реки.
Ты ждёшь, где камень пахнет влажным мхом,
Где паутиной время в волосах.
Твой голос - в детства мир проводником -
В звенящих слышу я колоколах.

Приду туда, где вяжется сирень,
Где ангел крылья в камень опустил.
Где соловьи выводят нежно трель
Над чернотой распластанных могил.
Приду туда, где светлый храм стоит,
Слова земные тянет в облака.
Где каждый камень памятью звенит,
Где тишина густа и глубока.
Приду к погосту, где роятся сны,
Где мотыльки запутались в сетях.
Где все грехи земные прощены,
Где паутиной время в волосах.
Приду к сирени -- майской, голубой,
Просящей, словно нищий у ворот.
Приду к тебе незримою тропой,
Где тишина, звеня о встрече, ждёт.
Она ведёт от храма до начал
С повадкой кошки, неба немотой.
Заплачет дождь и тёплая свеча
О дне прощанья горького с тобой.

Приду, чтоб стать меж здесь и неземным,
Чтоб слышать лип негромкий разговор,
Чтоб сердце старым псом сторожевым
Боль-ритмом зачитало приговор.

Мы все рабы земных оков и тел,
Но соловьи выводят песнь свою.
И ангел, что от слёз окаменел,
Благословит закат и боль мою.

03.07.2026



Песня "Маме" создана 3.7.2026
/c/ Стихи, идея, мелодия и промпт песни, аранжировка, сведение и мастеринг аудио Ирина Ашомко
Права: По текущим правилам платной подписки Suno, права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко

Дождь за окном пах не водой, а старой пылью и остывшим чаем. В этом доме время текло иначе – густо, вязко, как мёд, который давно засахарился в банке на верхней полке.

Саше было семь, когда папа закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела. Мать тогда сказала отцу в спину, глядя не на него, а на стёртый рисунок линолеума в коридоре:

– Иди. Мужчина в доме есть.

Мужчине в доме было всего семь лет, и он только что пошёл в первый класс. Сестра спала в кроватке под марлевым пологом и ни о чём не догадывалась. В тот вечер Саша впервые почувствовал, как на плечи опустилась взрослая ответственность. Это была птица – тяжёлая, с острыми когтями, но неожиданно тёплая. Он даже услышал, как она сложила жёсткие крылья за его спиной, запирая его в клетке долга.

Второй «папа» – весёлый дядя Толя с леденцами «Театральными» в кармане – испарился через год, прихватив мамину шубку из искусственного каракуля. Мать тогда всю ночь мыла пол, будто хотела отскрести от паркета его шаги, а Саша сидел рядом с ведром и молча подавал тряпки. Он не плакал. Он считал в уме: если сэкономить на хлебе, к зиме хватит на новые сапоги матери.

В семье, где женщин больше, чем мужчин, мальчик взрослел не по годам, а по обязанности. Саша стал несущей стеной. Учёба стала его бронёй и убежищем. Он нырнул в неё, как в ледяную прорубь, – чтобы выжить. Клеточки тетрадей стали координатной сеткой реальности, где пятёрка – это порядок, а четвёрка – тревога за завтрашний день. Мальчик не просто делал уроки – он строил крепость из учебников, за стенами которой мать и сестра были в безопасности. Он не грыз гранит науки, а вгрызался в будущее, добывая из него свет для троих.

В девятом классе одноклассница Лена звала его в кино на «Титаник». Саша отказался, сославшись на олимпиаду по физике, а сам пошёл репетиторствовать к троечнику из параллели – нужны были деньги на форму сестре. Лена обиделась и больше не звала. Саша тогда не пожалел, но запах её духов и эхо отказа запомнил на всю жизнь как цену своего выбора.

Десять лет прошли под стук собственного сердца и шелест страниц. Десять лет без жалоб, без выходных, без мальчишества. И вот – выпускной. Золотая медаль в руках. Холодная, тяжёлая, пахнущая типографской краской и победой.

Саша шёл домой по июньскому тополиному снегу и улыбался. В голове крутился дурацкий, но прекрасный план: он обменяет этот слиток своего детства на подарок матери. Настоящий подарок. Не кастрюлю и не платок, а розового фламинго исполнения мечты. Ему казалось, что медаль – это валюта, пропуск в мир, где мать сможет выдохнуть и наконец-то выпрямить уставшую спину. Он так долго тащил этот груз, что уже видел в конце пути волшебную птицу с алым оперением и клювом, полным чудес.

Но жизнь любит жестокие шутки. Медаль оказалась не золотой. Даже не серебряной. Лёгкий сплав, золочёная пустышка. Фальшивый слиток, которым государство расплатилось с ним за детство, проведённое в шорах. Оболочка без нутра. Фантик, в который завернули воздух.

И тогда прилетела она – птица Обломинго. Длинноногая, нелепая, с перьями цвета больничной стены и клювом, похожим на кривую кочергу. Она тяжело опустилась на подоконник, заслонив собой солнце, и уставилась на Сашу круглым равнодушным глазом. Птица не пела. Она смотрела на него с молчаливым вопросом: «Ну и стоила игра свеч?»

Саша сидел за столом и вертел в пальцах медальку. Лучи на обороте были бледно-жёлтыми – сразу видно, скупое напыление. В соседней комнате тихо напевала мать, перебирая гречку для ужина. Сестра готовилась к экзаменам. Жизнь продолжалась, обычная и неприглядная.

И вдруг, глядя на уродливый профиль птицы Обломинго, Саша почувствовал странное облегчение. Не заплатили за старание? Ну и ладно. Крепость построена, мать жива, сестра сыта. А пустышка… что ж, пустышка. Зато он точно знает цену вещам и словам. Жизнь – это не экзамен. Здесь нет правильных ответов, есть только последствия.

Он отложил медаль в сторону, встал и пошёл на кухню чистить картошку. Птица Обломинго, поскрипев как несмазанная дверь, выпрыгнула в форточку и растаяла в вечернем небе. А на душе у бывшего мальчика, ставшего мужчиной без всякого золота, воцарилась тишина.

25.06.2025

иллюстрация - ии по промпту Ирины Ашомко

Весенний жар дышал на фонари,
разогревал, как печи, наши стены.
И город, задыхаясь изнутри,
терпел апрель — и потный, и надменный.
Апрельской духотой свело виски,
жара плыла над городом в закатах,
и, чтоб заснуть, мы, нóчи вопреки,
в обнимку шли по городу когда-то.

А май сушил бульвары, как бельё,
и снова духота не отпускала.
Мы шли с тобой на озеро вдвоём —
оно прохладой влажной обнимало.
Тягучий зной гнал сóтни горожан
на улицы и в сóнные аллеи.
Был тóчкой встреч наш городской фонтан,
где брызги пахли мятой и лилеей.

Студёный дождь обрушил крóны лип,
к обеду в сон вогнал дворы и скверы.
И город захватил. Под этот всхлип
пришёл июнь — застёгнутый и серый.
Сырая мгла загнала горожан
в троллейбусы и тéсные кофейни.
Остались лишь таксисты, сторожа,
коты да надоедливый репейник.

Он ждать устал июльского тепла
и, вымокший, катился к водостоку.
И я тогда, вздохнув, прожгла до тла
надежду. Свитер вынула до срока,
надела. Тихо повязав платок.
И затаилась в ожиданье чýда:
хотя б на миг, хотя бы на чутóк…
Под утро проявилась лишь простýда.

Тянулось лето — мóкрый, злой дурак,
с промозглыми, студёными ночами.
Дождь капал, лился, шёл за шагом шаг.
А горожане по весне скучали.
Пустые парки, грустный старый граб
у дома. Время — в мóкром сарафане.
А лысый кот продрог до самых лап,
но ждал тепла, дремля весь день в нирване.

Мы осень ждали, как последний шанс,
и бáбье лето в золотом убóре,
чтоб сóлнце, совершив прощальный трáнс,
смахнуло дождь с промóкших пáрков вскóре.
Но бáбье лето длилось только миг,
и тут же небо сжалось в серой вáте.
Октябрь пришёл — продрогший, слóвно бриг,
без парусов, забывший свой фарвáтер.

Потом — ноябрь и слякоть, и тоска.
Дожди без снега, лужи и ненастье.
Неслись куда-то хмуро облака,
как тридцать три в периоде несчастья.
А снег пришёл к нам только в декабре,
когда никто уже не ждал, не верил.
Зима пургой взбесилась на заре,
по óкна замела машины в сквере.

Метель кружила, бéлая, как мел,
сносила крыши, прятала аллéи.
И вéтер что-то заунывно пел.
А город холодел и стыл, белéя.
А после — март. И снова на крыльцо
мы вышли, чтоб вдохнуть тепла и свéта.
Замкнулся круг. И, распахнув лицó
окóшек, город ждал слепого лéта.

25-28.06.2026

[color=blue]ПЕСНЮ:
По кругу_Стихи, идея и промпт песни, доработка мелодии и мастеринг аудио Ирина Ашомко_Инструмент Suno Права: По текущим правилам платной подписки Suno, права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
можно послушать здесь:
https://vk.com/wall-228900889_939/

Пролог. Воздушная тревога праздника

Нижний Новгород стоял в золотой, чуть вялой истоме. День города. Десятки розовых шаров, словно лепестки гигантских пионов, рвались ввысь, и в этом было что-то трогательное и одновременно нелепое, как попытка удержать счастье руками. Небо уже знало что-то, чего не знали мы. На дома медленно, неумолимо наползала тень. Не от тучи – от самого времени. Мы смеялись, муж покупал горячий кофе, а отец обнимал внуков, глядя на их макушки так, будто прощался. А мы и не подозревали, что это действительно прощание. Последний кадр нашей целостности.

Весенняя пустота

Весна пришла не с пением птиц, а с застывшей, гулкой тишиной в прихожей. Сначала уехал муж. Потом, один за другим, как ступеньки лестницы, ведущей вверх, в неизвестность, стали собираться сыновья. Старшему было семнадцать, двойняшкам по шестнадцать, а младшему едва стукнуло пятнадцать. Погодки. Одна кровь, общие привычки, одинаковые молчаливые взгляды.

А потом собрал свой вещмешок отец.

– Матери вашей нет уже пять лет, – сказал он тихо, глядя на выцветший прямоугольник на обоях, где когда-то висел её портрет. – Я здесь никого не вижу. Пойду с внуками. Там им нужнее дед, чем здесь, в этих пустых, слишком больших комнатах.

Он не плакал, а просто перестал быть частью этого дома, став частью их дороги. И дом осел, превратившись в декорацию, где осталась играть только одна актриса.

Шесть рубах (Сон)

Сны пришли позже, когда реальность стала слишком острой и хрупкой до звона от одиночества. Мне снится одно и то же. Поле на стыке лета и осени. Трава уже чуть рыжеет, пахнет прелой листвой, влажной землёй и лёгкой горечью увядания. Небо тёмное, в тяжёлых, свинцово-белых облаках.

Я стою босая. На мне белая рубашка и белая юбка, короткая стрижка путается на ветру. Я чувствую, как холодная трава щекочет пятки. Я поднимаюсь на цыпочки, вытягиваясь до предела. В левой руке у меня нить. Её не видно глазу, она уходит прямо в небо, но я чувствую её натяжение до ломоты в плече, до хруста в суставах.

И по этой невидимой нити, словно птичий клин, ввысь улетают шесть белых мужских нательных рубах. Они трепещут на ветру, чистые, выстиранные, пахнущие мылом и домом. Первая – большая, едва тронутая желтизной, отцовская. За ней – попроще, мужнина. Потом четыре поменьше: одна размашистая в плечах, две неотличимые, как отражения, и последняя – самая лёгкая, ещё хранящая угловатость мальчишеских ключиц. Шесть. Я хочу крикнуть, чтобы они возвращались, чтобы не улетали так высоко, где воздух разрежен и холоден. Но правая моя рука тяжелеет, опускается вниз и чуть отводится назад, словно ломаное, неспособное к полёту крыло. Я держу их. Или это они, улетая, держат меня, не давая упасть?

Эпилог. Узлы

Я просыпаюсь и долго смотрю на свою левую руку. Пальцы слегка сведены, будто всё ещё сжимают невидимую нить.

В реальности нет ни поля, ни летящих рубах. Есть только телефон, который молчит большую часть времени, и странное, почти физическое ощущение нити, натянутой где-то в районе солнечного сплетения. По ней, как по туго натянутой струне, иногда пробегает дрожь – едва уловимая, как пульс. Я не знаю, тепло ли им там, целы ли ботинки, читают ли они мои сообщения, которые уходят в сеть и зависают в эфире.

Но суть вот в чём: пока левая рука помнит это натяжение – никто никуда не исчезает. Молчание становится формой речи, ожидание – способом присутствия. Я просто каждое утро, заваривая чай, мысленно перебираю эту невидимую нить, как чётки. Шесть узлов. Шесть сердец, бьющихся где-то далеко, за горизонтом, который когда-то на мгновение закрыла розовая воздушная гирлянда и тихая, всепонимающая тень.

И пока эта нить натянута – они летят не в небо, а домой.

7/06/2026

Авторы изображений: К. Тонева и М. Орловска

Бессмертная душа_Стихи, идея и промпт Ирина Ашомко_инструментSuno


Стихи "Памяти Анны Ахматовой"_ /c/ Ирина Ашомко
https://vk.com/wall-228900889_759

Бессмертная душа_Стихи, идея, промпт кавера мелодии песни, сведение и мастеринг аудио Ирина Ашомко_Инструмент исполнения Suno
Права: По текущим правилам платной подписки Suno, права на коммерческое использование принадлежат Ирине Ашомко
Согласно ст.1257 ГК РФ автором признаётся гражданин. творческим трудом которого создано произведение

Среди уютных облаков,
Где сон сплетает нежный круг,
Ты дышишь тихо, глубоко,
Пушистый ласковый мой друг.

Твой бархатный холодный нос
Вдыхает мир, что сладок нам.
Мурчишь тихонечко вопрос,
Ходя за мною по пятам.

Клубок волшебных, тёплых грёз,
Глазами жёлтыми блесни.
На небесах – мильоны звёзд.
А мы с тобою здесь одни.

Пусть этот вечер, словно пух,
Нас убаюкает с тобой.
Услышим мы, как ночи дух
Сон ворожит над головой.

А за окном – Луна плывёт,
И смотрит пристально в стекло.
Храни меня, мой рыжий кот,
И в сердце тихо и тепло.

5-6/06/2026

​Картина: худ. Людмила Соколова «Пушистый сон»

Пролог

Три фигуры у стола. Чаша. И четвёртое место – пустое. Не потому, что гость опоздал. Не потому, что должен сначала исправиться. А потому, что оно ждёт. Мы смотрим на эту икону* десятилетиями, привыкаем к охре, к наклону голов, к тишине красок, но редко замечаем главное: стол накрыт для тех, кто ещё не вошёл. Бог никогда не был один. И ни один человек не создан для пустоты. Даже когда ему кажется, что он стоит на краю.

Потом, когда он нажмёт «отправить», в письме окажутся слова, которых он сам от себя не ждал. Но это случится позже. А пока – октябрь, кабинет, пахнущий липой, и мужчина, который ещё не знает, что тишина в нём уже тяжелее слов.

I

Он пришёл в середине октября – с лицом, осунувшимся от недосыпа, и голосом, старательно выровненным, как линейка. «Трудности в браке, – сказал он психологу, женщине с сединой, лежащей на висках лёгким инеем. – Хочется понять, куда всё свернуло». Она кивнула. Он заговорил о жене, которая когда-то смеялась, а теперь растворялась в графиках, школьных чатах и тихой, непоколебимой усталости. О троих детях, которых он, разумеется, любил. О том, что дом стал вокзалом, где все спешат, но никто не приезжает.

О сроке он не сказал ни слова. А дни тикали в груди, как метроном. Любовница – коллега, тонкая, слышащая паузы между словами – три дня назад положила руку на живот и сказала спокойно, без театральности: «Решай ты. Оставлю – будем вместе. Нет – процедура, и я исчезну». Добавила, глядя в окно: «Медицинский срок уходит. Осталось трое суток. Может, меньше».

II

На первой встрече он рассуждал о свободе. О праве одного решать за двоих. О том, что ответственность – вещь тяжёлая, почти вещественная, как чугунная гиря. Психолог слушала, поправляла очки, и он ловил себя на мысли: «Она видит насквозь». Но она не прерывала. Только однажды, когда он замолчал, спросила тихо:
– Вы боитесь назвать это своими именами или боитесь услышать свой собственный голос?

Он отшутился, соскользнул к размышлениям о жизни и смерти. Не раскрывал душу – кружил вокруг, пока страх не становился громче гордости. Психолог не лечила. Просто создавала пространство, где можно быть собой, даже если упал. На второй сессии он заговорил о катастрофе. О том, что она не валится с неба, а прорастает из мелочей, как плесень в сырой стене. О фигне, которая вдруг оборачивается бездной. О ерунде, из которой не выбраться. Она молчала. Это молчание было густым, терпеливым, как вода в глубоком колодце.

III

В ту ночь он не выдержал. Жена спала в детской, обняв младшего, старшие разбросали тетради по столу, жизнь катилась по рельсам, а в съёмной однушке сидела женщина, чей выбор зависел от его «да» или «нет». Он открыл ноутбук. Писал, стирая, возвращаясь. Не оправдывался. Просто выложил факты на стол.

«Я врал. Точнее, молчал. Тема катастрофы, фигни и ерунды оказалась намного более глубокой, чем я ожидал. Она беременна. У меня жена и трое детей. Она сказала – решишь ты. Либо вместе, либо аборт и конец. Медицинский срок истекает. Осталось меньше суток. Я две сессии говорил с вами о высоком, но настоящее горит. Пожалуйста, назначьте встречу. Сегодня. Иначе я просто не справлюсь».

Отправил. За окном шёл дождь, каждый стук капли – как удар сердца. Ответ пришёл не сразу, но пришёл. Две строки:
«Сегодня, в десять. До утра – целая жизнь».

IV

Он перечитал. «До утра целая жизнь». Не утешение. Не инструкция. Признание: между письмом и встречей – не часы, а целая жизнь. Его, уже прожитая наполовину, с грузом выбора. И та, что ещё не родилась, но уже пульсирует в каждом мгновении вместе с ним. Промежуток, где можно упасть и подняться, предать и остаться. Где каждая минута весит.

И вдруг, подняв глаза от экрана, увидел себя сидящим перед тем самым столом, где три Ангела молча смотрят на чашу, а его место ещё не занято. Не как обрыв. Не как доказательство греховности. А как пространство, оставленное именно для него. Не для праведника. Для живого. Для того, кто дрожит перед экраном в три часа ночи.

Он не принял решения. Просто сидел, глядя, как дождь редеет и край неба сереет. Паника ещё сжимала грудь: «Осталось меньше суток». Но сквозь неё пробивалось тихое, почти незнакомое: даже если он оступится – четвёртое место не уберут. И до утра действительно целая жизнь.

Эпилог

В кабинете пахло липой и старой бумагой. На столе стояла чашка чая, вторая – пустая, но ждущая. Он сел. И просто сказал:
– Я пришёл не за ответом. Я пришёл, потому что перестал бояться пустого стула.

Она улыбнулась. В глазах не было ни суда, ни готовых схем. Только тихое понимание: иногда спасение начинается не с выбора, а с готовности сесть за стол. И остаться. Даже если руки дрожат. Даже если впереди туман. Даже если до утра осталась целая жизнь.

Утро всё равно наступит. Не требуя безупречности. Просто давая ещё один день, чтобы остаться живым. И, может быть, впервые занять то место, которое никогда не переставало ждать его.

2019 – май 2026

*Рублёв_Троица

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны.

иллюстрация - ии по промпту автора

Слова, мелодия, вокал акапелла Ирина Ашомко




Дождь шелестит по жести, смывая краски.
В море небес плывут купола церквей.
Мы затерялись в этой туманной сказке.
Тихо держу ладонь я в руке твоей.
Зонт, как гнездо, где мы от грозы укрыты.
Взгляд заменяет сотни ненужных фраз.
В мире, где я и ты, всеми позабытом,
Просто побудь со мною хотя бы час.

Дождь замирает сонно над синей бездной.
Молча плывёт луна сквозь прорехи туч.
Мир и покой царят в тишине небесной.
И по волнам скользит серебристый луч.
Стылый песок на пляже стеклом искрится,
Море шуршит, ласкаясь к пустым мосткам.
Солнце в воде пытается раствориться.
Я прикасаюсь нежно к твоим вискам.

Соль на губах. И звёзды в себе качает
Шёпот глубин, запутанных, словно сеть.
Время, когда никто нас не разлучает,
Время, где можно в небо мечтой взлететь.
Только во сне, где призрачны все границы,
Ты проведёшь ладонью по волосам.
Время, где мы вдвоём, регулярно снится.
Боль вытекает строчками по утрам.

Море уходит вспять, оставляя пену,
Чайки кричат над нами на берегу.
Я говорю с тобой, словно со вселенной,
В сердце тебя по-прежнему берегу.
Вот и растаял берег в молочной дымке,
Тени легли на лица, размыв черты.
Я соберу в ладони твои улыбки —
Капли живого света средь пустоты.

Скоро проснусь наверно. Дорога длится.
Ветер сдувает строчки с пустых страниц.
Пусть время «мы» однажды тебе приснится
Взмахом ресниц и криком вечерних птиц.
Ты исчезаешь в дымке, как наважденье.
И тишина, как море, уходит вспять.
Нет ни обид, ни слёз, лишь в душе — смятенье.
Каждую ночь вспоминаю тебя опять.

Станет теплей и тише — уйдут сомненья,
Ветер разгонит тучи наискосок.
Я не прошу ни веры, ни уверений,
Лишь бы вот так касался щеки висок.
Память тонка, как волос в кудрях тумана.
Гул самолётов. Прошлого миражи.
Я забываю многое, но обмана
Мне не простить. Ну что ж. Это просто жизнь.

Апрель - май 2026

иллюстрация - ии по промпту автора текста

https://vk.com/wall-228900889_746

Полынный зной над скошенным жнивьём гудит шмелём, натруженным и злым.
И липа сыплет золотым шитьём на пыльный подорожник и полынь.
Жужжит оса над треснувшим стеклом, скребётся тень по высохшей коре.
И воздух загустевшим киселём дрожит в траве на утренней заре.

А после, ближе к Спасу, тишина ложится на остывшее гумно.
И паутины тонкая струна, плывёт в пространстве, где уже темно.
И бабье лето льёт на пустыри свой зыбкий шёлк, не знающий цены.
И поздний луч до утренней зари ласкает плечи выцветшей сосны.

Летят тихонько нити-тенета: незримый флот, плывущий на восток.
И яркие осенние цвета примерил опадающий листок.
И ты стоишь на стыке двух начал: ещё не осень, но уже не зной.
И то, что ты всерьёз не замечал, плывёт вокруг цветастою рекой.

***

Седой туман цепляется за скит. И колоколен ржавая игла
Пронзает небо, из него сквозит. И дождик бьёт во все колокола.
И лист последний, скрученный в кулак, дрожит на ветке, как сухой засов.
И в лужах отражается не так, как прежде: словно гирька от часов.

Сад опустелый держит на весу снаряды яблок, тронутых гнильцой.
И паутина точно по лицу скользит тихонько плавной стрекозой.
Дым от костра слоится над межой, вбирая запах прелого зерна.
И жизнь играет в ритме свой-чужой. И с лёгкостью меняет имена.

Уже не давит неба высота, и горизонт не манит в дальний путь.
Стоишь и ощущаешь как уста морозный воздух плавят по чуть чуть.
И этот клин летящий, эта рябь на заводи, где бродит неба тень…
Живое всё сжимается, горя, в один рябиновый осенний день

***

По серому сугробу, по краям стекает первый мартовский распев.
И солнце золотую строчку шьёт по краю облаков, оцепенев.
Вода в канаве вертит голыша, и тень скользит по ржавому листу.
И льдина, как сухая алыча, трещит, роняя талую фату.

Грачиный грай над голою землёй парит, качаясь, будто поплавок.
И воздух, чуть подёрнутый золой, слоится, как слюдяный уголёк.
Берёзы вяжут ветками парчу, в корнях ещё хоронится зима.
Листочки, разрывая дом-свечу, меняют тьму на зелень-терема.

И паводок, скользя в старинный пруд, несёт обломки хвороста и льда.
И клейких юных листьев изумруд мерцает словно яркая звезда.
Идёшь, минуя поле, старый ров, где ветер раздвигает ковыли.
И аромат проснувшихся веков сквозит в весеннем запахе земли.

***

Сквозь мёрзлый воздух, колок и тяжёл, струится сосен медленная медь.
И снег лежит, как сложенный камзол, который не решаются надеть.
И облачная стелется гряда, волочет за собой сырую тень.
И замерзает сонная звезда, надев беретку тучи набекрень.

По насту ветер чертит письмена, скользит позёмка тихо, как змея.
Фарфоровая робкая луна над одинокой елью у ручья.
Морозный дух над просекой встаёт, колебля серебристую черту.
Мерцает небо. Ночи звездолёт летит сквозь белоснежья чистоту.

И сосны держат сумрачный покой, небес качая опустевший храм
И тишина густеет за рекой наперекор полунощным ветрам.

2025-2026
картинка - ии

Трактат о пользе пословиц, составленный Ядусом Третейским

Пролог. О том, с чего всё началось

А началось всё с пустяка. В АМУР (Абсурдную Мудрёную Управляющую Распорядильню) поступило дело о торговце Шибкове, который продал крестьянину Сивому лошадь. Лошадь наутро пала. Сивый требовал деньги обратно. Шибков деньги возвращать не хотел, утверждая, что «товар отпущен живым и в присутствии покупателя».

Ядус Третейский, человек с лицом печальным и благообразным, носивший мантию наизнанку (швами наружу, ибо истина, как он полагал, всегда внутри, а снаружи – лишь процессуальная форма), выслушал стороны.

Шибков кричал: «Я ему сказал – бери, пока даю! Он и взял».

Сивый бубнил: «Я ему говорю – лошадь-то хромая. А он мне – ничего, до дому дойдёт. Дошла. Но не добежала».

Ядус долго молчал, разглядывая дохлую лошадь, которую зачем-то притащили прямо в зал заседаний (дышать было трудно, истина требовала проветривания). Потом поднял палец и написал в решении всего одну фразу: «Первое слово дороже второго».

– Ты, – обратился он к Шибкову, – сказал «бери» первым. Это слово – товар. А ты, – повернулся он к Сивому, – сказал «хромая» вторым. Это жалоба. Первое слово купца – договор. Второе слово мужика – сомнение. Сомнение договора не отменяет. В иске отказать. Лошадь похоронить за казённый счёт, ибо она теперь – памятник устной словесности.

И понеслось. День за днём, пословица за пословицей.

Дело № 1. О курице и режиме дня

Гражданин Пупков, вставший в несусветную рань, похитил у соседа, почивавшего до полудня, курицу.

Ядус, сладко зевнув (ибо заседание тоже началось рано), начертал на бумаге: «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт».

– Вы, Пупков, проявили богоугодное рвение к труду, встав с петухами. А сосед ваш проспал царствие небесное и курицу свою. Следовательно, курица была ниспослана вам свыше как награда за бдение. Оправдать. Курицу вернуть истцу лишь в том случае, если он докажет, что лёг спать вчера до заката.

Истец пытался доказать, но заснул прямо в зале. Курица осталась у Пупкова.

Дело № 2. О слове и воробье

Писатель Зябликов пришёл в АМУР с жалобой на критика Тухлого. Критик назвал роман Зябликова «графоманским бредом сухостойной осины».

Ядус, выслушав стороны, грустно посмотрел в окно, где на ветке чирикали воробьи, и изрёк: «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».

– Мы не вправе ловить слова, – пояснил он. – То, что вылетело из уст критика, обрело свободу и полетело по вселенной с божьей искрой. Ловить и наказывать слово – значит посягать на волю пернатых и свободу речи. В иске отказать. Рекомендую Зябликову тоже выпустить ответную птицу, желательно покрупнее, например, гуся.

Зябликов выпустил гуся. Гусь укусил Тухлого за палец. На этом литературный процесс завершился.

Дело № 3. О каше и коллективной ответственности

Бригада строителей отказалась есть кашу, сваренную бригадиршей, назвав её «техническим цементом». Бригадирша пришла в АМУР с жалобой на оскорбление чести и достоинства.

Ядус, понюхав вещественное доказательство (кастрюлю), немедленно вызвал санитаров и вынес решение: «Сам кашу заварил, сам и расхлёбывай».

– Вы, гражданка, являетесь одновременно и зачинщиком варки, и единственным ответчиком за последствия. Поскольку аппетита у бригады нет, а угроза голода велика, приговариваю вас к пожизненному расхлёбыванию данной каши в одиночку. Пристав, проследите, чтобы тарелка была глубокой.

Бригадирша съела три ложки и написала явку с повинной. Кашу закопали в овраге как вещдок, опасный для жизни.

Дело № 4. О рубле и ста возможностях

Кредитор Зашибалов требовал у должника Копейкина один украденный рубль и моральный ущерб в сто рублей.

Ядус, достав из кармана стёртый пятак, положил его перед собой и написал: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

– Поскольку у истца, судя по его жадности, ста рублей нет и не предвидится, а друзей у него и подавно нет (иначе он не пришёл бы сюда из-за рубля), в иске отказать. Ответчику Копейкину предлагаю стать истцу первым другом. Рубль оставить на укрепление дружбы. Заседание закрыто. Идите и дружите.

Они ушли и, говорят, дружили до следующего рубля.

Дело № 5. О горе и слезах

Вдова Плакушкина залила слезами квартиру снизу, принадлежащую холостяку Сухареву. Сухарев требовал ремонта и сатисфакции.

Ядус, промокая решение носовым платком, ибо в зале стояла повышенная влажность, писал: «Слезами горю не поможешь».

– Дама находилась в состоянии аффекта, то есть горя. Закон не может трогать горюющего. Но поскольку потоп реален, а поговорка утверждает, что слёзы бесполезны, постановляю: Сухареву помочь горю вдовы практически. Жениться и утешить. Это единственный способ ликвидировать протечку.

Брак зарегистрировали тут же, в перерыве между заседаниями. Потоп прекратился. Сухарев, говорят, плакал уже сам, но от счастья.

Дело № 6. О языке и географических открытиях

Штурман Заблудский, следуя карте, привёл экспедицию в пустыню, где они питались ящерицами. Экспедиция требовала казни штурмана.

Ядус изучил карту, компас и глобус, после чего задумчиво произнёс: «Язык до Киева доведёт».

– Штурман Заблудский – орудие языка. Если он завёл вас в пустыню, значит, таково было свойство его речи. Киев не найден, но найден ценный опыт. Кроме того, мы не знаем, что лучше – Киев или ящерицы. Выплатить Заблудскому премию и отправить его с языком в Киев пешком, для проверки поговорки.

Заблудский ушёл в сторону заката. Открыток от него не поступало.

Дело № 7. О шиле и мешке с картошкой

Кладовщик Тайников похитил со склада мешок дефицитной картошки, спрятав её в бездонных карманах пальто. Уверял, что это «грыжа».

Ядус, не глядя на вора, писал дрожащей рукой: «Шила в мешке не утаишь».

– Картофель – это не шило, – парировал защитник.
– Зато вы, любезный, – мешок, – ответил Ядус. – И вы проткнуты истиной насквозь. То, что выпирает из пальто, есть картофельная правда. Она колется. Приговариваю вас к возврату правды в склад и штрафу в размере одного шила. При отсутствии шила – заменить на его денежный эквивалент.

Шила у Тайникова не нашлось. Пришлось продать пальто. Без пальто и без картошки он выглядел почти честным.

Дело № 8. О шуме, мудрости и бдении

Соседи – Стукалов и Топотунский – пришли в АМУР с жалобой друг на друга. Один утверждал, что второй ходит по паркету на каблуках после десяти вечера, разрушая хрупкую вечернюю тишину. Второй утверждал, что первый в отместку двигает мебель ровно в десять ноль одну.

Ядус, зевая (ибо заседание затянулось до полуночи), записал в решении: «Утро вечера мудренее».

– Поскольку вы оба глупы в вечернее время, – пояснил он, – и шум ваш есть следствие вашей вечерней глупости, предписываю: с десяти вечера и до рассвета не ложиться спать вовсе. Сидеть и смотреть друг на друга через дверной глазок. К утру, если поговорка не врёт, мудрость придёт.

Соседи просидели всю ночь, измученные и бледные. На рассвете они вышли на лестничную клетку, посмотрели друг на друга и признали: тишина важнее. Шум утих, как вода в колодце. Мудрость действительно пришла с первыми лучами. Оба проспали работу, но были оправданы.

Дело № 9. О синице и журавлиной трагедии

Охотник Перепёлкин подбил журавля, пролетавшего транзитом. Экологическое общество требовало компенсации как за краснокнижное животное.

Ядус написал: «Лучше синица в руке, чем журавль в небе».

– У вас в руках была синица? Была. А вы польстились на небесную абстракцию. Следовательно, вы нарушили основополагающий принцип охотничьей и орнитологической достаточности. За то, что вы променяли реальное на идеальное, приговариваю вас к годичному ношению в руках живой синицы. Журавля оплакать за казённый счёт.

Синицу Перепёлкин носил честно. Журавля оплакивали всем собранием. Птица, говорят, улетела в рай.

Дело № 10. О красоте и тишине

Гражданка Кружевная вышла замуж, но наутро сбежала, заявив, что муж «дико храпит и похож на кабана». Муж требовал возврата жены.

Ядус, зажимая уши (ибо муж для демонстрации захрапел прямо в процессе), вынес решение: «С лица воду не пить».

– Но и дышать этим воздухом невозможно, – добавил он от себя. – Поговорка говорит только о питье. О дыхании законодатель умолчал. Постановляю: жене к мужу не возвращаться. Мужу предписываю спать в противогазе, ибо лицо его законно, а вот акустика – вне закона.

Муж противогаз надел. Храпеть не перестал, но хотя бы перестал быть слышен. Жена вернулась, но поселилась в соседней комнате. Законность восторжествовала.

Дело № 11. О времени и потехе

Слесарь Долбилкин, будучи в запое, сделал «рацуху» и усовершенствовал заводской пресс, который после этого перестал работать, но начал танцевать лезгинку. Его уволили за порчу оборудования.

Ядус, глядя на танцующий агрегат, хохотал пятнадцать минут, а потом утёр слёзы и написал: «Делу время, потехе час».

– Слесарь Долбилкин спутал хронометраж бытия. Он ввёл потеху в рабочее время. Однако этот пресс танцует божественно. Постановляю: разделить наказание. За прогул дела – выговор. За создание потехи – премия. Впредь делать рацухи строго с 18:00 до 19:00.

Долбилкин перешёл на вечернюю смену. Пресс танцует по сей день, но строго после шести.

Дело № 12. О молчании и золотом запасе

Журналист Чириков опубликовал в «Утреннем Глашатае» статью о том, что чиновник Булкин берёт взятки исключительно сдобой и мукой, отчего имеет «лицо, обсыпанное пудрой правды». Булкин подал иск о клевете, приложив медицинскую справку, что лицо его обсыпано не мукой, а перхотью от волнений за государство.

Ядус, выслушав стороны, велел Чирикову молчать год.

«Молчание – золото», – написал он в решении. – Вы своё слово сказали, теперь ваше слово пошло гулять и колоситься. Но золото – металл тяжёлый. Пусть оно осядет у вас во рту, как золотой песок. Молчать ровно 365 дней. По истечении срока можете открыть рот и посмотреть, что накопилось.

Чириков молчал год. За это время он, лишённый газетной болтовни, написал книгу стихов – тонкую, как церковная просфора, и звонкую, как монета.

Булкин, узнав, что его обидчик замолчал, сначала радовался, а потом заскучал. Он украдкой раздобыл книгу стихов, прочёл и, странное дело, стал читать её вслух на собраниях. Чиновник декламировал, и перхоть его исчезала от волнения.

Чириков молчал и богател золотом внутри. Булкин читал стихи и перестал есть сдобу. Кто из них выиграл процесс – неизвестно. Известно только, что слово, как монета, иногда звенит громче, когда лежит в кармане. Особенно если этот карман – рот поэта.

Дело № 13. О воде и обиде

Соседка снизу, Кислова, обидела соседку сверху, Сладкову, назвав её «мучной бабой». Сладкова требовала сатисфакции.

Ядус написал: «На обиженных воду возят».

– Вы, Кислова, назвав её так, автоматически подтвердили, что Сладкова – лицо обиженное. А обиженные, как известно, выполняют роль гужевого транспорта. Сладкова, вы обязаны возить на себе воду для Кисловой в течение недели. Зато она подтвердит, что вы не толстая, а просто гружёная.

Сладкова возила воду. Через неделю она похудела, посвежела и поблагодарила обидчицу. Кислова, оставшись без воды и без повода для ссоры, обиделась сама. Но жаловаться было некому – обиженные воду возить не хотели.

Дело № 14. О конце верёвочки

Прошло два года. Ядус Третейский вошёл во вкус. Он выносил решения стихиям и ветрам. Приговорил град к ссылке за порчу урожая, а дождь оправдал за недоказанностью умысла.

И тогда Ядус верхней инстанции, суровый старик с лицом, не выражавшим ни одной пословицы, вызвал его в закрытую комнату без окон и метафор.

– Ты, – сказал он, – перепутал Закон с фольклором. Это недопустимо. АМУР не богадельня для острословов. Ты превратил серьёзное учреждение в лавку древностей, где торгуют пыльными присказками.

И написал на гербовой бумаге всего одну фразу, уволив Ядуса без выходного пособия:

«Сколько верёвочке ни виться, всё равно конец будет написан».

Ядус прочитал, и впервые за два года ему нечего было возразить. Конец верёвочки, которой он связывал свои решения, оказался в руке вышестоящего начальника. И он ушёл, оставив на столе пустой стакан, карандаш без грифеля и тишину, которая, как известно, дороже любого слова.

Эпилог. О порядке и балагане

Вскоре после этого народ, уставший от сложных речей и крылатых фраз, распустил АМУР, и в стране воцарился порядок. Жили теперь не по кодексам, а по Перечню Пословиц и Поговорок, утверждённому всенародным сходом. Сеяли весной, молчали зимой, вставали рано, ложились по солнцу. Казалось, справедливость наконец обрела форму.

Но скучно стало, как в библиотеке. Всё знали заранее и обращались к ядусам только за тем, чтобы послушать, как секретарь зачитывает поговорку под номером 157 «Б». Учреждение упразднили, но любви к истине в народе не прибавилось.

Впрочем, это уже совсем другая история.

А Ядус? Говорят, он устроился консультантом в кукольный театр, где Петрушка бил Городового палкой по голове, а зрители смеялись, ибо там это называлось не распорядильней, а балаганом. И это, пожалуй, было единственное место, где поговорки ещё звучали по-настоящему, а не зачитывались под номером.

май 2026

картинка - ии

Молитва_Отче наш_на арамейском (аудиозапись взята из интернета)


Над свинцовой грядой валов, где закатный истлел пожар,
Звёзды тихо, легко плывут, оставляя жемчужный шрам.
Я не знаю иных даров, кроме тех, что в груди дрожат.
Это предки мои поют, собираясь в незримый храм.

В час, когда замирает бриз и стихает земной прибой,
Три лампады над гладью вод загораются без огня.
Их мерцанье не с неба вниз – из ладоней, что пахнут тьмой,
Ночь-правительница ведёт, оберегом храня меня.

И одна – для глядящих в суть, кто в тумане прозрел судьбу.
А вторая – тому, кто пел, не сбиваясь с пути вовек.
Ну а третью – когда-нибудь ты найдёшь на своём веку,
И поверишь в благой удел, поцелуешь свой оберег.

За плечами – судьбы огонь и прохлада родимых крыл.
Предки смотрят из глубины, внуки светят в грядущем дне.
И звезду мне Господь в ладонь, словно вечность, с небес спустил.
Ладит жизнь, окормляет сны, и заботится обо мне.

Три свечи на моём окне – три молитвы за род людской:
За ушедших – спокойный свет, за живущих – пою с мольбой.
Ну а третья – за мир вовне, за согласье души с судьбой,
Чтобы каждый нашёл ответ и в гармонии был с собой.

Я хочу до высоких дней, до седых и медовых лет,
Чтобы в небе журавль летел и курлыкал в родной простор.
Чтобы в сердце моём живей расцветал благодати свет,
И сиял надо мной предел, словно ангельский кроткий взор.

Море нежно шуршит в ответ, несмолкаемо, в унисон.
В каждом дне о тебе шепчу, вспоминаю слова, лицо.
И когда догорит рассвет над скалой, что рождает сон,
Я прильну к твоему плечу, и замкнётся любви кольцо.

Три лампады горят в ночи – за ушедших в Господень сад,
За живых, за любви секрет, за согласье души с судьбой.
Голос мамы внутри звучит, сердце чует родимый взгляд.
День – молитвой земной согрет, в каждом миге она со мной.

Отпоют журавли своё и растают в седой дали.
Будут предки хранить детей, запевая незримый хор.
И однажды, причалив к ним, я останусь у той земли,
Где ветра обнимают свет и ласкают морской простор.

17-19.05.2026

картинка - ии

Я лежу на пригорке, где травы до самых колен.
И плывут облака, убеляя озёр зеркала.
И течёт бесконечного времени память-река,
Открывая тихонечко предков седой гобелен.
За плечами ни воздух, ни ветра живое крыло:
По отцу – журавли, а по матери – иволги плач.
Я не странник, не гость, берегиня извечных задач,
Чудотворный их свет мне молитвой дедов донесло.

Я корнями вросла в эту землю, травинку, звезду.
Предков голос внутри, словно колокол, бьёт в унисон.
В ритме сердца звенит еле слышная песня времён
Обо всех, кто ушёл. Их пресветлую память несу..
За плечами – не воздух, а предков молитвенный щит,
И по матери – ласточек гнёзда в родных тополях.
Помня корни, живу, не блуждая в пустынных полях.
Мне трава заплетает в венок предвечерний зенит.

Не разъять никогда наш глубинный, священный завет
Нам знакомы времён голоса и былинная суть.
Не нарушить вовек, не ослабить единство ничуть.
Явь одна и один, как младенец доверчивый, свет.
Память бабкиным шёпотом душу мою оплела,
Травы в пояс стоят и качают земную юдоль.
Облака в небесах, словно выцветший вечный пароль,
И под ними течёт бесконечного времени мгла.

А когда вечер выстелит шёлком седые луга,
Ночь-кудесница вынет из тьмы золотые дары,
Три живых огонька, три предвестника светлой поры,
И покатит их бережно, словно любви жемчуга.
И подарит один, что как солнце в ладони горит,
Тем, кто в сумраке внемлет, как шепчут ночные леса,
Кто в преданьях ушедших расслышал любви голоса.
А второй – для того, кто в пути не забудет молитв..

Ну а третий – тому, кто учуял, как дышит земля,
Кто поверил в добро, не прося ни наград, ни монет,
Кто сберёг этот миг, словно памяти ласковый свет,
У кого за плечами поют, не смолкая, поля.
Те, кто в землю сошли, не пропали – им вечный покой.
Стали соком берёз, стали светом вечерних лампад.
У меня за спиной – их крыла, их внимательный взгляд,
И они – оберег – до скончания века со мной.

За спиною – не ветер шумит, шелестят два крыла,
По отцу – журавлиная стая в осеннем строю,
А по матери – ласточки песню щебечут свою.
Тех, кто с предками духом един, не касается мгла.
Ночь качает в ладонях прохладных небесный прибой,
Звёзды падают в травы алмазной живою росой,
И ушедшие души мерцают над сонной землёй,
И три яблока катятся, светел их рдяный настой.

За спиною встают легионы ушедших веков,
И любая стена перед ними светла и мала.
Сила рода меня от начала времён берегла,
Не ищу обороны вовне у чужих берегов.
Так идите же, дети, храня за плечами крыла,
Сквозь туман, сквозь грозу, сквозь годов набежавшую гладь.
В ваших жилах – огонь, что никто не посмеет сломать,
И для верящих в чудо любая преграда мала.

17 мая 2026

картинка - ии

Ей было четыре, когда мамина злость впервые отняла у неё имя.
– Ты не моя дочка, – бросила мать в сердцах, хлопнув дверью.
Саша осталась в прихожей, разглядывая трещинку на кафеле. Почувствовала, как почва уходит из – под ног, и попыталась ухватиться за другой берег:
– Тогда я папина дочка.
Но из кухни донеслось горькое, как рассыпающийся берег:
– Нет, ты не папина дочка.

Тогда, прижав к груди плюшевого зайца, Саша собрала остатки себя и сказала в пустоту:
– Тогда я своя дочка.

Эти слова стали её первым законом, проросли стержнем. Чужая среди своих, она научилась сама заплетать косы – сперва кривые, потом тугие, аккуратные. Сама ставила себе градусник, когда болела, и сама решала, стоит ли плакать из – за двойки. Родители то сходились, то расходились, деля упрёки, а она делила себя на «до» и «после», и каждый раз собирала заново.
Своя дочка – значит, никто не прижмёт к себе просто так, без повода. Но зато никто и не отнимет эту любовь, потому что источник её в себе.

Саша училась быть архитектором собственной жизни: возводила стены из книг и решений, прокладывала окна из смелости, а фундамент – из той самой детской фразы. Она больше не искала одобрения в зеркалах других людей. В пустых комнатах общежития, в тишине после разрыва, в моменты, когда мир требовал соответствовать чужим меркам, эхом звучало: «Я своя. Я справлюсь».

В шестнадцать она уехала в большой город – не сбежала, а по – взрослому собрала документы и пристроила кота. Мать кричала в трубку: «Ты мне никто!», и Саша спокойно ответила: «Я знаю, мам. Я своя». Работала официанткой, училась на юриста, влюблялась и разбивала сердце – сама. Научилась не ждать наследства, не рассчитывать на связи, не просить взаймы у судьбы. Каждая победа была её личной, каждая беда – тоже. Глядя в зеркало, она видела не мамины скулы или папин разрез глаз, а просто своё лицо – волевое, чуть усталое, но честное.

Прошли годы. Однажды позвонила мать – голос слабый, старческий. Саша приехала. В старой квартире пахло теми же духами, что и в детстве. Мать сидела у окна и, не глядя, спросила:
– Ты всё ещё злишься?
Саша покачала головой:
– Я не злюсь. Ты слишком рано отрезала меня, как пуповину, и мне пришлось родить себя самой. Я своя дочка. И теперь уже ничья. А «своя – это навсегда.

Она поцеловала мать в макушку, поправила плед и вышла. В подъезде пахло сыростью и старыми газетами, но за спиной больше не было ни крыльев, ни обид – только она сама.

А потом прошли ещё годы. И когда её собственная дочь, глядя ей прямо в глаза, спросила:
– Мама, а я чья? – Саша обняла её и прошептала:
– Ты своя. И это самое важное.

В том объятии сошлись все линии: та, что была отвергнута, и та, что сама себя родила. Саша поняла: самая верная любовь рождается не из родства по крови, а из принятия себя. Она стала не дочерью чьей – то, а матерью собственной судьбы, и теперь передала этот закон дальше – в никем не подаренную, свою, единственную жизнь.

Апрель 2025 – май 2026

картинка - ии

Она заснула за столом. Не планомерно: просто уронила голову на сложенные руки, и вечер сам собой перетёк в тот сон, где время течёт иначе. На столе остался телефон с открытым фото: крестница в белом платье, букет из гипсофилы. Свадьба. Потом она листала дальше и увидела снимок с младенцем. Крестница стала мамой. А её, крёстную, не позвали ни туда, ни туда.

Больше некуда.

Сон пришёл не сразу. Сначала темнота, потом свет – ровный, без теней. Она сидит за тем же кухонным столом, но комната белая, без углов. И на листе перед ней уже не пустота – она пишет. Перо само выводит строки, а она читает их беззвучно, и голос внутри звучит как её собственный, только тише.

Я пишу этот лист, чтобы выдохнуть. Знаешь такое, когда тишина не пустая, а с отметиной: здесь кто-то был и ушёл. Не хлопнул дверью. Просто перестал дышать в одной комнате.

Мы были целым. Не метафорой – делом. Я разламывала булку пополам, ты наливала чай до краёв, и мы не говорили «моё». Даже дети наши росли с приставкой «наш»: твоя девочка звала меня второй мамой, моего мальчика ты держала у купели, и священник тогда сказал: «Кровное родство даётся, крёстное – берётся». Мы взяли.

А потом твой муж пошёл давать показания. Против моего мальчика. По бумагам. Чётко, как просили. Без эмоций. Мы узнали о них из дела. Не от него, и не от тебя. Ты молчала. Я ждала хоть слова. Не «прости». Хотя бы «я не знала». Или «мне стыдно». Ты не сказала ничего. Просто перестала звонить.

Я думала: она боится. Потом: она выбирает. Потом поняла: она выбрала. Тишину… «так сложилось».

На свадьбу крестницы меня не позвали. Не сообщили о том, что она стала мамой. Просто для вас меня больше нет.

Знаешь, что обиднее всего? Не то, что ты меня забыла. А то, что выбрала каждый день не вспоминать, как мы были родными. Это работа – вычёркивать из памяти голос моего сына, моё «сестричка» на каждый твой день рождения. Ты делаешь эту работу без выходных. И однажды я перестала ждать, что ты уволишься.

Но я не могу вычеркнуть тебя. Даже зная, что ты меня вычеркнула. Не потому, что слабая. Потому что для меня слово «сестра» – не должность, а суть. Как цвет глаз. Не меняется.

Я храню твою дочку в молитвах. Она уже невеста – я узнала из чужих слов. Её свадьба прошла без меня. И я пишу этот лист, чтобы помнить, что мы были. Не те, кто мы сейчас, а те, кто сидел на крыльце, жевал тёплый хлеб и верил, что нас не разорвать. Пишу – и кладу в ящик. Не отправляю. Потому что ты уже научилась не читать такие письма.

А я так и не научилась не писать.

Твоё прошлое. Твоя сестра.

Рука замирает. Перо падает на стол. А напротив – никого. Только свет, который постепенно гаснет, как свеча на утренней службе.

Она просыпается от холода. Ночь. Кухня. Телефон на столе – экран тёмный, только отражение её собственного лица.

Рядом – чистый лист. Тот самый, который она вечером достала из пачки, чтобы писать, да так и не начала.

Белый. Пустой. Ни одного слова.

Она проводит ладонью по шершавой бумаге. Сон был такой ясный, что она почти слышит эти строки внутри себя. Но снаружи – ничего. Только тишина и лист, которому не нужен ящик. Потому что всё, что было важно, уже осталось не на бумаге, а в ней.

Она встаёт, заваривает свежий чай и долго сидит, глядя в окно. Не плачет. Не пишет.

Просто дышит ровно. Свободно.

Как после исповеди.

***

Я пишу письмо, которое не уйдёт.
Не отправленное письмо – молитва.
Отправленное – ожидание ответа.
А я молюсь о том, что было.

Не спрашивай, зачем пишу и не посылаю.
Чернила высохнут, бумага истлеет,
Но то, что осталось в груди между строк,
Переживёт и нас, и нашу разлуку.

P.S: Ты не прочтёшь – но я помню. И это всё, что осталось от любви, которая пережила саму себя. Такая любовь не умирает, она переходит в другое агрегатное состояние. В память. В молитву. В чистый лист.

май 2025 – май 2026

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны
_____________________________
Примечание: Цитирование разрешено с указанием автора и названия.
Коммерческое использование – по согласованию с автором.

картинка - ии

Читает Ирина Ашомко_ Мелодия _Blacksmith


Автобиографическое_Стихи Ольга Хворост
https://litset.ru/publ/14-1-0-25029

Умер художник во мне, не создав ни картины,
Там же погибла в мученьях сплошных балерина,
И пианистку, кем стать бы смогла непременно,
Я из себя проводила под марши Шопена.

Скульптор дал дуба и склеила ласты певица,
Фотомодель умудрилась во мне удавиться,
Дама-политик загнулась и, дальше по списку,
Ноги в коньках протянула во мне фигуристка.

В ящик актриса сыграла, все планы ломая,
А шахматистку в себе придушила сама я,
Лишь поэтесса с конкретно поехавшей крышей
Выжила, стерва, и пишет, и пишет и пишет...

Был час, когда солнце ложилось на палевый штоф обоев с той ленивой негой, какая водится лишь в домах, где поколениями не меняли ни обивку, ни воздух. Паркет под ногами скрипел, будто извинялся за лишнюю ступню, а хрусталь люстр отсвечивал старым, ещё дореволюционным блеском. Марья Львовна полулежала в вольтеровском кресле, похожая на состарившуюся камею: хрупкость линий, отстранённость профиля, вырезанного не для быта, а для созерцания. Она мешала травяной чай ложечкой из тяжёлого серебра. Тонкий, почти костяной звон был единственной музыкой, допустимой в её присутствии.

В этот Круг её родители входили не штурмом, а долгой, расчётливой осадой. Здесь людей не делили на богатых и бедных. Здесь делили на «своих» – тех, чьи фамилии звучат в советах директоров, и на «оказывающих услуги» – врачей, психологов, нотариусов, тех, кто приносит кофе и утешает. Дача, яхт-клуб, приём у частного банкира – всё было выстроено так, чтобы границы невидимых стен ощущались не разумом, а кожей. Даже молчание здесь было выдержано, как хорошее вино.

Лиза сидела напротив. Та самая Лиза, которую Круг когда-то прочил в жёны отпрыску нефтяной династии. Вместо этого – скандал, почти падение. Беременность. Муж. Фамилия простая, как столярный клей. Он сделал себя сам, развивал своё дело, но при этом успевал быть и опорой дома, и отцом: утром – переговоры, вечером – пирог, ночью – сказки дочке, а в выходные – чинить забор и смеяться так, что соседи думали, будто у него гостит духовой оркестр. В Кругу дышали беззвучно – и зятя туда не впустили. Даже на порог. Внуков приняли, зятя – нет. Не пригласили ни на юбилей дяди-банкира, ни даже на пасхальный ужин. Он остался за порогом, как человек, пришедший не по пропуску, а по любви.

– Вот, мам, смотри, – Лиза листала фотографии в телефоне с той уверенной грацией, с какой вела сложнейшие сделки в своём банке. Она и сейчас была лучшим специалистом, да только дома её ждали не графики котировок, а двое сыночков, лапочка-дочка и Он.
– Это Шарлемань. Видишь, какая холка? Порода – кровь. На выставке взяли кубок.

Мелькали снимки: дымчатые кошки, царственно возлежащие на честерфилдах; конь, похожий на ожившую бронзу; дети в вязаных жилетках. Марья Львовна щурилась близоруко, но очков не надела – созерцание идеального не требует коррекции. Она одобрительно кивала коню, кошкам, даже внукам (пошли в их породу, слава богу, тонкая кость, кувшинский лоб), но взгляд её, острый, как осколок саксонского сервиза, всё искал в колоде карточек кого-то ещё. И не находил.

– А это Пётр, – Лиза, заметив этот несытый, скользящий взгляд, чуть помедлила и пролистала дальше. На снимке сильные мужские руки, покрытые светлым пушком, – не руки кабинетного дельца, нет, руки человека, что сам месил бетон для первого цеха, – ловко лепили из пластилина динозавра. – А вот он, – улыбнулась дочь, показывая кадр, где муж, в фартуке и с мукой на щеке, смеётся во весь рот. – Пирог сам печёт. Шарлотка, как у бабушки, только лучше.

Ложечка в руке Марьи Львовны замерла. Лучше, чем у бабушки? Бабушка держала повара-француза. Это было святотатством, как если бы сторож заиграл на скрипке Страдивари лучше маэстро. Она перевела дух. Вспомнилась дача – заповедник приличий. Вспомнилось, как покойный Кульнев-старший однажды столкнулся в дверях гостиной с этим самым Петром. Тот привёз внуков и, вместо того чтобы испариться, как подобает персонажу без родословной, остался. Дышал он с каким-то недопустимым здоровьем. В Кругу так не дышали – здесь воздух экономно цедили сквозь зубы.
– Доченька, – голос матери прозвучал сухо, как шелест перебираемых облигаций. Ложечка вновь коснулась фарфора, выводя последнюю, финальную ноту.
– Я смотрю. Конь – экстерьер отменный. Дети – ангелы. Кошка – дымчатый бриллиант. И только одно я понять не могу.

Она взяла паузу, как опытный дирижёр перед роковым аккордом. Лиза подняла глаза, прекрасные, слегка тревожные.
– Да, только мужа ты непородистого взяла, – произнесла Марья Львовна, и слово повисло в воздухе, смешавшись с запахом трав и застарелого презрения. – И всё это, – она обвела ложечкой невидимый круг, включив в него и детей, и собак, и коня, и пирог, – всё это у тебя от него… дворянство какое-то новое, плебейское. С запахом сдобы.

Лиза не вздрогнула, не заплакала. Она сидела прямая, как струна, и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, которой когда-то сообщила им о беременности. В ней не было дерзости – была сила. Та сила, которой нет в фарфоре, а есть только в живом, глубоко пустившем корни в землю.

Она убрала телефон в сумку – в ту, из мягкой кожи, которую муж выбрал когда-то, ещё не зная, что делает это для будущей жены из банка.
– А я и не знала, что на любовь нужна родословная, – тихо ответила Лиза. – Наверное, мне забыли выдать метрику. А Пётр… он просто хороший человек. Новая порода. И она, представь, не вырождается.

За окном пошёл снег – не тот, что в кино, а настоящий, неровный, который ложится на всё без разбора: на паркет и на двор, на гербовые бумаги и на домашние фартуки. Породистость – не печать в паспорте. Это то, что остаётся, когда гаснет люстра. Мать всё мешала чай. Ложечка звякала о фарфор. И в этом звоне было столько тишины, что хватило бы на целую жизнь.

13-15.05.2026

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны
________________________________________________________________________
Примечание: Цитирование разрешено с указанием автора и названия.
Коммерческое использование – по согласованию с автором.

картинка - ии

Читает Ирина Ашомко_Beegie Adair - New York, New York

.


Маэстро Осень_Стихи Людмила_Кац
https://litgalaktika.ru/publ/13-1-0-7435

Блестит асфальт, пронзённый светом жёлтых фар,
Гоняет ветер опалённых листьев стаи,
A листья падают на мокрый тротуар
И перепуганными вихрями взлетают.

Во фраке чёрных туч, тревожно-грозовых,
Стоит над городом всклокоченный маэстро,
Он капельмейстер хора капель дождевых
И дирижёр большого струйного оркестра.

Воспоминаний беспощадный листопад
И безутешные осенние рыданья
Разбередили боль сомнений и утрат,
И по щекам ползут дождинки расставанья…

Сквозь тишину течёт нефритовый туман,
На белый шёлк – теней ложится океан,
И ветка чертит тушью иероглиф.
Морозный воздух звонок, как хрусталь,
Плывёт над полем в рисовую даль,
И птичий росчерк – вечности апокриф.

И сосны держат небо, как мечи,
Прозрачные от утренней свечи.
И каждый шаг – серебряная спица.
И ветер вяжет пряжу – белый снег –
Поверх следов, петель слагая бег,
Их ловит свет и не даёт пробиться
Тяжёлой тьме, скопившейся у ног,
Туда, где тлеет золотой песок.
И тишины густой плотнеют мифы.
И ты идёшь, невидим и ничей,
Сквозь бирюзовый гул и свет лучей.
Восходят из снегов немые скифы.

И снег идёт, не ведая преград,
Как будто белой вечности наряд
Надело мирозданье втихомолку.
Ты стал прозрачным, словно лунный свет,
Которого в помине больше нет,
И тишина звенит в ответ без толку.

Там, где туман нефритовый застыл,
И ветра вдох – как холод из могил,
Зимы мерцает белое свеченье.
Восходит тишина, как древний клир,
И ты – уже не странник и не мир,
А белого безмолвия теченье.

10.05.2026

Над зыбким полем белый пар плывёт,
сухой тростник зарю насквозь поёт,
и, ночь венчая, тени убывают.
Прозрачный месяц, тонок и высок,
кладет на сосны голубой мазок,
и ветви эту влагу выпивают.

Стоишь на грани утренней земли,
где звуки, как прожилки, пролегли
под хрупкой коркой дремлющего наста.
И каждая снежинка на весу
несёт сквозь бирюзовую росу
слепящий луч, рассеянный и частый.

И этот холод, эта звонь и тишь,
тончайший лёд, который раскрошишь
одним лишь вздохом или лёгким шагом,
тебя уводит в тот заветный край,
где длится января сквозной раздрай
над бесконечным снежным саркофагом.

И ты стоишь, вмещая целиком
и купол неба с лунным ободком,
и синий дым над крайнею избою.
И сердце замирает, как струна,
которую торжественно до дна
натягивает вечность пред собою.

И каждый шаг – как выдох в тишине,
и снег искрится в лунной белизне,
как будто поле дышит под ногами.
И ты идёшь, не ведая преград,
и тихий свет, не знающий утрат,
тебе ложится под ноги кругами.

И вот уже ни неба, ни земли,
лишь свет течёт, не ведая петли,
прозрачною, звенящей тишиною.
И ты плывёшь в целительном огне,
и нет тебя – есть пламя в вышине,
и мир поёт серебряной струною.

9-10.05.2026

Ты говоришь: «летим», и молча – ввысь… Туда, где звёзды то дрожат, то гаснут. Постой, замедлись. Пусть созреет высь, и заалеет неба красный галстук. Не нулевой, а сбитый набекрень меридиан дрожит в оконной раме. А за окном опять цветёт сирень.
Побудем рядом хрупкими мирами.

Что нам раненья? Соберём в ладонь осколки, перемешанные с глиной. Смотри: в груди мурлыкает огонь, дрожит тревога тонкой паутиной. Ты слышишь «дзинь»? То сердце о ребро ударилось, как о края стакана. Не шаг – а вдоха полное зеро, не холод смерти – выдоха нирвана.

Пусть говорит военный ритм и век «уже пора»… Но я шепчу: «останься». Ты знаешь, в мае выпадает снег: небесная, нетленная субстанция. Она не пух, она из молока, из пара тёплой печки, из круженья. Мы лёгкие, но не наверняка. И ждём душою тёплого прощенья.

И если воспарим, то над детьми, над лицами, не знавшими испуга, не тыщей небылиц,
а лишь людьми, бегущими по замкнутому кругу.

Смотри: уже плывёт земля под нами… Вернее, мы плывём поверх земли.
И фонари распахнутыми ртами беззвучное «вернитесь» принесли.

Не «дзинь», а «тинь» – синица в жесть ударит, напомнив: утро. Мая яркий свет. Тот самый миг, где ты не опоздаешь на главный из оставшихся ответ. И кто-то там, у печки, крошит хлеб свой для птиц, для нас – не всё ль тебе равно? Мы не «летим».
Мы попросту воскресли над всем, что было нам предречено.

И если завтра превратится в пепел, сегодня – будет тёплым и живым. Два сердца, два огня на тёмном небе. Побудь со мною другом боевым.

Гудит свеча у образов старинных, в окне весеннем вызревает день. А мы не духи. Мы – наполовину ещё земные. Но уже нигде не сыщешь легче, радостнее груза, чем этот миг, чем этот разговор.

«Лети», – кричит мне ветер из Союза прошедших зим. А я шепчу в упор: «Останься.
Здесь иным исходит светом, здесь хлеб и птицы, печка и ладонь.
И ангел спит, укрытый тёплым пледом. И мы с тобой – идущие в огонь».

Ответь мне. Пусть ответом будет зримый весенний день, дыхание в стекло.

Мы вместе здесь. Нас не убьют, любимый.
Теперь мы – на двоих одно крыло.

9.05.2026
картинка - ии

Проект: Путь Джонни Джокера. Задание 4

Мечта – странный орган. Вроде бы рудимент, как аппендикс: жить без него можно, но если воспалится – умираешь мучительно и долго. У меня воспалилась. Пять лет воспаления. Пять лет – это, знаете ли, не насморк.

Я хотел быть врачом. Нет, не так. Я хотел быть Тем Самым Врачом – который входит в палату, и детям перестаёт быть страшно. Который руками, вот этими самыми дрожащими от кофе пальцами, собирает сломанные судьбы, как конструктор. У меня были руки – вы бы видели… Отец говорил: «У тебя пальцы хирурга, но дрожат от избытка души. Это лечится практикой». Я поступил в медицинский. Я учил латынь по ночам, а днём сидел на парах и представлял, как буду создавать медицинскую технику – не просто протезы, а живые, тёплые, почти волшебные механизмы, которые вернут детям способность бегать, хватать, смеяться без боли. Я был счастлив.

А ещё я любил историю. С детства. И друг у меня был – одноклассник, назовём его... нет, не будем называть. Настоящее имя до сих пор застревает в горле рыбной костью. Мы с ним с пятого класса, сначала с классом, а потом вдвоём, ездили по деревням, по местам боёв, копались в земле, как два крота-идеалиста. Пыль, пот, комары, вечерний костёр, а в руках – ржавый осколок чьей-то судьбы. Счастье. Чистое, мальчишеское, беспримесное счастье.

[i]друг познаётся в беде говорят
но чаще бывает – в деньгах и наследстве
я друга познал не тогда, когда брат
он меня называл, а на следствии[/i]

Однажды – нам было по семнадцать с половиной – мы нашли револьвер. Ржавый, как совесть бюрократа, с полустёртым клеймом. Приятель загорелся: надо узнать, чей, откуда, какая система. Родители у него работали в полиции – он знал, как искать, кому писать. Мы выложили фото на форум. Нашёлся человек – коллекционер, эксперт. Рассказал про револьвер. Захотел купить.

Приятель договорился о продаже. А в день передачи – занемог. Температура, кашель, классика. Попросил меня: «Сходи ты. Деньги передашь, и всё». Я пошёл. Покупатель приехал на машине. Как потом выяснилось, в машине стояла видеоаппаратура, велась прямая передача – запись, камера, всё как полагается. Я отдал револьвер. Он передал деньги. Разошлись.

Через неделю за мной пришли.

Дальше – чистая орнитология. Бывает, знаете ли, такое: живёшь себе, учишь латынь, мечтаешь о медицинской технике для детей, а тут – бах. Прилетают три чёрных лебедя. Не те, что в балете, а те, что в уголовном кодексе. Лебединая статья. И состав: группа лиц по предварительному сговору. Звучит почти как музыкальный ансамбль. Квартет имени Испорченного Телефона.

Дело длилось пять лет. Пять. Лет.

Семья включилась сразу. Отец, мать – они боролись так, как борются только за жизнь. И был ещё один человек. Бывший военный прокурор. Из тех, кто прошёл 37-й год и вышел оттуда не с пустыми глазами, а с обострённым чувством реальности. Отец разыскал его через знакомых – цепочка: «Есть один дед, он понимает». Мы пришли к нему вдвоём. Маленькая квартира, старая мебель, на подоконнике – герань и папка с бумагами.

Отец сказал: «У сына дело. Серьёзное. Нужен совет».

Старик помолчал. Потом снял трубку телефона – старого, чёрного, с диском, – поднёс к уху и сказал в пространство:
– Алло. Нас слушают.

И положил трубку обратно. Повернулся к нам:
– Первое правило. Всегда исходите из этого. Вас слушают. Всегда. В кабинете следователя, в коридоре суда, в телефонной трубке, в собственной кухне. Не паранойя – статистика. Второе: в суде не надо быть умным. Надо быть никаким. Никакой – это безопасно. Умный раздражает. Глупый раздражает. Никакой – сливается со стеной. Говорите коротко. Пишите ещё короче. Каждое слово – как патрон. Не рассыпайте зря.

Он учил нас три часа. Как стоять, как садиться, в какой момент смотреть в глаза, а в какой – в стол. Я записывал в блокнот – тот самый, в клеёнчатой обложке, ещё с раскопок.

На прощание старик сказал:
– И помни: самое страшное – не приговор. Самое страшное, когда ты сам начинаешь верить, что виноват. Но это и есть поражение.

Мы вышли. Отец сказал: «Вот так. Сорок лет назад он сидел в очереди на расстрел. И вышел. Теперь ты понимаешь, у кого надо учиться».

что такое мама папа
знаю по себе, это то что очень
главное в судьбе

Родители приятеля, люди с погонами и связями, предложили пойти к их адвокату. Красиво, по-соседски. Мол, вместе попали, вместе и выходить. А приятель вёл себя странно. Очень странно. При каждой встрече – в коридоре суда, на очной ставке, в телефонном разговоре – настойчиво, почти ласково агитировал: «Признай вину. Давай признаем вместе – дадут меньше. Это же логично». Я смотрел на него и вспоминал слова старика: «Вас слушают». И молчал. И не признавал.

У нас был адвокат. Хороший. Не их, не общий – наш. Нанятый семьёй. Он придерживался другой точки зрения: «Не признавать. Бороться. Там состава нет. Это кусок ржавого металла, а не оружие». Мы бодались с системой. Экспертизы – одна за другой. Специалисты – один за другим. Обращения в вышестоящие инстанции – пачками, как письма на тот свет. Всё бесполезно.

И была ночь. Вернее, их было много – но эта запомнилась.

Мне приснилась рыба. Огромная щука с разинутой пастью, усаженной острыми, загнутыми внутрь зубами. Я скользил туда – не шёл, не падал, а именно втекал, как мысль в капкан. Голос звучал вязко и властно, утягивая в омут бездонной неизвестности. Смысл ускользал, слова теряли очертания. Каждый зуб – мгновение ошибки, трагической, нелепой, не моей. Душа ощущала лёгкое щекотание – это ещё не было больно. Это было страшнее. Дорога в один конец. Время растворилось и исчезло.

И вдруг – изнутри, не из пасти, а откуда-то из памяти, из сердца – ухнуло:
– Вернись... нисссь... нисссь...

Желание проснуться ударило как током. Резкий толчок назад. Попытка вырваться из зазеркалья. И в этот миг сотни сомнений впились в сознание – те самые зубы. Обжигающая боль. Кровавые волны захлёстывали экран восприятия.

Я проснулся. Сон, оставляя жгучие шрамы в душе, отпускал меня в реальность.

Утром я записал в блокнот: «Пасть – это приговор. Зубы – это месяцы и годы. А голос „вернись“ – это семья. Если слышишь его – ещё жив».

Приговор был вынесен. Мне – максимальный условный срок. Приятелю – в несколько раз меньше. За сотрудничество со следствием. Знаете, как это называется в медицинской терминологии? Некроз души. Отмирание ткани, несовместимое с жизнью.

Я ходил отмечаться несколько лет. Каждый месяц – подпись в журнале, кивок дежурному, скрип двери за спиной. Потом срок сократили по УДО. Но справка о судимости осталась. С ней нельзя работать в медицине. С детьми – особенно. Нельзя в юриспруденцию. Нельзя туда, где ты мог бы быть полезен. Нельзя ни мне, ни моим детям.

Мечта умерла не в зале суда. Она умирала долго – пять лет. Это как смотреть на затухающий огонь: сначала пламя, потом угли, потом пепел. А потом ты дуешь на пепел, надеясь, что вспыхнет, – и ничего.

Был один день. Я помню его до мельчайших деталей. Мы с отцом сидели в приёмной министра – с ходатайством, с бумагами, с последней надеждой. Очередь. Душно. Пахнет казённой краской и чужой усталостью. Мы перебирали бумаги – в сотый раз, просто чтобы занять руки. Фотографии револьвера. Крупный план. Ржавчина. Полустёртое клеймо.

Рядом сидела женщина. Невысокая, собранная, с руками, которые привыкли к точным движениям. Разговорились – она ждала приёма по своему вопросу. Чемпионка по стрельбе. Человек, который знает об оружии всё.

Она бросила взгляд на фото. Потом – ещё один. Потом взяла снимок в руки, прищурилась и сказала:
– Это что, шутка? Это же хлам. Даже на фото видно – его невозможно восстановить. За ЭТО судят?

Мы промолчали. А что тут скажешь? «Да, за это…».

Министр нас принял. Министр выслушал. Министр кивнул. И ничего не изменилось.

А через несколько лет после приговора я узнал правду. Случайно. Через общих знакомых. Приятель совершил реальное преступление за год до этой истории. Продал тот самый револьвер. Только не коллекционеру с форума, а кому-то ещё. Когда на него вышли – папа с погонами сделал то, что делают в таких случаях такие папы: предложил найти другого. И приятель нашёл. Привёл туда, где мы копали. Связал с покупателем – тот согласился сотрудничать за снижение срока. Я стал крайним. Я, который даже не знал, что у револьвера есть какая-то там вторая, теневая жизнь. И который просто хотел быть врачом.

А приятель через несколько лет застрелился. При странных обстоятельствах. У себя дома. Перед этим тяжело ранив из травмата свою девушку. Когда дверь вскрыли, всё было кончено.

И тогда я снова вспомнил старика. «Алло. Нас слушают». Он, прошедший 37-й, знал что-то такое, чего не знают следователи. Что-то про устройство мира. Про то, что каждое слово – патрон. И я, кажется, свои патроны не растратил.

Мечта умерла. Но знаете, что я вам скажу? Мёртвая мечта – это не пустота. Это гумус. Из неё растёт другое. Не такое красивое, не такое высокое, но живучее.

трудности были и будут и есть
понял я это ещё в колыбели
жить надо честно сейчас и здесь
чтобы потом ни о чём не жалели

Я не стал врачом. Но за эти пять лет узнал о себе и о людях больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я записывал в блокнот – не только факты и даты, но и то, что понял. Простыми словами. Для себя. Чтобы не забыть.

Трудности будут всегда – учитесь жить прямо сейчас, несмотря ни на что.

Это я записал в первый год, когда ещё верил, что всё вот-вот закончится. Не закончилось. Но запись осталась.

Человек взрослеет тогда, когда способен улыбнуться тому, кто ему сделал больно.

Это – после суда. Когда я встретил приятеля в коридоре и вдруг поймал себя на том, что не хочу его ударить. Просто смотрю – и улыбаюсь. Не ему. Себе. Тому себе, который выстоял.

Одно из самых главных правил жизни: не гонись за тем, что само уходит. Отпусти.

Это – про мечту. Про белую дверь в операционную, которая захлопнулась перед носом. Я долго бился в неё лбом. А потом разжал пальцы. И дверь перестала иметь значение.

будь добр к тому, кто груб с тобою
не потому что он хорош
а потому что ты не хочешь
стать отражением его

Это – про следователей, про судей, про конвоиров. Про всех, кто смотрел сквозь меня. Я здоровался. Благодарил. Не потому что они давали основания. А потому что я так решил.

Самый ценный подарок, который ты можешь преподнести кому-либо, – твоё время. Потому что ты отдаёшь то, что никогда не сможешь вернуть.

Это – про семью. Про отца с матерью, которые пять лет не жили своей жизнью, а жили моей бедой. Про адвоката, который тратил вечера на наши бумаги. Про старого военного, который три часа учил нас выживать. Они отдали мне время. А время – это и есть любовь. Самая честная валюта.

Я стал переводчиком с Неназываемого. Я слушаю тишину между словами. Я читаю судьбы по деревянным панелям старых трамваев. И белая линия на моём виске – это не шрам. Это шов. Которым я сам себя зашил, когда понял, что никто другой этого не сделает.

Руки у меня до сих пор гениальные. Просто теперь они держат не скальпель, а карандаш. И когда я провожу пальцами по старому дереву, я чувствую, как мир дышит. Этого, в общем-то, достаточно.

Откуда эти шрамы? Оттуда. Из тех лет. Из ржавого револьвера. Из трёх чёрных лебедей, прилетевших не из балета. Из слов чемпионки по стрельбе в приёмной министра. Из старого военного, который отвечал на звонки: «Алло. Нас слушают». Из пасти щуки, которая снилась мне в самую тёмную ночь. Из предательства. Из любви. Из борьбы, которая не закончилась победой, но и не стала поражением.

Мечта умерла. Да здравствует жизнь.

8.05.2026
Ирина Ашомко
картинка - ии

Я и Ты_Любви улетающий снег_1_Слова и промпт Ирина Ашомко_Исп Suno

I. Земля



Зачем, утопая в сиянии розовых зорь,
так быстро сгорают живые огни лепестков?
Их сладостный дым обращается в едкую соль.
И привкус потери у чистых лесных родников.
Ты выпила утро, как чашу густого вина,
где пенилась радость на донце небесного льда.
Но чаша разбита, и стала мутнее волна,
и в зеркале вод не узнать этот миг никогда.
Ни светлый бамбук, ни упругий седой тростничок
не скроют того, как глубоки морщины земли.
Ты помнишь цветы, заполнявшие звонкий сачок,
в который мы солнце поймать золотое смогли?
А нынче – лишь ветер, колючий песок пополам,
да белый, как иней, неласковый пух с тополей.
Мы строили замок, доверив его зеркалам, –
они разлетелись в осколки в молчании дней.
Зачем ароматные травы, дыша горячо,
сгорают быстрей расставания горького дня?
Я связанный корень тоски положу на плечо,
отчётливо помня о том, что сжигает меня.

II. За пределами

Музыка и исполнитель – всегда вместе, всегда порознь

.

Ты – не та, что уходит. Ты – та, что стоит на снегу до начала времён и не ждёт, что её возвратишь. Без тебя я лишь эхо печали на слёз берегу. Белоснежной пургой осыпается горькая тишь. Ты – молчание гор, обращённое в чистую дрожь. Ты не женщина даже – ты ветер мерцающих лун. Ты не боль, не надежда, не память, не призрак, не ложь.
Ты сам воздух, которым дышу, и молчанья цигун.

А в душе – только шэн, выдыхающий вечный покой, и эрху, что рыдает о жизни, что стала седой. Только ночь, где мы вместе лежим, словно небо с рекой. Только свет, где мы стали сгоревшей в полёте звездой. Там, дрожа, появился единственный подлинный звук, из которого время скрутило любви волокно. То, которым связало однажды спираль наших рук, а потом – разомкнуло навеки молчанья волной.

И останется танец. Зови его музыка снов. Поперёк обнажённого горла смычок проходит.
И становишься больше, чем неба всевечный покров. И рождается музыка нежная на восходе.

Уплывает к вершинам под солнца закатный желток. Где однажды дарован нам будет предвечный покой.

Я – ладони, забывшей о встрече, беззвучный хлопок.

Ты – дыхание шэна над самой высокой строкой.

III. Небо

Шэн замолчал – тишина стала слышнее любого признанья.
Протянул ладонь – поймал только тень от летящего снега.

Сквозь молчание камня, сквозь пепел истлевших бесед, сквозь туман, что ложится на плечи, как белый платок, я иду по воде, в ней дрожит наш последний рассвет.
Не вернуть, не коснуться губами… Любви лепесток… облетел. Лишь пульсирует кровь в древнем ритме земли, дышит тихая память, как тёплое море в тоске. Всё проходит однажды… И только в промёрзшей дали отпечаток стопы на нетронутом белом песке.

Я услышу тебя сквозь вселенскую звёздную тишь, но коснуться виска сотни тёмных веков не смогу. Ты проходишь, как ветер, сквозь высохший на берегу тростниковый заслон, где шуршит, надломившись, камыш. Я узнаю тебя по мерцанью в прозрачной росе, по тому, как беззвучно колышется полог ночной. Наши судьбы лежат меж грядущим и бывшим – струной, задевающей сердце, как шэн наших тихих бесед.

Но едва разомкнется холодный предутренний мрак. И по капле прольется в ладони густая заря. Я тебя отпускаю. И, больше ничем не коря, продолжаю смотреть, как рождается звёзд зодиак. Из мерцания тьмы в бесконечную светлую нить. Ни узора, ни имени, ни золотого тепла… Только рябь на воде, только отблеск былого крыла, потому что бессмертному нечего в смертном хранить.

Только в шелесте шэна, в серебряной дрожи эрху ты воскреснешь на миг и разгладишь морщины земли, чтобы я продолжал, даже если сказать не смогли то, что сказано было в прозрачном лебяжьем пуху. Этот путь не измерить шагами, длиной тишины. Не покрыть его золотом, шёлком, парчой не заткать. Он проложен меж сердцем и той стороной вышины, где способны лишь шэн и эрху о бессмертном рыдать.

Я иду. И не жду. И давно перестал понимать, кто из нас – отраженье, кто свет, кто дыханье, кто тьма. Но в потоке сливового снега наступит зима. И увижу себя. И себя не сумею узнать. Только музыка тоньше, чем волос, длиннее, чем век, только голос, всё тише во мне продолжая звучать, целовать будет нежно любви улетающий снег и на каждом соцветии верности ставить печать.

Потому что любовь – это шэн, выдыхающий свет, потому что разлука – эрху в океане из тьмы. И меж ними – мгновенье, что вечно, там времени нет. Только хрупкое «здесь», только лунно-щемящее «мы».

7-8.05.2026

картинка - ии

---

Автор выражает благодарность Тане (hunluan_xiannu) за вдохновение и очарован её стихотворением «В снегопаде луны».

Часть первая

Ключ провернулся в замке с дорогим, обволакивающим щелчком. Алексей замер на пороге, чувствуя, как на ладони испуганно дрожит крошечный комок шерсти. Трёхцветный котёнок, купленный «на счастье» час назад, мяукнул беззвучно, словно тоже ощущал торжественность момента.

Внизу, у подъезда с мраморными ступенями, ждали семья и дизайнер. Жена-красавица, двое детей – всё, как полагается в красивом жизненном сценарии. Но он поднимался один. Ритуал требовал уединения: заселение в квартиру с видом на Кремль не терпело суеты. Это был финиш. Самая долгоиграющая мечта, растянувшаяся на десятилетие ремонта с продумыванием каждой линии по фэн-шуй, должна была, наконец, накрыть его лавиной абсолютного счастья.

Он опустил котёнка на тёплый паркет. Тот смешно засеменил, скользя коготками по глянцу, и затерялся в лабиринте идеально расставленной мебели.

Сердце Алексея колотилось где-то в горле, когда он, не снимая обуви, прошёл через анфиладу комнат. Вот она, та самая гостиная. Панорамное окно от пола до потолка.

Он шагнул к стеклу, ожидая прилива восторга, того самого опьянения победой, ради которого жил последние пятнадцать лет. Внизу, как на ладони, в кроваво-золотых лучах заката, лежала Москва-река. Зубцы Кремля горели, словно угли, Москворецкий мост поблескивал чешуёй пробок. Вид был такой, что дух захватывало.

Дух действительно захватило. Но иначе.

Вместо эйфории в груди разлилась свинцовая, звенящая пустота. Такая густая, что он физически покачнулся. Стекло было совсем близко. Холодное, идеально вымытое. Алексей вдруг представил, как оно исчезает, как исчезает грань между ним и этой пропастью, наполненной ветром и закатным светом.

Тяга была почти сексуальной по своей силе. Не шагнуть, нет. Расправить плечи. Податься вперёд грудью. Вылететь навстречу тяжёлой реке, куполам, рыжему солнцу...

Неужели всё? Неужели эта пустота и есть финал?

Руки сами легли на холодную ручку окна. Мышцы напряглись. Он смотрел вниз и не чувствовал ни страха, ни сожаления – только чудовищную, космическую усталость и желание это прекратить.

И тут, словно ледяная вода за шиворот, в мозгу вспыхнула картинка.

Заводик на окраине. Ржавые фермы, птичий гомон и... маленькая фигурка человека на фоне серого неба. Его близнец. Пашка.

Они не общались двадцать лет. Сначала глупая ссора из-за наследства, потом – разные орбиты. Алексей строил империю комфорта и контроля, а Паша... Паша просто жил. Полгода назад он вдруг выкупил разорившийся заводик, чтобы, как говорили, открыть арт-пространство. А через неделю после сделки взобрался на самую высокую точку – старую водонапорную башню – и сиганул вниз головой.

Никто не мог понять. Все пожимали плечами: «Странный был... Всегда в себе... А ведь только стал собственником...»

Тогда Алексей тоже не понял. Посчитал брата слабаком, не выдержавшим груза ответственности.

Но сейчас, за секунду до того, как инерция тела увлекла бы его в пропасть, он всё понял. Кожей, нервами, внезапно обнажившимися до мяса.

Пашка, стоя на той башне, смотрел на свою только что обретённую мечту, которая оказалась пыльной декорацией. И его накрыло той же самой тишиной. Той же самой пустотой, что сейчас звенит в ушах Алексея. Они были близнецами не только по крови, но и по этой финальной, выжженной точке бытия. Только Пашка разогнался, а Алексей – смог затормозить, вцепившись в ручку окна до белых костяшек.

Он отшатнулся от стекла, как от огня. Дыхание било рваными рывками. Котёнок неслышно возник у его ног, потершись о штанину.

Алексей невидящим взглядом смотрел на Кремль, который больше не вызывал ничего, кроме тошноты. Брат-близнец, его зеркало, проделал этот путь на полгода раньше. И единственное, что сейчас отделяло Алексея от полёта, – это осознание того, что он, как всегда, просто опоздал за своим братом.
– Я понял тебя, Паш, – одними губами прошептал он, глядя на остывающее солнце. – Понял. Прости, что не понял тогда.

В кармане завибрировал телефон. Жена писала: «Ну что там? Подниматься? Мы замёрзли. Красивый вид?»

Алексей посмотрел на экран, потом на кота, который уже спал на его ботинке. Набрал воздух и медленно, будто выталкивал из-под пресса невидимый груз, выдавил из себя ответ: «Вид – то, что надо. Поднимайтесь».

Часть вторая

Nunquam felicitas eo quemquam extulit, ut non alio indigeret.
Никогда счастье не ставило человека на такую высоту,
чтобы он не нуждался в других /c/ Сенека

Утром он молча посадил котёнка в переноску. Не зная зачем. Просто чтобы не оставлять одного в этой пустоте.

Странное дело: в кабинет психолога вошёл с тем же чувством, с каким когда-то заезжал в мойку на новеньком «Мерседесе». Будто сейчас с него смоют грязь, подкрасят, отполируют – и он снова засверкает, снова станет... кем? Собственно, с этого вопроса всё и началось.

Психолог – немолодая женщина в смешных круглых очках, похожая на сову-альбиноса, – не стала спрашивать про Кремль, жену и бизнес. Спросила другое:
– Алексей, а что должно было произойти, когда вы подошли к окну? В идеальном сценарии?

Он запнулся. Слова застряли колючим комком. И тут – как удар током – он вспомнил разговор пятилетней давности. Ночная кухня, коньяк, друг детства Игорь с серым лицом и трясущимися руками.

Игорь тогда купил «Бентли». Единственный на весь город. Чёрный, лакированный зверь с кремовым салоном, пахнущим деньгами, властью и чем-то запредельным. Он ждал машину полгода, отслеживал контейнер в порту, не спал перед получением. И вот ключи в руке. Он садится в этот космический корабль, вжимает кнопку «старт», мотор оживает басовитым урчанием, он выезжает с парковки салона на городские улицы, ожидая... Ожидая, что мир рухнет к его ногам.
– И ничего не произошло, – повторил Игорь тогда, глядя на пьяного Алексея.
– В смысле?
– В прямом, Лёш. Ни-че-го. Светофор, пробка, баба какая-то на «зебре» ковыряет в носу. Я еду, а внутри – вакуум. Как будто я на «Логане» в булочную выехал. Меня накрыло ужасом: «И ЭТО ВСЁ?»

Игорь сидел на кремовой коже «Бентли», вцепившись в руль, и ждал – не магии, нет, – а хотя бы того, чтобы перестали потеть ладони. Не перестали. Он пошёл к психологу раньше Алексея. И на одной из сессий, разматывая клубок своей депрессии, вдруг увидел детскую картинку: двор, песочница, он – пухлый мальчик в нелепых очках, которого не брали играть в футбол. Девчонки смеялись, пацаны дразнили «жиртрестом». И внутри маленького толстячка свернулась невысказанная, жгучая фантазия-спасение: «Однажды я приеду на такой машине, что вы все ахнете. Все девочки упадут предо мной штабелями. Все мальчики захотят быть мной. И тогда, ТОГДА я стану лучшим. Меня полюбят. Меня наконец-то признают».

Психолог тогда спросила тихо, почти без интонации:
– Игорь, а когда вы в последний раз чувствовали это – «я пустое место»?

Игорь замер, не донеся стакан до рта. Рука дрогнула, кофе плеснулся на стол. Он хотел что-то возразить – и не смог. Потому что это «пустое место» жило в нём всегда. Просто он заставил его кремовой кожей, лакированным деревом, шестьюстами лошадиными силами. А оно всё равно дышало. Из каждого руля, из каждого салона, из каждого панорамного окна.

Алексей сидел в кресле психолога и видел себя. Сорок один год. Вид на Кремль. Трёхцветный котёнок на счастье. Та же песочница, те же невидимые слёзы. Только его фантазия была о другом: «Однажды я заберусь так высоко, что никто не сможет до меня дотянуться. Я буду смотреть на мир с вершины, и он, наконец, замолчит. Прекратит требовать, оценивать, сравнивать. И тогда наступит покой. Тогда я стану неуязвимым».

Квартира с видом на Кремль была не жильём. Это был бункер. Стеклянная крепость, в которую он загнал своего внутреннего мальчишку, так и не научившегося просить о помощи.

Психолог поправила очки и тихо сказала:
– Вы с братом купили билеты на один и тот же аттракцион, Алексей. Только он ждал, что завод сделает его значимым. Вы – что Кремль сделает вас счастливым. Но ни одна вершина не даёт любви. Она даёт только вид. А вид, как выяснилось, выдерживает не каждый.

Он смотрел в окно кабинета. Там не было Кремля. Там были старые тополя, детская площадка и песочница, в которой возились малыши. Впервые за много лет ему не хотелось ни лететь в эту пропасть, ни карабкаться вверх. Хотелось просто выдохнуть.

Телефон в кармане снова завибрировал. Жена. Те же слова: «Ну что? Ты где? Мы ждём».

Он посмотрел на экран и вдруг улыбнулся – первый раз за много месяцев не дежурной, не социальной, а какой-то забытой, детской улыбкой. Что-то внутри, зажатое сорок лет, чуть ослабило хватку. Совсем чуть-чуть. На один вдох.

Набрал ответ: «Выхожу. Чайник поставьте. Дома поговорим».

За окном пролетела ворона. Где-то смеялись дети. А он сидел и понимал: точка выдоха после всей этой гонки за высотой – не финал. Это момент, когда ты перестаёшь доказывать небу, что достоин стоять на вершине. И просто позволяешь себе быть. Не на высоте. Не в броне. Просто живым.

Котёнок, который всю сессию проспал в переноске у его ног, проснулся и требовательно мяукнул. Алексей наклонился, расстегнул молнию и взял тёплый комок в ладони.
– Ну что, мелкий, – сказал он, глядя в сонные зелёные глаза, – кажется, мы с тобой задержались на этой башне. Пора вниз.

Сделал ещё один глубокий вдох. И медленно, не торопясь, выдохнул.

Котёнок зевнул.

И это было самое правильное, что Алексей видел за весь день.

2017 – 2026

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны.

Проект: Путь Джонни Джокера. Задание 2



Знаете, что самое смешное?

Мой отец был психиатром. Настоящим. С халатом, с обходом, с особым чувством юмора – тем самым, которое приобретаешь, когда тридцать лет слушаешь про голоса в голове и пытаешься не засмеяться первым.

Он говорил:
– В нашем деле главное – вовремя захлопнуть историю болезни. Не свою.

И вот однажды он сам стал историей.

Как это вышло? Да элементарно. Плановый медосмотр. Комиссия. Заходит он в кабинет, а там – вчерашний интерн. Тот самый, которого отец когда-то учил отличать невроз от психоза. Интерн теперь важный, в очках, с печатью. Смотрит на отца и явно вспоминает все свои зачёты, которые еле сдал. Поднимает глаза:
– На что жалуетесь?
– На отсутствие жалоб.
Интерн задумчиво записывает: «Анозогнозия. Подозрение на латентную шизофрению».
Отец смеётся. А интерн ставит галочку: «Дурашливый аффект. Неадекватен».

Дальше – больше. Просят нарисовать круг. Отец рисует спираль – говорит, что реальность не замыкается. Просят назвать пословицу. Он выдаёт: «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда, если пруд – коллективное бессознательное, а рыбка – сублимация либидо».

Его просят подождать в коридоре.

В коридоре он ждал четыре часа. Сидел на деревянной скамейке, смотрел, как мимо везут каталку с кем-то, кто пел арию Фигаро через простыню. Отец подумал: «Хорошая акустика. Надо будет записать». И записал в блокнот:

В коридоре клиники длинном
Я сижу, как дурак, на скамье.
И в потоке мгновений рутинном
Размышляю о разном вранье...

Дописать не успел. Увезли.

Через час он уже сидел в палате с мягкими стенами. В своём же отделении. В той самой палате, куда вчера сам направил буйного бухгалтера, который считал себя амортизационной ведомостью. Коллеги заходили, качали головами:
– Ну ты, Пётр, попал.
– Я, – говорил он, – не попал. Я провожу клиническое наблюдение. Изнутри. Как антрополог, который решил пожить среди папуасов.
– Каких папуасов? – спросил санитар.
– Вот именно, – ответил отец.

Неделя в мягкой комнате. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Если вычесть сон, приёмы пищи и процедуры, остаётся примерно девяносто часов чистого абсурда. Он потом рассказывал – со вкусом, с деталями, как хороший стендап:
– Самое трудное – не пациенты. Пациенты – золото. Один доказывал, что состоит из антиматерии, и при каждой встрече со мной отскакивал к стене, чтобы не аннигилировать. Я его уважал. Он единственный соблюдал технику безопасности. Второй писал роман. На обоях. В рифму. Я прочитал две главы. Честно скажу – не хуже, чем в толстых журналах. Там был сюжет, там был герой, там была любовная линия между Наполеоном и медсестрой. Я бы издал. Третий – молчал. Это был самый здоровый человек в палате, и мы все понимали: он тут главный. Я пытался записаться к нему на приём. Он не брал.

А ещё был четвёртый. Он считал себя моим дипломом. Подходил, поправлял поля, делал пометки на полях моей пижамы. Говорил: «Ты пока сыроват, но тема раскрыта». Я с ним не спорил. Я действительно был сыроват.

Отец пытался объяснить завотделением, что он – врач. Завотделением понимающе кивал и увеличивал дозу.
– Понимаете, – говорил отец, – я здесь как коллега. Как профессионал. Я могу вести группу.
– Какую группу? – спрашивал завотделением.
– Кружок «Умелые руки». Будем вырезать субличности из картона.
Завотделением записал: «Бред изобретательства». И добавил ещё укол.

После укола отец лежал на кровати и сочинял:
Мне вкололи галоперидол –
Я теперь абсолютно не зол.
Тишина, тишина, тишина.
Пациентом я стал. Вот те на.

А потом сидел на кровати и думал:
«Вот она, главная психиатрическая истина. Не важно, что ты говоришь. Важно – кто записывает».

Ещё через день он освоился. Перестал доказывать, что он врач. Начал подыгрывать. На обходе говорил: «Я – проекция вашего профессионального выгорания. Лечите меня бережно, я хрупкий». Завотделением записывал: «Метафорическое мышление. Динамика положительная». Отец кивал: «Конечно, положительная. Я ж проекция».

На пятый день он уже вёл приём. Серьёзно. Пациенты выстроились в очередь. Он сидел на кровати в пижаме и консультировал. Одному сказал: «Вы не Наполеон, вы – реинкарнация Жозефины, просто с усами. Примите это». Тот заплакал от облегчения. Второму прописал компресс из тёплого полотенца и велел трижды в день повторять: «Я не антиматерия, я просто устал». Помогло.

Завотделением застукал его за консультацией. Постоял в дверях. Посмотрел. Записал: «Синдром миссионерства. Сохранение профессиональных навыков на фоне терапии». И ничего не сказал. Просто вышел.

Через неделю недоразумение разрешилось. Пришёл главврач, извинялся, жал руку. Интерна, конечно, не уволили.

Ему выписали выговор и отправили на переаттестацию. К отцу. Отец принял у него экзамен. Тот ответил на все вопросы. Кроме одного: «Чем отличается психиатр от пациента?» Интерн сказал: «Халатом». Отец вздохнул и поставил «удовлетворительно».

На работу отец вышел в понедельник. В том же халате. В то же отделение.

Но что-то изменилось.

Он стал по-другому смотреть на пациентов. Перестал говорить «больной» – говорил «собеседник». Перестал спрашивать «на что жалуетесь?» – спрашивал «что вам сегодня снилось?». Перестал назначать лишнее. Чаще молчал и слушал. Однажды выписал человека, который пятнадцать лет лежал с диагнозом «хроническое». Коллеги крутили пальцем у виска. А человек вышел за ворота, купил цветы и устроился работать в библиотеку. Пятнадцать лет он просто не хотел жить с женой. А жена не хотела жить без диагноза. Отец это понял. Потому что сам неделю был диагнозом.

И ещё он начал записывать в блокнот короткие четверостишия.

Я спросил его однажды:
– Пап, ты о чём там пишешь?
Он ответил:
– О том, что граница между нормой и безумием – не стена. Это дверь. И она открывается в обе стороны.

А потом записал вот что. Я нашёл этот листок уже после его смерти. Без даты. Без подписи. Всего четыре строки:

Я лечил чужие души
Тридцать лет, как заводной.
А свою – держал снаружи,
Чтоб не спутали с больной.

Вот, собственно, и всё.

Он так и жил – с душой снаружи, на вешалке у входа в отделение. А когда сам попал внутрь, оказалось, что там уютнее, чем снаружи.

Потому что снаружи – норма.
А норма – это когда все делают вид, что им не снятся мягкие стены.

Отец потом ещё не раз говорил, что та госпитализация была важна – для сверки часов. Чтобы не забывать, с какой стороны двери ты находишься.

Норма – это когда у тебя нет мягких стен.
Но это временно.
Проверено.
P.S. На фото – отец до той недели. Ещё врач. Ещё не знающий, что дверь открывается в обе стороны.

5.09.2026
Ирина Ашомко

картинка - ии

Приветствую Вас, леди и сеньоры!
Знакомы будем, дамы, господа!

Держу я прочно яблоко раздора на входе в зданье местного суда.
Пожму Вам руки, лапищи и ручки, открою к правосудью светлый путь. Оставьте здесь сомнений закорючки.
Фемида с Дике Вам откроют суть.

Я медный страж и знаю все секреты, но не болтаю лишнего вовек. Я вижу пот на лбах и крах диеты, и то, как врёт присяжный человек.
Смотрите, местный Цицерон карманный, кладёт мне в паз ладонь, как на алтарь. Его язык – как нож складной, обманный, а совесть – полинявший календарь.

Юстиция с закрытыми глазами лишь фактам внемлет. Верьте! Это так!

Рассудит споры между сторонами хрустящий Франклин – самый ценный факт! Фемида носит строгую повязку, но нюх её острее, чем у псов.
Она за километр чует ласку хрустящую, без всяких там весов.

Да будет правосудье справедливым!
В одной руке Фемида держит меч. В другой – весы для аргументов. Дива ждёт фактов, чтобы лишнее отсечь.

Я знаю цену истин, что из зала выносят победители порой. У них в бумагах правды очень мало, зато в конвертах – веский золотой.
Иные здесь крестились, в Бога веря, и руки тёрли мылом добела.
А после заседания у двери я ручки им вторично отрясла.

Поэтому лишь с чистыми руками войти возможно в здание суда.
Коснитесь ручки с яблоком раздора. И смело в зал входите, господа!

А если Ваши факты очень мАлы. Иль аргументы мизерно малЫ. Манжет моих наручники-овалы напоминают: есть и кандалы.

***

Я не всучу советов.
Железяка…

Но если б вдруг решила говорить – любой из вас, от клерка до вояки,
меня б пытался дверью придушить.

11.03.12 - 2013 - 2018
картинка - инет

Лия сыплет зёрна туда, где ад, где бурлит вода и вскипает пена. Я варю ей кофе. Она – в халат прячет боль разлуки и гладит вены. Я стою на плите, чую газ. И медь уж полвека скоро с огнём, но целая. Утром – на плиту, чтобы покипеть и согреть ей душу обледенелую.

Иногда заходит Ал: терпкий дым, смс-ки, ветер чужих вокзалов. Я варю им кофе – одно двоим, и слежу за пеной, чтоб не сбежала. Они пьют из чашки одной, смеясь, он кладёт ладонь на её запястье. Я на кухне главная в этот час. Медно-красный бог, что им варит счастье.

Но однажды он перестал гостить. Я не знаю, в чём там причина, право. И она лишь горькое стала пить, алкоголь и кофе мешая лавой.

Целый день то плачет у батарей, то крепчайший кофе заварит быстро. Вкус её сменился и стал острей. То молчит, то крикнет. Слова как выстрел.

Я не лезу в душу, я просто медь. В тот момент, когда обнимает пальцы обожжённой ручкой, могу согреть. Лишь шиплю и паром шепчу: «Останься. Поживи. Не надо. Он был дурак. Посмотри, как солнце в окне алеет».

Я варю надежду. Я просто так не сдаюсь. Плита подо мной стареет.

Я не знаю, будут ли здесь ещё разговоры, смех и любви этюды. Я варю ей утро. Варю ей всё, что велит она. Потому что чудо – это просто быть на чужой плите, даже если плачут и кофе горек. Ты попей, родная. Мгновенья те – разделю с тобой. И закат над морем.

И пока мы вместе на жизнь-плите, я варю – и время не стынет, греет. Мы с тобою держимся в темноте.

Ты жива – и медь на плите светлеет.

2025 - май 2026

картинка - ии
Истрия одной любви. Story love.
Эдгар Туниянц

А я сижу и думаю: зачем нам холода в конце весенней пьесы?
Сосед опять пророчит интересы теплоцентрали и вагон проблем: что город заморозят к декабрю. Но я не верю. Я смотрю на пламя.
Во сне котёнок шевелит усами, мурча. А я судьбу благодарю за то, что научились просто жить, не выясняя, кто из нас главнее.
В шаль ночи май укутался сильнее, когда пошёл внезапно белый снег.

Он падал на цветущую сирень, на изумруды майские берёзы.
И на твои распущенные косы, которых не касалась дребедень летящих лет, спешащих под откос. Ты улыбнулась: «Помнишь, как в апреле мы встретились? И птицы зазвенели внутри, когда цветы ты мне принёс».

Я вспоминаю юные года: наш старый дом, черешню у калитки, твои смешные спутанные нитки на спицах – ты вязала мне тогда тот самый шарф, что жив до этих пор. Он пахнет нашей нежности годами, и столько зим провёл уютно с нами, храня наш мир и самый первый спор.

Мы в молодости верили в одно: что хватит сил, что справимся, что – вместе.
Что дети – это радость в каждом жесте, а счастье – путь вдвоём, а не кино.

Мы старость представляли, но она совсем не та. Она уютней, проще. Вот снег идёт на май, на дом, на рощи, а в нас живёт та первая весна.

Мы смотрим в май – там кружит белый пух, но он к утру растает, без сомненья.
Зима отступит. Будет потепленье. Весна вернёт свой пыл и цвет, и дух.
Споют нам птицы радостный сонет. И мы поймём, что жизни не перечим, что холода – лишь повод стать сердечней.
Всё остальное – суета-сует.

Уютно даже в снежную печаль двум полюсам, которые совпали. Никто не ждёт ни званий, ни медалей. Рука к руке – уютнее, чем сталь.
Мы стали мягче, искренней, теплей. Глаза – светлей, объятия – хмельнее.
Мы, как вино, с годами не стареем, лишь крепче чувства наши и родней.
Нам не страшны ни бури, ни года, ни коммунальный ад, ни чьи-то власти.
Ведь у любви – особые запчасти, она не подведёт нас никогда.

Сосед кричит, что рухнут этажи, что город не готов к таким напастям,
не думают о нас. Но вот – запястье твоё в моей руке. И в сердце – жизнь.
И значит, холодам нас не пробить. И снег сойдёт однажды и растает.
И внуки потихоньку подрастают, и старый кот мурлычет: «Будем жить».

Мы счастливы. По-своему. Вдвоём. У нас есть всё: и тапочки, и чайник,
и этот майский снег, что был нечаян, растаял и ушёл небытиём.
Года идут – и вновь поёт весна. И нежный свет ложится на ресницы.
И снова трелят за окошком птицы, а время шепчет: «Жизнь всего одна».

Она не вечна. Но она – твоя. Она идёт по венам, а не мимо.
И если рядом человек любимый, то не страшны капризы бытия.

Со мною – ты, над нами – вечный май,
И светятся любовью тихо лица,
И хочется ещё сильней влюбиться
В тебя и жизнь, хорошая моя.

2019 - май 2026

картинка - ии

Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград… © Сергей Орлов

Он умер не от пули. Он умер от холода. В грязи и тишине. В той страшной тишине, которая наступает после боя, когда уши закладывает, а сердце колотится уже без толку, потому что крови почти не осталось. Лежал в воронке от авиабомбы, на дне которой хлюпала жижа, и смотрел в небо.

Августовское небо над Крымом.

Дождь моросил с утра, мелкий, противный, липкий. А теперь, к вечеру, вроде перестал. И сквозь рваные тучи пробился луч: прощальный, жёлто-белый, совсем как дома, в горах, когда солнце садится за Куртатинское ущелье и золотит камни.

Тихо летел с небес, падал на камни сном.

Он зажмурился и сразу увидел отца. Асахмат сидит на крыльце, опершись на резную палку, и смотрит на дорогу. Мать Тассо месит тесто в доме: слышно, как стучит скалка по деревянной доске. Братья… Где братья? В поле. Все шестеро. Возвращаются вечером, уставшие, пропахшие сеном и конским потом. Он сам – Магомед – старший, широкий в плечах, смеётся громче всех. Махарбек с книгой под мышкой, он учитель, даже в поле читает. Хаджисмел молчит, курит, щурится на горы. Дзарахмет напевает что-то про девушку из соседнего аула: недавно женился, весь светится. Созырко тащит мешок картошки, ругается на Шамиля, который опять отлынивал. А Шамиль – тот самый, кадровый, в гимнастёрке даже дома – отмахивается: я, мол, своё отслужил, теперь вы за меня. И Хасанбек. Младший. Ещё мальчишка. Только-только усы пробились.

Всё началось в сорок первом. Ещё недавно он работал в поле. Сев только кончился, и земля пахла свежестью. Прибежал соседский мальчишка, крикнул: «Война! Немцы напали!» Вечером отец собрал всех за большим столом.
– Большая сила идёт на нашу землю, – сказал Асахмат, глядя на сыновей. – Чёрная туча закрыла небо. В такой час каждый мужчина берёт оружие. Пусть все семь уйдут защищать Родину, – сказал отец. – Такова наша судьба.

Магомед тогда подумал: «Судьба – это когда выбирают. А мы выбрали сами. Все».

Мать, Тассо, молчала. Обвела взглядом всех семерых. У неё не было слёз. Только руки дрожали, когда резала хлеб. Каждый кусок она перекрестила по-своему, по-осетински, шепнув: «Богом данное, Богом хранимое».

Магомед ушёл первым. Он был трактористом в колхозе «Красный горец» – первый в селе сел за рычаги. Перед отправкой сказал братьям:
– Я покажу дорогу. А вы идите следом. Только вернитесь. Хоть кто-нибудь вернитесь.

Он открыл глаза. Над воронкой низко летела птица. Какая-то серая, худая, осенняя. Неужели здесь, в Крыму, у самого моря, тоже бывают журавли? Он думал, они только в горах живут, на высоте, где снег не тает даже в июле. Мать рассказывала: журавли – это души воинов, которые не вернулись домой. Они превращаются в белых птиц и улетают на юг, к теплу, к вечной весне.
– Мама, – позвал одними губами. – Мама, я тоже превращусь? Только я не белый. Я в грязи. Весь в грязи. И в соли. Крымская земля пахнет морем и кровью.

Никто не ответил.

Вокруг была крымская земля: выжженная, солёная. Земля, на которой он, Магомед Газданов из горного аула Дзуарикау, умирал. Не за свою землю – за общую. За ту, что называется Родина. Где-то совсем рядом, за холмами, шумело Чёрное море. Он его так и не увидел. Только запах слышал: тяжёлый, солёный.

Попытался пошевелить ногами. Одна шевелилась. Второй не было. Или была, но не чувствовалась. Магомед не помнил, когда её оторвало в том самом последнем бою, когда они пошли в контратаку и немцы ударили из миномётов. Он бежал впереди, ничего не боясь – старший брат, пример для младших. Кричал «Ура!» вместе со всеми. И вдруг земля ушла из-под ног, и всё исчезло.

А потом была тишина.

Полежал ещё немного, собираясь с мыслями. Надо было решить: звать на помощь или не звать. Если позвать – немцы услышат. Он уже видел их днём. Они ходили по полю, добивали раненых. Некоторые стреляли издалека. Некоторые подходили близко и, ухмыляясь, перерезали горло штыком. Если не звать – никто не найдёт. Свои отошли на два километра. Пока они вернутся… если вернутся… будет поздно.
– Эй! – крикнул он тихо, почти шёпотом. – Эй, кто-нибудь!

Никого.

– Братцы… – уже громче. – Братцы, я здесь! Не бросайте!
Тишина. Только ветер шевелит пожухлую траву на краю воронки и доносит издалека солёный запах моря.

Он заплакал. Не от боли – её уже почти не было, ноги онемели, и живот тоже онемел, и грудь. От обиды. От того, что так глупо. От того, что мать ждёт, отец ждёт. Все шесть братьев воюют, а он, старший, должен был вернуться – привести всех домой.
– Прости, мама, – прошептал. – Не дождалась ты меня.

Магомед лежал в воронке и смотрел в серое, низкое небо. Ни солнца, ни луны – одни тучи.
– Мама, – прошептал он. – Ты там молись за меня. Я слышу тебя сердцем, молись.

Замолчал. Потом тихо добавил:
– И за братьев тоже. Всем нам нужны твои молитвы.
---
Тассо Газданова, мать семерых сыновей, не узнала, что Магомед погиб в Крыму. Она умерла в сорок втором после третьей похоронки. Ей сказали, что больше нет Хаджисмела, Махарбека, Дзарахмета. А о старшем она так и не узнала. До последней минуты верила: Магомед вернётся. Он же самый сильный, приведёт всех домой.
Как она молилась! Всё шептала что-то по-своему, по-осетински, обращаясь к солнцу и луне:
– Ты греешь моих сыновей? – спрашивала мать у солнца. – Помоги им.
– И ты помоги, – шептала луне.

Верила, что небесные светила слышат её. Может, и правда слышали. Только помочь не смогли.

А Магомед лежал в крымской воронке и обращался к тем же светилам. Но небо было низкое, серое, и ни солнца, ни луны не видно. Одни тучи.
– Мама, – повторил он. – Забери меня. Я хочу к тебе.
---
Холод подбирался всё ближе. Сначала он не замечал его: от страха и адреналина было жарко. Потом начал мелко дрожать. Потом дрожь прошла, и стало… никак. Ни холодно, ни тепло. Просто пусто.

Закрыл глаза и снова увидел дом.

Белым стал древний лес, белым стал старый дом.
Белым стал целый мир, где больше нет парней…

– Магомед! – окликнул его знакомый голос. – Ты чего спишь? Пора в поле!

Он открыл глаза и увидел Шамиля. Брат стоял в своей довоенной гимнастёрке, без знаков различия – он тогда ещё не был лейтенантом, только что из учебки вернулся. Улыбался, протягивал руку.
– Шамиль? – изумился Магомед. – А ты… ты как здесь? Ты где?
– В Латвии, – кивнул Шамиль. – А ты где? В Крыму? Эх, брат, мелко плаваешь. Надо было со мной, на запад. Я бы тебя научил…
– Я старший, – усмехнулся Магомед. – Это ты у меня учись.
– Знаю. – Шамиль помрачнел. – И меня призвали. И всех призвали. Отец сказал: «Пусть все семь уйдут». Помнишь?
– Помню.
– А знаешь, сколько нас осталось?

Магомед не понял вопроса. Оглянулся – вокруг была не воронка, а их двор. Дом. Сакля с плоской крышей, сложенная из серого камня. Во дворе – куры, овцы, старый пёс Аракс. В углу – чинара, под которой они играли в детстве.
– Хасанбек? – позвал Магомед. – Махарбек? Хаджисмел?

Тишина. Только эхо в горах.

– Они уже там, – тихо сказал Шамиль. – Все. Кроме меня.
– То есть… я не понял. Ты живой?
– Пока да. Но скоро приду.
– А я?

Шамиль посмотрел на него долгим взглядом – тем самым, осетинским, тяжеловатым, от которого становится не по себе, даже когда смотришь на фотографию.
– А ты уже почти с ними, брат, – сказал он. – Держись. Скоро свидимся.

И исчез.
---
Магомед очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Подумал – немцы. Собрал последние силы, чтобы выплюнуть им в лицо что-то оскорбительное, по-русски, по-осетински, матом, каким только умел.
– Свои, свои! – услышал он. – Тише, хлопчик. Свои.

Над ним нависло лицо в грязи. Рожа, а не лицо. Но русское. И говорит по-русски, с украинским акцентом.
– Санитар, – представился мужик. – Ты живой? Глазами моргни.

Магомед моргнул.
– Один? – спросил санитар. – Ещё кто-то есть?

Магомед мотнул головой – не знаю.
– Ладно, сейчас тебя… – санитар оглядел его с ног и остановился. – Ох, мама моя. Ноги, брат, нет у тебя ноги.
– Знаю, – прошептал Магомед. – Вытащи только.

Санитар вытащил. Перевязал. Даже уколол чем-то, и сразу зашумело в голове и стало тепло. Потом поволок к дороге, где стояли санитарные повозки.
– Дотянешь? – спросил, запыхавшись. – До госпиталя, говорят, километров пять. Полевого.
– Дотяну, – ответил Магомед. – Мне не привыкать. В горах знаешь сколько я…

Не договорил. Потерял сознание.

Очнулся в палатке. Белый брезент, запах карболки, стоны. Рядом – медсестра, молоденькая, русская или украинка – не разобрать. Она меняла ему повязку, и руки у неё дрожали.
– Доктор сказал, выкарабкаешься, – солгала она.
– Не ври, – попросил Магомед. – Скажи как есть.

Медсестра отвела глаза.
– Гангрена, – сказала она шёпотом. – Началась. Мы не успели. Прости.

Он хотел закричать – не от боли, от ярости. Умереть после того, как вытащили, это что за издевательство? Лучше бы в воронке. Лучше бы сразу. Но крик не получился – только хрип вырвался, сухой, как прошлогодняя трава.
– Ты не плачь, – сказала медсестра. – Ты герой. Ты воевал.
– Герои не умирают в грязных палатках от заражения крови, – возразил он. – Герои умирают в атаке. С криком «Ура!». Или на руках у любимой. Или…
– Или, – перебила медсестра строго. – Или вот так. Война не выбирает. Войне всё равно.
– А что ей не всё равно?
– Ничего. Поэтому она и война.

Он замолчал. Подумал. Потом спросил:
– Как тебя зовут?
– Катя.
– Катя, запиши. Если я сейчас умру – напиши письмо. В Дзуарикау. Это в Северной Осетии. Алагирский район. Скажи, что я не сдался. Скажи, что я… что я был солдатом. Без званий и наград. Просто солдатом.

Катя заплакала. Кивнула.

– И ещё, – добавил он. – Если когда-нибудь поедешь через наше село – посмотри на журавлей. Семь белых птиц. Это мы. Все семь братьев. Меня, может, не найдут никогда – пропал без вести. Но я там. Я среди них.

Он говорил правду. И ещё не знал, что в шестьдесят третьем, через двадцать лет после его смерти, поставят памятник. Что скульптор Сергей Санакоев вылепит скорбящую мать, которая не дожила до мира, и семь журавлей, улетающих в небо. Что Расул Гамзатов, дагестанский поэт, увидит этот памятник и напишет «Журавлей» – тех самых, которых споёт Марк Бернес и вся страна.

Он не знал ничего этого. Знал только, что холод поднимается от ступней – от той ноги, которой уже не было, – к животу, к сердцу. Что тьма застилает глаза. И что где-то там, за этой тьмой, стоят его братья. Все шестеро.
– Катя, – сказал он уже почти без голоса. – А сейчас какой месяц?
– Август.
– А число?
– Двадцатое, кажется. Сорок третий год.
– Август сорок третьего, – повторил он. – А до Победы ещё далеко?

Катя не знала, что ответить. Два года войны уже прошло. Сколько ещё будет – никто не знал.
– Далеко, – прошептала она.
Он еле заметно покачал головой. Чувствовал, как сворачивается холод внутри, как затихает сердце, будто старый конь, который надышался и ложится.
– Значит, я не доживу.
– Не говори так…
– А я и не говорю. Я констатирую факт.

Он улыбнулся. Удивительно, но в этот момент он не боялся. Вообще ничего не боялся. Только было жалко, что никогда не увидит, как мать стряпает осетинские пироги с сыром, как отец сидит на крыльце с палкой, как братья возвращаются с поля. Все семеро. Вместе.
– Послушай осетинскую молитву, – попросил Катю. – Я научу. Повторяй за мной.
– Я не пойму…
– Не надо понимать. Просто слушай.

Закрыл глаза и заговорил на родном языке. Тихо, напевно, как учила мать в детстве. Просил у Бога прощения. Просил защитить братьев. Просил, чтобы ему постелили дорогу в Дзæнæт – в рай, где горы ещё выше, а снег ещё белее.

Слова кончились. Открыл глаза – в палате было сумрачно, горели коптилки. Катя держала его за руку и плакала.
– Послушай, – сказал он уже почти без звука. – Есть у нас обычай. Когда человек уходит, ему кладут в руку дорожные деньги, а под голову – хмель, чтобы легко было на том свете. У меня ничего нет. Только шинель.
– А я положу, – всхлипнула Катя. – Найду. И хмель, и деньги. Всё найду.
– И воду, – добавил он. – На поминках… воду. Главное – воду. Она дороже всего. Горную. Нашу.

Катя кивнула, хотя не поняла ни слова про горную воду. Для неё вся вода была просто вода.

А он уже не видел её. Видел Куртатинское ущелье, каменные склепы предков у реки Фиагдон, где ветер поёт по-своему, по-осетински, и где его место – среди тех, кто ушёл раньше.

Под потолком, там, где брезент слабо колыхался от ветра, ему померещились белые птицы. Семь. Журавли. Они парили в воздухе, совсем низко, почти касаясь крыльями его лица.
– Мама, – прошептал он. – Я лечу.

И закрыл глаза навсегда.

Катя посидела рядом ещё несколько минут. Потом встала, вышла из палатки и долго смотрела на небо. Оно было низким, серым, августовским. Где-то за холмами шумело море. И ни одного журавля.
– Не успели, – сказала она кому-то невидимому. – Улетели без него.

Но она ошиблась. Он успел.

К тем, что оплакал дождь, вмиг превратившись в снег.

---

ПОМЕТКА О ГИБЕЛИ

Магомед (Махомат) Асахметович Газданов, 1909 года рождения, уроженец села Дзуарикау Северо-Осетинской АССР, старший из семи братьев Газдановых. Призван в 1941 году. Пропал без вести в августе 1943 года в боях за освобождение Крыма. Тело не найдено. Потомства не оставил. Не дожил до Дня Победы 1 год 8 месяцев и 14 дней.

Его братья:

Хасанбек Газданов (1921–1941) – младший, пропал без вести в Запорожской области.
Махарбек Газданов (1911–1941) – погиб при обороне Москвы.
Хаджисмел Газданов (1913–1942) – погиб при обороне Севастополя.
Дзарахмет Газданов (1916–1942) – погиб под Новороссийском, оставил дочь.
Созырко Газданов (1918–1942) – погиб под Киевом.
Шамиль Газданов (1924–1944) – гвардии лейтенант, погиб в Латвии.

Мать Тассо Газданова умерла в 1942 году после получения третьей похоронки. Отец Асахмат Газданов дожил до Победы. Ждал. Не тех, кто вернётся – он уже знал, что никто не вернётся. Ждал последней вести. И когда в мае 1945 увидел, что по улице идут старейшины в чёрных черкесках, понял всё без слов. Старики несли похоронку на Шамиля… Сердце Асахмата разорвалось раньше, чем старейшины переступили порог.

Вот так и остался род Газдановых на земле только в памяти.

В 1963 году у въезда в село Дзуарикау установлен памятник работы скульптора С.П. Санакоева: скорбящая мать и семь белых журавлей. По одной из версий, этот памятник вдохновил Расула Гамзатова на стихотворение «Журавли».

20.04.2026 - 01.05.2026

.
.
.
На фото - памятник братьям Газдановым
Семь журавлей. Семь родных братьев из Северной Осетии, которых не дождались мать и отец с Великой Отечественной Войны. Магомед, Махарбек, Хаджисмел, Дзарахмет, Созырко, Шамиль, Хасанбек Газдановы — они погибли во время войны, как и их отец и мать не выдержав известий о смерти их детей.

Памятное_Стихи Баргузин и Ирина Ашомко_Читает Ирина Ашомко_Мелодия Ян Френкель
https://www.chitalnya.ru/work/3967041/

Фоновая мелодия Ян Френкель_­https://pinkamuz.pro/search/минус журавли

Апрель в Нижнем – время тихой лжи. Утром солнце золотило лужи так щедро, что фонари на Большой Покровской отражались в них расплавленными монетами. Нина Ивановна, бывшая учительница, а ныне просто Нина, вышла из дома в лёгком пальто, уверенная, что весна наконец-то взяла своё. В кроссовках было сухо, в душе – смутно. Она шла к психологу. Не потому, что верила в психотерапию как в панацею, а потому, что молчание в доме стало плотным, как кисель, и в нём можно было утонуть.

Муж. Степаныч. Генерал. Преподаёт в военном училище науку «жить по уставу». Дома устав дал сбой из-за невыключенного чайника. Она забыла, он сказал, что это «халатность, граничащая с диверсией», она ответила, что «погоны ему плечи трут, раз он чайник от кипятильника не отличает». И понеслось.

А ведь когда-то у них был ритуал. Он заваривал, она разливала по чашкам. Он читал ей вслух сводки новостей, ворча на политику, она вязала, ворча на его ворчание. Это называлось просто: «вечерний чай». Теперь же чайник сиротливо стоял на плите – ничейный, холодный, словно памятник бывшему теплу. Детей не вышло. Сначала ждали, потом перестали ждать, а потом уже и ждать было некого.

В кабинете у психолога – женщина с глазами усталой мудрой черепахи – Нина Ивановна говорила, захлёбываясь. Про месяц арктического молчания, про генеральские погоны Степаныча, про то, как они, два взрослых человека, устроили холодную войну, в которой обледенели даже ручки кастрюль. Слова лились рекой, и она, увлечённая монологом, пропустила момент, когда за окном началось невероятное.

Снег.
Крупный, тяжёлый, словно кто-то наверху разорвал перину и вытряхнул всё содержимое прямо на апрельский Нижний.

Нина вышла на крыльцо и замерла. Мир больше не был апрельским. Лужи затянулись белой коркой, тротуары побелели, будто в канун Рождества, а люди шли в туфлях и весенних плащах, ловко переступая через сугробы. Такси не ловилось сорок минут. Экран телефона мигал, как сводка с фронта: «Аншлаг. Коэффициент 3.2». Поездка до дома стоила как ужин в хорошем ресторане.
– Ах так? – сказала Нина в мокрое небо. – Ну и пойду пешком. До метро пятнадцать минут. Не растаю.

И пошла.

Снег падал, не тая, белый и влажный, как забытый сон. Город выглядел сюрреалистично: жёлтая, слежавшаяся за зиму трава газонов вдруг стала похожа на нелепый праздничный торт, покрытый белой глазурью. Грязные бордюры превратились в сливочные холмы. У самого входа в подземку, под козырьком, где снег превратился в серую кашу, она увидела её.

Маленькую, мокрую, дрожащую. Мимо промчалась машина, колесо взметнуло фонтан ледяной грязи, и комочек шевельнулся. На шее – кожаный ошейник, шерсть сбилась в колтуны, левая лапа подвернута, и в глазах – такая беззащитная, почти человеческая мольба, что Нина остановилась.
– Господи, да ты ж совсем замёрзла, – вырвалось у неё, и от звука собственного голоса она вздрогнула. Месяц. Целый месяц этот звук жил только у неё внутри, свернувшись клубком боли.

Она подняла собаку аккуратно, вдохнула запах мокрой шерсти и холода, и понесла домой. В квартире, в ванной, под тёплой струёй, комочек превратился в болонку: смешную, с курносым носом и ушами, словно два листика пергамента. «Будешь Жужа», – решила Нина, намыливая лапки. И Жужа слушала. Не просто терпела воду, а именно слушала: поворачивала голову, моргала медленно, и в её чёрных глазах-бусинах читалось такое понимание, будто она не собака, а старый друг, который просто ждал, когда Нина наконец выдохнет. Вода в раковине, кажется, сама становилась прозрачнее, когда Жужа поднимала на неё взгляд. Снег за окном таял не на асфальте, а где-то глубоко внутри квартиры.

Объявление о пропаже повесила в подъезде, выложила в чаты. Никто не отозвался. Нина ходила к психологу, возвращалась домой в молчаливую крепость, где Степаныч, вернувшись с кафедры, сухо кивал, шёл на кухню и там сопел над чайником. Месяц молчания превратился в привычку, в ритуал, в бетонную стену, возведённую из гордости и страха первым попросить прощения.

Но теперь у неё была Жужа.

Она рассказывала ей всё: как психолог учила «я-сообщениям», как в военном училище снова ввели строевую подготовку для первокурсников, как она скучает по тому времени, когда они ещё спорили, а не играли в молчанку. Жужа лежала на коленях, вздыхала, и иногда, когда Нина замолкала, тихонько тыкалась влажным носом в ладонь. Словно говорила: «Продолжай. Я здесь». И Нина продолжала. Слова, давно застывшие в горле, оттаивали, как тот апрельский снег.

Однажды вечером Степаныч вошёл в гостиную. Домашний халат, знакомая осанка, взгляд, привычно скользнувший мимо жены к телевизору. Он сел в кресло, раскрыл газету. Жужа спрыгнула с колен Нины, подошла, села рядом и решительно положила подбородок на его тапок.

Степаныч замер. Поправил очки. Попытался отодвинуть ногу. Жужа не убрала голову. В этом движении было что-то неуставное, неподвластное военной логике.

– Ну ты даёшь, – буркнул он в газету. – Стратегический плацдарм захватываешь?
Жужа вздохнула. Тихо. Почти по-человечески.

Нина не отрывалась от вязания. Говорила будто в пустоту, но слова ложились точно в цель:
– Видишь, Жужа, генерал пришёл. Скоро и Степаныч вернётся. Настоящий. Не тот, что ходит по кухне, как тень. Он же смешной, знаешь. Любит, когда я читаю ему вслух. И злится, когда я сахар в кофе кладу. Говорит: «Это не напиток, это сироп от кашля». А сам пьёт. Просто потерялся где-то между погонами и чайником.

В комнате повисла тишина. Степаныч медленно сложил газету. Снял очки. Посмотрел на свои руки – большие, с въевшимся металлическим блеском от многолетней работы с указкой и мелом, – словно впервые их увидел. Потом поднялся, прошёл на кухню. Нина слышала, как звякнула крышка чайника, как зашумела вода. И только когда он вернулся, держа в руках две кружки – в одной чёрный как смоль кофе, в другой с двумя ложками сахара, так, как любила только она, – наконец заговорил. Голос дрогнул, но глаз он не отвёл.
– Прости, – сказал тихо. – Я дурак. Чайник… просто чайник. А ты… ты не крепость, чтобы брать тебя измором.
– Знаю, – улыбнулась Нина, принимая кружку. – Спасибо за кофе. И давай поговорим. Без устава.

Хозяева Жужи так и не нашлись. Но она нашла свою семью. Лежит теперь на диване, ровно посередине, и смотрит то на одного, то на другого.

***

Иногда для того, чтобы двое взрослых людей перестали обижаться на забытый чайник, нужно просто третье существо – мокрое, смешное и абсолютно ни в чём не виноватое. Она стала их переводчиком. С языка обид – на тихое «как ты?». С молчания – на простое «я скучал».

Любовь не уходит. Она просто прячется в лужах, под козырьками, в глазах одиноких собак. И ждёт, пока кто-то не скажет ей: «Пойдём домой».
Главное – не упустить момент, когда снег идёт в апреле. Значит, пора меняться.

Они смогли. Весна, настоящая, пришла позже. Когда на подоконнике расцвёл первый абутилон, а в квартире снова зазвучал смех. Жужа спала, свернувшись калачиком, и ей, наверное, снился тот самый апрель. Когда мир был белым, мокрым, нелепым и полным любви. И когда два человека, потерявшие друг друга в тишине, нашли дорогу назад – по лапам маленькой собаки, которая просто умела слушать и ждать.

22.04.2026
Ирина Ашомко
На острове Буяне | Литературный конкурс
Задание №9

картинка - ии

Дождь лил не просто долго: он лил с методичной, почти бухгалтерской настойчивостью, будто сводил дебет с кредитом чьих-то накопленных промахов. К утру ливнёвки, измученные вековой службой, сдали позиции: то тут, то там на асфальте распускались грязные кувшинки, а машины ползли, как сонные муравьи, облизывая друг друга фарами. Таксист, человек фаталистического склада, молчал и лишь изредка вздыхал, объезжая очередной апокалипсис.

Он выскочил у терминала за пятнадцать минут до закрытия регистрации. Стеклянная дверь поддалась не сразу – будто воздух внутри стал гуще. Когда влетел в зал – пустота. Тишина, какая бывает только в аэропортах между рейсами: звонкая, как натянутая струна.

Только одна девушка за стойкой перебирала бумаги. С тем сосредоточенным видом, с каким монахи пересчитывают чётки перед заутреней. В зале пахло мокрым пальто, остывшим кофе и электрической тревогой.

Он подбежал. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках.
– У меня бизнес-класс, – сказал он, пытаясь улыбнуться. Той самой улыбкой. Коронной. Которая раньше открывала любые двери, кабинеты, женские сердца и чужое терпение.

Она подняла глаза.

Не холодные. Не тёплые. Просто настоящие. В них не было места для его обаяния: ни живого огонька, ни случайной искры. Только усталость человека, который сотый раз за смену говорит «нет».
– Регистрация завершена. – Она взяла его паспорт. Просто так. Для порядка.

За стеклянной перегородкой, в тусклом свете перрона, автобус уже принимал счастливчиков. Он видел их затылки, плечи, чужие жизни, которые прямо сейчас улетали к его будущему. К сделке. К тому, ради чего он год собирал пазл из обломков собственной жизни. Развод. Крах конторы, которую строил десять лет. Депрессия – та самая, когда не встаёшь с дивана, потому что смысл вышел в магазин и не вернулся. Телефон психотерапевта, который дал друг, припечатав визитку к стене. Год разборок с самим собой. Год, когда он учился дышать заново. Параллельно – новый бизнес. С нуля.

И вот. Пазлы сложились. Блестящая идея. Команда. Первый серьёзный контракт. Партнёры из другой страны ждут. Сегодня.

Дальше была перепалка. Короткая, как выстрел в упор.

Он включил обаяние, но оно разбилось о её «правила» с глухим стуком, который слышал только он. Голос стал громче. Он пытался наехать – наткнулся на железобетонное, почти скучное:
– Я рекомендую вам остановиться. Иначе приглашу полицию.

Она смотрела на него без страха. Без злорадства. Просто – как на стену.

В ту минуту он ненавидел её той чистой, беспросветной ненавистью, какая бывает только у людей, которым нечего терять, кроме последней надежды. Преграда в чистом виде. Женщина в синем форменном пиджаке, чья профессия – ставить подножку в последний шаг.

Автобус уехал. Билета на ближайший рейс не было.

Он выхватил документы и буквально вылетел на улицу. Стеклянная дверь хлопнула так, что кто-то обернулся.

Достал сигарету. Руки дрожали мелкой, противной дрожью: не от холода, от бешенства и пустоты. Он ходил вдоль стеклянных стен. Шаг туда. Шаг обратно. Пять шагов. Ещё пять.

В голове всплыла фраза психотерапевта, до смешного простая: «Отпускай контроль. Дыши». Но дыхание сбивалось. Грудь сжималась. «Не цепляйся за то, что уже…» Год терапии рассыпался за секунду, как карточный домик под порывом ветра. Он снова был тем человеком. Тем, кто думает, что может зажать время ладонью. Сжать. Переломать костяшки, но не отпустить.

Ещё одна стена. Ещё одна дверь в лицо. Он считал шаги. Раз. Два. Счёт сбился. Не важно.

Самолёт взлетел. Он даже не смотрел вверх. Смотрел на лужу у своих ботинок, в которой дрожало отражение неба. Прошло несколько минут. Или полжизни – он не засекал.

А потом воздух изменился.

Не громко. Не резко. Сначала просто стало тише. Он поднял голову. Люди за стеклом замерли. Кто-то уронил телефон, тот звякнул об пол, но никто не нагнулся. Кто-то резко повернул голову к табло. Лица стали обеспокоенными, а через секунду белыми, как бумага на стойке регистрации.

Слово рядом с номером рейса не вспыхнуло красным. Оно просто исчезло. Заменилось другим. Коротким. Тяжёлым.

Диктор в динамиках произнёс это спокойно. Слишком спокойно. Так говорят, когда слова уже не имеют значения, потому что всё случилось.

Он зашёл в здание. Услышал.

Недалеко от взлётной полосы. Через несколько минут после взлёта. Самолёт разбился. Все пассажиры. Те самые счастливчики из автобуса.

Он стоял посреди зала, и вдруг понял, что дышит. Не тем воздухом, который заглатывал год – пропитанным отчётами, претензиями, страхом и бессонницей. Просто живым. Глупо. Ритмично. Как в первый день после того, как вылез из ямы.

Потом он медленно повернулся к стойке.

Она всё ещё сидела там. Лицо не изменилось, только пальцы чуть дрожали, когда она прижимала к груди папку. Та самая женщина. Но свет из матовых окон, ещё минуту назад резкий, как лезвие, теперь лёг на её плечо мягко, почти по-домашнему. И синяя форма уже не казалась мундиром преграды. Просто ткань. Просто человек, который не дал ему шагнуть в пустоту.

Он подошёл.

Колени согнулись сами. Не от пафоса. Не от театральности. А от того, что тело наконец перестало врать. Слеза, горячая и совершенно нелепая для мужчины его возраста, скатилась по щеке. Он не вытирал. Он стоял на коленях посреди аэропорта, и ему было всё равно, кто смотрит.

Она молча положила перед ним на стойку паспорт и неиспользованный посадочный. Бумага была чуть влажной от кондиционера.

Билет, который должен был стать билетом в небо, стал билетом в жизнь.

***

За окном дождь кончился. На асфальте осталась только лужа, ровная и тёмная, как стекло. В ней наконец отразилось небо.

С тех пор у него было много успешных сделок. Других рейсов. Других взлётов и посадок. Но дома, в старой рамке на полке, висел тот самый талон. Не как амулет. Как напоминание.

Он выучил тогда одну вещь, без которой все остальные контракты оказались бы просто цифрами на экране:

Не гонись за тем, что само уходит.

Отпусти.

2010 – апрель 2026

Эпизод ноль. Мотор заглох

Это случилось за месяц до первого звонка в дверь однокомнатной квартиры.

Зима. Трасса. Машина, вызванная с работы, чихнула и встала. Водитель полез под капот. Она вышла на обочину, укуталась в пальто, подняла руку.

«Скоро…» – подумала мечтательно, закрывая глаза. Море. Острова. Сегодня он вернётся из командировки. Она даже купила подарок: дорогой коньяк, тот самый, который он любил.
– Возьмёте двоих до метро? – знакомый баритон выдернул сознание в реальность.
– Садитесь быстрее!
– Поехали, Лиз!

Спустя мгновение рядом устроилась шатенка. Молодая. Профиль, от которого веет чужой, небрежной молодостью. Духи сладкие, почти приторные.

Она узнала голос раньше, чем повернула голову. Тот самый, что каждое утро шептал в трубку: «Учёба задержит. Не жди».
– Здравствуйте, – сказала она тихо, глядя в заиндевевшее стекло. – Вы к нему или от него?

Шатенка вздрогнула:
– Вы что – ясновидящая?!
– Нет. Я – его жена.
Шатенка замерла. Машина шла, словно по воде.

– Остановите здесь, – попросила она и вышла. – Я рассчитаюсь за двоих.

В тот же вечер, дрожащими пальцами, она набрала номер подруги и попросила координаты психотерапевта.

Иногда самый дорогой подарок – время, за которое не заплатили. А самый главный урок – улыбнуться тому, кто ушёл.

Эпизод первый. О том, что не было сказано

Она пришла не за советом. За собой.

Первая встреча прошла на одном выдохе. Паузы, слёзы, вопросы, повисшие в воздухе. Терапевт слушала, кивала, держала то самое пространство, где можно дышать без оглядки. Когда часы отбили конец часа, клиентка встала, поправила норку, улыбнулась уголками губ: «До среды». И ушла.

Только вечером, перемывая чашку, терапевт опомнилась: «Оплата?». Хотела позвонить. Решила: потом.

Потом наступило следующее «потом». Потом – ещё одно. Боль сменялась прорывом, прорыв – тишиной, в которой слова были не нужны. Счёт отступал, растворялся в доверии, в той невидимой нити, что тянули двое через лабиринт.

Так прошли все встречи. Запрос иссяк. Клиентка ушла – легче, прозрачнее. Изредка приходили смс-ки: «С Новым годом», «С весенним днём». Тепло. Искренне. Но ни разу – ни слова о долге.

Терапевт не напоминала. Но записалась к супервизору.
– Она не забыла, – неспешно проговорил коллега, размешивая ложечкой остывший чай. – Она получила двойное удовольствие: помощь и возможность не платить. Для её внутренней хозяйки это было… значимо.

Терапевт молчала. Потом кивнула, приняв урок.

Эпизод второй. Окно и выдох

Правило было твёрдым: в кабинете – не курить. Никому. Ни разу.

Но для неё – единственный раз за всю практику – терапевт сделала исключение. Внутренне, без объявления. Когда кабинет был снят, она сказала:
– Курите у окна. Но только так: пока дым идёт, говорите только о курении. О том, что чувствуете в эту минуту.

Цель была не в затяжке. Цель была в том, чтобы женщина, привыкшая глотать жизнь на скорости, наконец остановилась. Увидела себя. Получила шанс бросить не из запрета, а из осознания.

Сначала – «Беломор». Едкий, колючий, злой. Она щурилась и говорила о гневе. О подчинённых, что не слушают. О муже, что «учится» на её деньги.

Потом – тонкие, с фильтром. Голос стал ниже. Появились паузы, в которых дышало прошлое.

Потом пришла с трубкой. Вишнёвый табак. Терапевт, никогда не знавшая дыма, вдруг поймала себя на мысли: пахнет… как старое письмо.

А между встречами случилось иное. Задание было таким: написать историю жизни от руки. Рука не слушалась. Тогда, дома, в тишине квартиры, клиентка достала коньяк, старый магнитофон, трубку, позвала бассета – пса с ушами, как траурные ленты, и взглядом, понимающим всё без слов. Налила. Раскурила. Включила запись.

И, глядя в его тоскливые глаза, заговорила. О детстве. О том, как училась командовать. О страхе остановиться, потому что в остановке – пустота. И о той зимней дороге. И о заглохшем моторе.

Кассету прислала в конверте. Терапевт прослушала поздно вечером. И не спала до рассвета.

Вскоре клиентка перестала получать от курения удовольствие. Удивилась. Рассердилась. Пожала плечами. И бросила.

Развелась. Вынырнула из депрессии. И больше не подъезжала на чёрном «Мерседесе» к её кабинету.

Эпизод третий. Дым идёт вверх

На последней встрече она сидела прямо, поправляла манжету и вдруг сказала, не глядя:
– Я поняла одну вещь. Дым не врёт. Он всегда идёт вверх. Если ты обманываешь себя – петляет, душит, оседает на шторах. А если правда, поднимается ровно. Спокойно.

Терапевт не ответила. Только приоткрыла форточку.

После той встречи терапевт взяла для себя серию личных сессий. Разбираться уже не с клиенткой. С собой. С тем, где в её собственной жизни кончается милосердие и начинается страх назвать цену услуге. С тем, почему так трудно сказать человеку: «Заплати. Это не про деньги. Это про уважение к моему времени».

Взросление – это когда благодаришь не за деньги, а за боль.

И в этом, наверное, был главный итог. Не для клиентки. Для неё самой.

Эпилог. О том, что остаётся

Иногда терапевт смотрит на кассету в нижнем ящике стола. Не включает.
Не нужно.

Помнит: некоторые долги – не про рубли. Некоторые уроки – не про границы. Некоторые встречи – не про результат.
Они про то, как два человека, на время, стали зеркалами. И, отразив чужую боль, позволили себе стать чуть прозрачнее.

А деньги? Они приходят позже. В виде открытки. В виде тишины. В виде права самой выучить свои уроки. В виде опыта.

Долги, которые не отдают деньгами, возвращаются свободой.

А окно? Оно остаётся. Чтобы впускать воздух. И свет. И возможность – выдохнуть.

А дым… он всегда идёт вверх. Даже когда в комнате давно никто не курит.

2001 – апрель 2026

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны
________________________________________________________________________
Примечание: Цитирование разрешено с указанием автора и названия.
Коммерческое использование – по согласованию с автором.

картинка - ии

В девяностые институты не закрывали. Они просто растворялись, как таблетка аспирина в стакане с тёплой водой: шипели, пузырились, а потом оставалась лишь пустота и лёгкая горечь на языке.

Он был физиком-математиком, привыкшим к точности, к уравнениям, где неизвестное рано или поздно находилось. А жизнь предложила переменную, которую не выразить ни через интеграл, ни через матрицу.

Институт рассыпался, зарплата превратилась в воспоминание, а жена – владелица бутика меха – вдруг оказалась тем, кто держит небо над их двумя детьми. Небо было норковое, тяжёлое, но тёплое. И пока он искал работу, а она училась сводить дебет с кредитом, между ними нарастала тишина. Та самая, чеховская, когда люди сидят за одним столом, а между ними – уже целая вселенная недосказанности.

ЧАСТЬ I. НАКЛОН

Увидел он их случайно. У стеклянной витрины, где пахло дорогим ворсом и чужой уверенностью. Она и одноклассник – тот самый, что всю школу писал ей записки, которые она аккуратно складывала в коробку из-под конфет «Мишка на Севере».

Они наклонились друг к другу. Угол. Расстояние. Время контакта. Его мозг, привыкший к расчётам, мгновенно выдал результат: поцелуй. Вероятность – единица. Вывод: я ей больше не нужен.

В тот вечер он напился второй раз в жизни. Не от горя, а от арифметики.

Домой приполз. Дети ещё не спали. Жена стояла у зеркала, расчёсывала волосы. Он увидел её не как жену, а как доказательство своей несостоятельности.

Удар. Ещё. Синяки, как тёмные острова на карте, которую он сам же и перечеркнул. Дети разняли. Позвонили бабушке. Соседи вызвали милицию.

В участке она написала отказ. Сказала: «Не надо». Уехала в Москву лечиться. На полтора месяца. Детей отвезла к матери. Оплатила мужу курс у психолога, которая лет 8 назад помогла ей справиться с крутым поворотом на дороге семейной жизни.

Он ходил. Сидел на краешке кресла, говорил: «Вы готовы принимать то, что нельзя ни принять, ни оправдать?» Она кивала. Он уезжал.

По вечерам, когда тоска сжимала горло, как ледяная рука, садился в машину, давил на газ и летел по трассе. Десять километров от города. Разворот. Обратно. После этого можно было заснуть. Жил у матери. Слушал её вздохи. Чувствовал, как внутри что-то медленно отмирает. И медленно прорастает.

ЧАСТЬ II. ОЗЕРО

Осень под Нижним. Лес, ещё не облетевший, но уже знающий, что ему пора. Озеро нашлось случайно. Или не случайно. Он ездил туда десять дней подряд. Раздевался догола. Входил в воду. Холод – как правда.

Плывёт. Голова очищается. Тело вспоминает, что оно – не тюрьма, а просто оболочка.

Выходит. Одевается. Едет домой.

В тот день всё было так же. Приплыл обратно. На берегу – чужая машина. Две женщины, мужчина. Ставят палатку, готовят костёр. Вещи его – рядом с колесом. Ключи – в кармане пиджака. Метров двадцать. Осень.

Стоит в холодной воде. Понимает: иного выбора нет. Берёт всё своё мужское в руки. Идёт. Прямо. Не глядя по сторонам.

Оделся. Услышал голос за спиной:
– Добрый вечер.
Обернулся. Две улыбающиеся женщины. Одна говорит:
– У Люси сегодня день рождения. А она одна. Может, составите компанию? Тем более мы с вами уже… очень близко познакомились.

Он согласился. От растерянности. От неловкости. От того, что в девяностые люди ещё умели смеяться над абсурдом, не ломаясь.

Оказались инженеры. С завода. Пили. Шутили. Слушали Жванецкого и Высоцкого на кассете, которая зажёвывалась на третьем куплете. Он пил в третий раз в жизни. Первый – на свадьбе. Второй, когда решил, что жена изменила. Третий – сейчас. Напился до беспамятства.

Проснулся на Люсе. В классической позе. Называл её Линой.
Люся пыталась сбросить:
– Я вам не Лина!
Протрезвел мгновенно. Встал. Оделся. Пошёл к машине. Переплыл озеро. Поехал домой.

На сессии сказал психологу: «Теперь я понял, о чём вы. Можно телом быть в одном месте, а душой – в другом». Повторял, озадаченно: «Я же был с Линой. А не с Люсей. Как это могло произойти?»

После этого случая впервые смог работать с внутренними сопротивлениями. И смог, наконец, отпустить мать. Не физически – внутренне. Завершить сепарацию. Выдохнуть.

ЧАСТЬ III. ШОВ

После возвращения супруги они прошли курс семейного консультирования у той же женщины.
В итоге развелись. Тихо, по-взрослому, разделив книги по физике и шубы по сезонам. Ей понадобился год личной терапии, чтобы перестать вздрагивать от звука его ключей в замке. Чтобы научиться дышать в одной комнате, не задерживая воздух. Чтобы страх перестал командовать жестами.

Через два года снова расписались. Третий ребёнок. Не случайность. Выбор. Осознанный, шаг за шагом, как уравнение, которое решают не спеша, проверяя каждое действие.

В ЗАГСе, в кабинетике с облупленными зелёными стенами и пахнущим старым дерматином стулом, регистраторша, не отрывая глаз от журнала, спросила:
– Согласны?
Они переглянулись. Не через озеро, не через годы, а просто – как люди, которые уже знают ответ на вопрос, который задали не им.
– Да, – сказала она.
– Согласен, – сказал он.
Печать шлёпнула на развороте паспорта, как точка в предложении, которое писали десять лет. Регистраторша закрыла журнал. Дети переглянулись. Бабушка поправила воротник пальто. Никто ничего не добавил.

***

Никто из них не произнёс: «Я простила» или «Я изменился». Просто однажды утром она проснулась и поняла, что его шаги по коридору больше не заставляют её замирать. А он проснулся и понял, что тишина между ними – не пустота, а пространство. Они посмотрели друг на друга. И этого оказалось достаточно.

Всё остальное – не наша история, потому что в девяностые счастьем было просто не умереть по дороге. Иногда – не свернуть. Иногда – просто дойти. А иногда – вернуться к тому, от чего уходил, и молча повесить ключи на гвоздь.

Вот и всё. Точка. Озеро замёрзло.
А они - нет.

2005 – апрель 2026

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны
________________________________________________________________________
Примечание: Цитирование разрешено с указанием автора и названия.
Коммерческое использование – по согласованию с автором.

картинка - инет

(адресованные человечеству)

Дорогой человек с кофейными пятнами на халате (и все, кто читает через ваше плечо, пока вы ищете весеннюю куртку).

Это я – кот Борька. Пишу это письмо на клавиатуре вашего ноутбука, пока вы спите.

Вы вчера опять пришли в час ночи и пахли чужими абрикосами. Я всё чувствую. У меня нюх, как у шпиона.

Апрель наступил. И у меня есть, что вам сказать.

Тезис первый. О погоде.

Вы, люди, постоянно ноете. В марте вам холодно. В мае – жарко. А в апреле вы страдаете особо изощрённо: «то ли ещё надеть зимнее, то ли уже летнее». Я наблюдаю за этим двадцать минут каждый день, когда вы стоите перед открытым шкафом. За это время я мог бы сбросить стакан с тумбочки, облизать одно место и дважды передумать пить воду из миски.

Погода в апреле прекрасна. Окна можно открыть. С подоконника пахнет сыростью, прошлогодними листьями и той самой свободой, о которой вы пишете в своих неуклюжих стихах. Я высовываю нос на балкон и чувствую тридцать семь оттенков ветра. Вы же, вместо того чтобы просто стоять и дышать, лезете в «Яндекс.Погоду», которая, кстати, врёт даже чаще, чем вы себе в зеркале. Стыдно.

Абрикосы, кстати, зацветают под окном. Я не знаю, зачем они вам. Вы их даже не едите, просто смотрите и умиляетесь. Но я одобряю. Цветы – это красиво, хотя и несъедобно.

Тезис второй. О любви и котах.

Вы думаете, это вы в апреле влюбляетесь? Наивные. Это мы, коты, создаём поле. Я лично с трёх до половины четвёртого настраивал фоновую вибрацию мира: делал вид, что сплю, но на самом деле посылал импульсы хвостом. И каждое моё ленивое движение лапой – толчок в вашем сердце.

Мы поём, вы влюбляетесь. Простая физика.

Вы идёте по улице, слышите наш надрывный тенор, и вдруг вам кажется, что та девушка в светлом пальто – ваша судьба. Но это не судьба. Это я постарался. Сижу на крыше гаража и думаю: «Ну давай же, подойди к ней, скажи что-нибудь смешное. Я тут горло рву, между прочим».

И вы подходите. И говорите. И всё получается. А потом приходите домой, пахнете её духами, и я делаю вид, что мне всё равно. Трусь о ваши ноги не потому, что рад. А потому что проверяю: ну что, сработало? Да? Тогда дайте мне рыбы.
Ведь я между прочим выяснил: у неё дома пахнет абрикосовым вареньем, тишиной и нет других котов. Действуйте. Но сначала дайте рыбы.

Тезис третий. О космосе.

Я не был в космосе, потому что он открыт с другой стороны окна. Я пробовал туда голову просунуть – дует. Не понравилось.

Вы 12 апреля включаете телевизор и смотрите на чёрно-белого человека. А я в это время совершаю орбитальный манёвр с дивана на холодильник. Разница только в том, что у меня нет слова «Поехали!». Я говорю «Мряяяу» и лечу. Недалеко, зато с гарантией приземления на четыре лапы.

А вы забываете о главном: космос начинается здесь. На этом подоконнике. В этой форточке. В запахе мокрой земли, который затягивает в комнату, когда я головой открываю дверь балкона (да, я это умею, просто вы никогда не видели).

В апреле чудеса случаются каждые пять минут. Вы просто не замечаете, потому что уставились в экран.

А я замечаю. Я – кот. Моя работа – замечать.

Тезис четвёртый. О еде и смысле жизни.

В апреле у вас какая-то странная диета. Вы перестаёте есть жирное, начинаете пить зелёные соки, которые пахнут болотом, и объявляете «детокс». Это, я так понимаю, когда организм очищается от всего вкусного.

Мой детокс проще: лежать на подоконнике, пока солнце не прожарит шерсть.
В этом больше пользы, чем в ваших зелёных жижах. Я осознанно выбираю спать.

Смысл апреля, как я его вижу, очень прост: выжить до мая. Не сорваться. Не наделать глупостей. Потому что апрель – месяц глупостей. Это месяц, когда вы пишете бывшим, покупаете яркие носки и решаете начать бегать по утрам. (Спорим: не начнёте. Я готов лечь спать на ваши кроссовки прямо сейчас как на самое удобное место в квартире. Им тоже так веселее.)

Я, как ваш домашний философ, рекомендую: не надо бегать. Лягте на подоконник, подставьте живот солнцу и слушайте, как капает с крыш. В этом больше мудрости, чем во всех ваших курсах личностного роста, вместе взятых.

Тезис пятый, заключительный. О счастье.

Я старый кот. Мне уже много лет по вашим меркам (по моим – я бессмертен). Видел ваши апрельские слёзы в подушку, апрельские „всё сначала“, внезапные чемоданы у двери. И каждый раз вы думали, что это конец или начало. А это был просто апрель.

Волшебный месяц, когда ещё не жарко, но уже и не холодно. Когда воздух пьянит, а коты поют так, что хочется жить.

Я пишу вам это письмо, потому что скоро май. В мае я начну линять, и вы будете ругаться на шерсть. Но сейчас – апрель. И мы можем просто помолчать. Я лягу вам на колени. Вы будете гладить меня за ухом. За окном зацветут абрикосы. Обещание, которое можно будет потрогать.

Ракеты улетают в космос. А я приземляюсь вам на колени. Тёплые, тяжёлые. Просто откройте форточку. И зачем куда-то лететь, если всё уже здесь?

Сходите на рынок. Купите рыбы. И ещё – кошачьей мяты. Только не сушёную палочку. Свежий пучок. Мы это не жуём, мы в этом катаемся.

Рыбы – обязательно. Это не связано с апрелем, я просто хочу рыбы.

С балконной высоты и с чувством, что вы могли бы догадаться и сами,
Ваш кот Борька (в действительности меня зовут иначе, но вы не умеете произносить горловые щелчки и настоящего имени всё равно не выговорите).

Апрель, 2026 год.
Подоконник, юго-западная сторона.

картинка - ии

E Lucevan le Stelle
И звёзды сияли

Март был только по календарю. Сосульки днём плакали, а к вечеру замерзали снова. Снег лежал с января. Огромные, нетающие сугробы почернели у земли, сверху были припудрены снегом, как сахарной пудрой. И в этой пудре были рассыпаны песчинки солнца.

Солнце пряталось за тучами, но иногда выглядывало: вдруг, без предупреждения. И тогда всё менялось: сугробы загорались изнутри, воздух становился прозрачным, и даже серые стены гостиницы напротив начинали казаться тёплыми.

Гостиница – старая, советской постройки, облицованная мелкой плиткой. Перед ней – скверик. Летом здесь бьёт фонтанчик, тонкая струйка, вокруг него клумбы с петуньями и лавочки, на которых сидят мамы с колясками и пенсионерки с семечками. Сейчас – лавочки пустые, занесённые снегом по самые спинки. Только две расчищены: то ли дворник махнул метлой, то ли кто-то сел и просидел долго, оплавил снег своим теплом.

Она вышла из гостиницы. Здесь, в вестибюле, проходила городская конференция психологов. Шесть часов докладов, слайдов, кофе-брейков, чужих улыбок. Хотелось воздуха – не кондиционированного, а настоящего.
Села на лавочку, на расчищенный край. Снег под ней не скрипел, был влажный, тяжёлый. С проспекта доносился шум машин, но здесь, в скверике, было удивительно тихо.

Люди шли мимо: туда-сюда. К гостинице, от гостиницы, к рынку за проспектом, обратно. Сумки, пакеты, усталые лица. Никто не смотрел по сторонам. Все смотрели под ноги, потому что под снегом мог быть лёд.

Он сидел на соседней лавочке.

Она заметила его не сразу: слишком привычный силуэт для такого места. Человек в старой куртке с чужого плеча и вязаной шапке. Рядом на снегу стоял пакет. Обычный продуктовый пакет, из тех, что годами лежат на кухне стопочкой. В нём, завернутая в газету, угадывалась бутылка.

Он сидел неподвижно. Глаза закрыты. Может, спал, может, просто дремал, подставив лицо редкому солнцу.

Она скользнула по нему взглядом и уже хотела отвернуться – профессиональная привычка сканировать пространство сработала и отключилась, – но что-то задержало.

Несоответствие.
Слишком прямая спина для спящего. Слишком спокойное лицо для бездомного. Щетина, обветренная кожа, но линия губ – тонкая, с лёгкой насмешкой. Такая бывает у людей, которые привыкли думать, прежде чем говорить. И руки. Лежат на коленях раскрытыми ладонями вверх. Не просящими – принимающими.

Люди шли мимо. Никто не смотрел в его сторону. Мужчина с портфелем прошёл в полуметре, даже не повернув головы. Женщина с коляской обогнула лавочку по дуге, глядя в телефон. Не видели. Или не хотели видеть. Слишком привычно, слишком обычно, слишком часть пейзажа.

Солнце снова спряталось за тучу. Стало серо, холодно, обычно.
И вдруг выглянуло опять. Луч упал ему прямо на лицо: яркий, весенний, в котором уже чувствуется тепло, даже если мороз ещё держится.

Он открыл глаза.
Не сразу, будто просыпаясь. Посмотрел на солнце, на снег, на фонтан под снегом. И по лицу его пошло такое выражение, будто он увидел не замерзший скверик, а что-то другое. Далёкое. Своё.
Губы чуть приоткрылись.
И он запел.

Это не было громко. Чистый, глубокий баритон ровно полился в воздух и сделал его другим, будто упругим.
Это был не звук. Это было узнавание.

Голос хлынул не из глотки, а откуда-то из-под рёбер, из того места, где у человека хранится самое настоящее. Он пел арию. Он пел «E lucevan le stelle» из «Тоски». Он пел её негромко, будто для себя, будто пробуя: работает ли ещё, не отсохло ли, не забылось ли.

Язык, на котором он пел, был не итальянским даже, а языком той страны, где музыка заменяет слова. Пел про звёзды, которые сияли, про дверь, которая скрипнула, про поцелуй, который был и которого больше нет. Пел, глядя в одну точку перед собой, и в этой точке, наверное, сейчас сияли те самые звёзды, которых не видно за нижегородским смогом.

Люди шли мимо.
Кто-то ускорил шаг: вдруг пристанет, вдруг попросит. Кто-то, наоборот, чуть замедлился, но тут же нырнул в телефон: мало ли, неудобно смотреть на чужое. Молодая мама с коляской обогнула скамейку по широкой дуге, прикрывая ребёнка полой пальто: от ветра, от звука, от неизвестности.

Никто не слушал.
Или слушали, но не слышали. Шум проспекта поглощал его голос. Шины шуршали по мокрому асфальту, гудели автобусы, сигналили на перекрёстке. Для всех них это было просто частью городского гула. Только она слышала. Только для неё этот голос поднимался над землёй, над проходящими людьми, над серым снегом.

Она сидела в пяти метрах и боялась дышать. Слушала, как этот человек выводит мелодию, от которой у неё защипало в носу. Так поют люди, которых учили. У которых голос – не просто голос, а инструмент, поставленный на долгие годы. В котором – вся жизнь, вся боль, вся любовь. Казалось, что если шевельнётся, он остановится, и волшебство кончится, и останется просто человек с пакетом на скамейке.

Он пел минуту. Может, две. Солнце светило ему в лицо, и оно было прекрасным. Старым, усталым, обветренным – и прекрасным.

Арию прервали на середине.
К скамейке подошёл полицейский. Молодой, с усталым лицом.
– Мужчина, пройдёмте. Нельзя здесь сидеть. Распивать запрещено.
Голос у полицейского был ровный, без злости. Протокольный. Но смотрел он не на лицо. Не в глаза. Взгляд скользнул по куртке, по пакету, по бутылке в газете – как оценивают предмет, который стоит не на своём месте. Как смотрят на сумку, забытую в переходе. На вещь, которую нужно переместить. В этом взгляде не было человека – только нарушение, которое нужно устранить.

Певец замолчал не сразу. Он допел фразу – ту самую, про поцелуй и муку, – и только потом повернул голову.
– Я не распиваю, – сказал он тихо. – Я вспоминаю.
Голос обычный, будничный. Без следа только что звучавшего чуда.
– Вспоминать можно в другом месте. Вон там, – полицейский махнул рукой в сторону сквера через дорогу, где на скамейках сидели такие же, с пакетами и без.

Человек послушно встал. Взял пакет. Аккуратно, стараясь не задеть никого, пошёл в указанную сторону. Через три шага остановился, повернулся к полицейскому и отчётливо, с той же интонацией, с какой минуту назад пел Пуччини, сказал:
– Спасибо за службу. Берегите себя.
И пошёл дальше.

Полицейский проводил его взглядом, поправил наушник и побрёл к переходу. Лицо у него было странное. Как у человека, который только что видел что-то, чему нет объяснения, и решил об этом не думать – проще будет.

Она поднялась и пошла.
Не за ним – за собой. Ей вдруг стало необходимо увидеть, куда он пойдет. Что будет дальше.

Переход. Светофор. Машины, равнодушно шуршащие шинами по мокрому асфальту. Он перешёл дорогу, не оглядываясь, и вошел в скверик у рынка.

Она – следом, метрах в двадцати.
Скверик был маленький, запущенный. Летом здесь, наверное, торговали зеленью и грибами бабушки из деревни. Вон и лотки стоят, сложенные у забора. Сейчас лотки пустые, занесённые снегом. А лавочки – заняты.

Он сел на крайнюю. Рядом с ним тут же зашевелился мужчина в телогрейке, подвинулся, освобождая место. Другой, в ушанке с опущенными ушами, кивнул ему – как своему. Приняли.

Она села на лавочку напротив, у самого входа в скверик. Незаметно, краешком. Достала телефон, сделала вид, что читает.

Солнце снова вышло из-за тучи. Залило скверик тёплым, густым светом. Люди на лавочках зашевелились, подставили лица. Кто-то достал сигарету, кто-то просто закрыл глаза.

Он сидел и смотрел на рынок. На пустые лотки. На снег. На голубей, которые копошились у мусорки.

Потом рядом с ним на лавочку плюхнулся мужичок с красным лицом, явно уже «принявший».
– Слышь, – сказал он громко, на весь скверик. – А спой! Ты ж вчера пел – красиво. Спой, а?

Он повернулся к соседу. Посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл глаза на небо, на солнце, на голубей.
И покачал головой:
– Нет, – сказал тихо. – Солнца мало. Для песни нужно больше солнца.
Сосед обиженно засопел, но спорить не стал.

Она сидела и смотрела, как он снова закрыл глаза. Как лицо его разгладилось, стало спокойным. Он не пел – просто был. В этом скверике, на этой лавочке, среди таких же, как он, – и при этом отдельно. В своем мире, где для песни нужно больше солнца.

Она простояла на углу ещё минут десять. Потом зачем-то зашла в «Пятёрочку», купила батон нарезного, палку сервелата, пачку хорошего чая. «Ахмад», с бергамотом.

В сквере он сидел на другой скамейке, в компании двух таких же молчаливых мужчин. Никто не пел. Все смотрели в одну сторону, где за домами тлел закат.

Она подошла и положила пакет рядом с ним, на край скамейки.
– Чай заварите. Для тепла.

Он поднял голову. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, как вода в марте. Он долго смотрел на неё, потом на пакет. Потом его лицо дрогнуло, и он улыбнулся. Не благодарно, не подобострастно. Узнающе.
– Grazie, signora, – сказал он чётко, с каким-то старомодным выговором. – La ringrazio di cuore.

Сердечно благодарю.

Она кивнула и пошла прочь.

На выходе из сквера обернулась.
Он сидел с закрытыми глазами. Рядом на лавочке уже устраивался другой мужчина: с бутылкой, в грязной куртке, что-то бормотал себе под нос. Певец не реагировал. Он просто был. В своём мире, где для песни нужно больше солнца.

Снег пошёл снова. Крупный, липкий. Он медленно заметал следы на тропинке, края скамеек, пустой пакет из-под сервелата у её ног. Через минуту будет не понять, кто где сидел. Кто пел. Кто слушал.

Но она знала.

Шла мимо горящих окон и думала о том, что иногда человеку нужна не еда. Иногда ему нужно, чтобы хоть кто-то услышал, кто он есть на самом деле, пока он сам этого не забыл.

И о том, что болезнь забирает всё: имена, даты, лица близких. Но голос – если он был настоящим – остаётся до конца. Как последняя зажжённая свеча в пустом доме.

Сквер тонул в сумерках. Фонарь над лавочкой мигнул и загорелся тусклым жёлтым светом. Люди проходили мимо – туда-сюда, к рынку, от рынка. Никто не смотрел на скамейку. Никто не замедлил шаг. Будто никто здесь не был человеком.

18.03.2026

P/S. Документальная зарисовка

В кабинете было светло, пахло книгами и весной. С улицы доносился шум дождя – того самого, что почти всегда начинался, стоило лишь заговорить о настоящем. Психолог сидела в кресле и думала о том, что у человеческой боли нет дна. Иногда ей казалось: вот оно, дно. История про расстрелянных в подвале, про голод, про детей, проданных за мешок муки. Она выдыхала, закрывала папку и говорила себе: «Хуже не бывает».

Но жизнь, как опытный и жестокий режиссёр, каждый раз подкидывала новый сценарий. Трагедия оказывалась не в грохоте выстрелов, а в тишине кухни, где семья ужинает, не поднимая глаз. В этот раз в кабинет вошла именно такая тишина. Густая, как кисель. Тяжёлая, как свинец. В ней сидели трое: мужчина, женщина и мальчик, который смотрел в пол так, словно там была единственная твёрдая почва в этом мире.

Наследство

История этой семьи начиналась не с рождения, а с выживания. Прадедушка и прабабушка по линии мамы родились в семьях, где родители учились. Интеллигенция. Но их родители были признаны врагами народа и сгинули в лагере. От них осталось лишь письмо, чудом переправленное из зоны. В том письме, написанном карандашом на обрывке газеты, было всего несколько строк, которые запомнили наизусть: «Нас предал лучший друг семьи. Тот, кто клялся в верности. Позже его тоже предал другой. Берегите язык. Друзья опасны. Тело всегда должно быть готово к предательству и жить в спартанских условиях. Тогда есть шанс выжить, если упекут по доносу».

Бабушку мальчика забрали из детдома в шесть лет. Но не для нежности. В той семье много работали и мало говорили в принципе, а о чувствах – и подавно. Чувства были роскошью, которую не могли себе позволить. Роскошь привлекает внимание, а внимание – это донос. Воспитание было спартанским.

Мать мальчика, дочь этой бабушки, помнила себя у ворот детдома. Ей было двенадцать. Родители довезли её до детского дома с чемоданчиком со сменным бельём и набором необходимых вещей на первое время, оставили около входа и уехали, наблюдая издалека, как она будет себя вести. Тест на лояльность. Девочка какое-то время постояла у ограды. Зная, что этот город несправедлив, решила идти на вокзал, чтобы уехать из него. У неё были деньги, которые она сэкономила от маленькой суммы, что родители давали ей на еду в школу и на проезд. Она не ела, копила. Мечтала о побеге.

До вокзала шла пешком. Там её перехватили родители. После получения признания о том, что «она больше так не будет» и неукоснительно будет исполнять всё, о чём ей говорят, девочку привезли домой.

Она выучила урок: дом – место, где тебя проверяют. Любовь – награда за безупречное поведение. Проявлять боль – стыдно.

Эхо

На приём к психологу привели сына этой женщины. Она пришла с ним и с мужем. Их сын пришёл в этот мир с тем же самым чемоданчиком, только невидимым. Родители любили его. Боже, как они его любили! Хотели, чтобы он был сильным, выжил и не стал слабаком.

Они уже дважды возили его с вещами к детскому дому и оставляли там, надеясь, что тактика, проверенная поколениями, сработает. Ждали, что он испугается, оценит крышу над головой и станет послушным. Как будто любовь – это экзамен, который можно сдать через страх.

После первой поездки он какое-то время был послушным, вернее, казался. Выяснилось, что связался с дурной компанией, начал выпивать и курить. Нашёл тех, кто не спрашивал об оценках и поведении. Суррогаты тепла. После второй поездки начал сбегать из дома сам, и они попали в поле зрения комиссии по делам несовершеннолетних.

А внутри у него было пусто. У ребёнка появились мысли о бессмысленности жизни и её неценности. Зачем жить, если ты – проект, который можно закрыть? Зачем чувствовать, если чувства – слабость, за которую наказывают изгнанием?

На сессии он молчал, глядя в пол. Говорили родители. Они были в отчаянии. Не понимали, где дали сбой. Ведь метод сработал на них! Почему он не работает на сыне? В их голосах звенела та самая спартанская сталь, которая когда-то спасла прадеда, но теперь резала внука.

Психолог слушала и вдруг увидела: это не жестокость. Это отчаяние, замороженное в прямые спины. Это бабушка с чемоданчиком у ворот. Это прадедушкино письмо, въевшееся в подкорку. «Язык твой – враг твой». Эта фраза висела в воздухе невидимым плакатом.

Разговор без стен

Психолог предложила родителям поговорить отдельно. Мальчик вышел в коридор, к окну, за которым моросил дождь.

Они сели рядом, сцепив руки в замок. Ждали приговора.
Психолог молчала долго. Минуту. Две. Потом наклонилась вперёд, и свет лампы выхватил морщинки у глаз матери.
– Вы хорошие родители, – сказала она тихо. В её голосе не было лести, только констатация факта. – И вы ужасно напуганы. Расскажите, каково это – ждать от ребёнка того, чего вы ждали сами от своих родителей? Того, чего не дождались?

Женщина дёрнулась, будто от удара.
– Мы не… Мы хотели как лучше. Чтобы выжил. Чтобы не сломался. Меня мама учила: «Тело должно быть готово». И я его готовила.
– Спартанские условия, – кивнула психолог. – Чтобы выдержал, если упекут. Чтобы друг не предал. Чтобы язык молчал. Это очень тяжёлая ноша. Нести её одной, без поддержки невыносимо. Вы несли её с детства. И донесли.

Мужчина поднял глаза. В них плескалось что-то, похожее на благодарность, но сразу утонуло в недоверии.

Психолог говорила просто. Валидировала их страхи, удерживая две правды одновременно.
– Верно, что вы хотите спасти его от жизни, которая больнее, чем ваша?
– Да, – выдохнул отец.
– И верно, – продолжила психолог, глядя им в глаза, – что именно этот страх сейчас ломает его. В этой ситуации не «вы правы» или «вы виноваты». А «и то, и другое». Ваш гнев – броня. А броня нужна на войне, а дома душит. Вы его пугали детдомом, чтобы он ценил дом. А он поверил, что дом – это то, откуда выгоняют. И пошёл искать тепло на вокзал. Как ваша мама когда-то.
– Вы умеете терпеть. Вы умеете молчать. А теперь придётся научиться разговаривать. Не приказывать, а слышать. Особенно его боль. Даже если его боль кажется вам глупой. Для него она – лагерь.

Она сделала паузу, давая словам осесть.
– Вы воспитаны в системе, где выживание зависело от дисциплины. Где язык был врагом. Но мир изменился. Сейчас выживание зависит от умения быть в контакте. Ваш сын не в лагере. Ему не нужно экономить силы, важно учиться чувствовать. Для изменения поведения сына важно, чтобы между вами появилось единство позиции. Не в требовании послушания, а в принятии его боли. Чтобы дом мог стать местом, где тебя любят и принимают в первую очередь. И особенно – с твоей болью. Родителям важно научиться управлять своими чувствами. Не душить их, а признавать: «Да, мне страшно, но я не поведу себя как враг с тем, кого люблю». И это может стать дорожкой к выходу из сложившегося тупика и тяжёлой трансгенерационной динамики.

Пауза повисла тяжёлая, как одеяло из мокрой шерсти.
Женщина заплакала. Беззвучно. По-спартански. Но слёзы были горячие.
– Мы не умеем, – тихо сказала она. – Нас не учили.
– Я знаю, – кивнула психолог. – Но вы можете научиться. Ради себя и ради него. И ради той маленькой девочки у ворот детдома, которой до сих пор холодно.

Вокзал внутри

Следующая встреча была с мальчиком. Он сидел на том же кресле, но уже не сжавшись, а развалившись, демонстративно глядя в потолок.

Психолог молчала долго. Минуту. Две. Потом вдруг спросила:
– Страшно было на вокзале?

Он дёрнулся, маска безразличия сползла.
– Чего?
– Тогда, в первый раз. Когда родители уехали, а ты остался. У ворот. Холодно? Или просто тошно?

Он молчал. Глаза заблестели предательской влагой.
– Я не остался. Я пошёл, – буркнул он.
– Да, ты молодец. Не стал ждать, когда «заберут» или «решат». Ты решил сам. Это сильная стратегия. Только… куда идти, если все дороги ведут обратно к ним?

Мальчик сжался. Психолог увидела в нём ту самую бабушку, которая в шесть лет пошла пешком на вокзал, имея в кармане жалкие гроши на спасение. Только у бабушки не было выбора, а у этого мальчика выбор есть, просто он об этом ещё не знает.
– Знаешь, в чём главный подвох? – спросила она. – Они боятся, что тебя предадут. И поэтому предают первыми. Не со зла. Просто сами не знают, как это – просто любить. Их так не любили.
– А мне-то что? – в голосе мальчика звенела обида, готовая пролиться слезами. – Я им зачем нужен? Чтобы не опозорить?
– Ты им нужен, чтобы разорвать этот круг. Они привыкли бить болью, а ты – первый, кто может сказать: «Стоп». Вместе вы справитесь.

Они говорили о бессмысленности. О том, как это, когда внутри пустота. Психолог не убеждала его, что жизнь прекрасна. Просто была рядом, признавая его право на эту пустоту. Потому что иногда единственное лекарство – это когда кто-то садится рядом в эту пустоту и не пытается тебя сразу оттуда вытащить.

Мост через пропасть

Когда они вновь собрались втроём, это было похоже на встречу жителей разных планет. Муж и жена сидели ближе друг к другу, но между ними и сыном всё ещё зияла та же пропасть.
– Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, – сказала психолог. – Единство позиции – это не «все орём» или «все молчим». Это когда дом – место, где можно прийти с болью и тебя не пнут за это ногой.

Она предложила эксперимент. Простой, почти дурацкий.
Пусть каждый скажет, чего он боялся больше всего, когда сам был маленьким.

Мужчина долго молчал. Потом выдавил:
– Что отец не придёт с работы. Он мог задержаться. Я думал, его забрали.
Женщина сказала:
– Я боялась спать. Думала, если усну, проснусь опять у ворот с чемоданом.
Мальчик смотрел в пол.
– А я боялся, что вы правда не вернётесь. В тот раз. И обрадовался, что вы вернулись. А потом понял, что вы всё равно не со мной.

Тишина была такая, что слышно было, как тикают часы, отсчитывая секунды чужой, но такой похожей жизни.
– Вот она, ваша дорожка, – тихо сказала психолог. – Вы боялись одного и того же. Разными словами. Просто вы привыкли защищаться молчанием, а он – уходом. Но страх один.

Психолог просто переводила с языка боли на язык надежды. Говорила о том, что управлять своими чувствами – не значит их душить. Это значит признать: «Да, мне страшно. Но я не поведу себя как враг с тем, кого люблю».

Она не гарантировала быстрого счастья. Сказала, что им предстоит долгая стройка. Сносить старые, гнилые перегородки и возводить новые: тонкие, прозрачные, но прочные. Где не стыдно плакать, не страшно говорить и где никто никого не сдаёт «по малодушию».

Эпилог

Они ушли не сразу. Долго собирались, поправляли шарфы, словно броню. Немного смешно и трогательно, как это бывает у людей, которые впервые решили снять доспехи. Не взявшись за руки, не улыбаясь. Просто трое людей, которые впервые за долгое время шли в одну сторону, а не в разные. Мальчик выглядел просто ребёнком, а не «трудным подростком». Уходя, он оглянулся на витрину с мороженым в коридоре. Психолог перехватила его взгляд и чуть заметно кивнула. Иногда жизнь налаживается с маленького разрешения.

Психолог осталась одна. Подошла к окну. За окном дождь перестал, и мокрый асфальт блестел в огнях проезжающих машин. Ветер утих, и лист прилип к мокрому стеклу, будто просился внутрь, в тепло.

Она думала о том, что самое страшное – не лагерь и не предательство. Самое страшное, когда боль становится единственным языком в семье. И его передают по наследству, как драгоценность, забыв приложить инструкцию по применению.

Но ещё она думала о том, что иногда, в самой глубокой тьме, вдруг появляется надежда. Она приходит не в виде фанфар, а в виде усталого согласия попробовать ещё раз. В виде мужских костяшек, которые больше не сжаты в кулак. В виде мальчика, который, уходя, чуть задержался в дверях, будто проверяя, можно ли здесь оставить часть своей тоски.

Прадедушкино письмо, чудом уцелевшее в лагерной мгле, не звало к мести. Оно звало к жизни. И теперь, спустя десятилетия, его эхо долетело до этой маленькой комнаты, где трое учились говорить. Не врагам. Друг другу.

В мире, где предки выживали, пряча чувства в подпол, самое бунтарское, что можно сделать – позволить себе быть живым. Быть уязвимым и оставаться вместе – особенно когда вместе быть невыносимо трудно.

Она выключила свет. В темноте кабинета осталось ощущение, что где-то там, в обычной квартире, между холодильником и диваном, только что треснула ледяная корка. И сквозь неё, робко, как первый росток, пробивалось тепло.

Это было не самое страшное, что может случиться с людьми. Это было начало того, как они перестают быть врагами друг для друга.

апрель 2025 - март 2026

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны

картинка - ии